Константа

Июнь оказывается не бесконечным: когда Арсений идет на первый экзамен в конце мая, все представляется в таком блекло-сером оттенке, будто вокруг ничего не цветет, не распускается яркими цветами и зелеными листьями, но внезапно он обнаруживает себя сидящим рано утром на кровати и обновляющим сайт с результатами. Внезапно — заполняющим заявления для поступления в вуз, и так же внезапно — выходящим из института с файлом, полным запасных копий и оригиналов документов. В лицо дует теплый ветер, солнце врезается в высокие здания университетского городка, и Арсений быстро шагает вдоль тротуара, не осознавая, что, все, школьная жизнь окончательно подошла к концу, до которого он уже и не думал дойти: все эти одиннадцать лет в голове крутилось неверие, что он вообще может не учиться в школе, что, вау, это не навсегда, а там — после выдачи аттестатов, забранных документов, десятков фотографий на память — взрослая жизнь. Она практически дышит в затылок: Арсений чувствует ее дыхание, и от этого немного жутко. Антон Шастун я к твоему дому подъезжаю (15:02) Арсений прислоняется лбом к окну маршрутки, на несколько секунд прикрывает глаза и крепко сжимает между пальцев телефон: сообщение Антона жжется осознанием, что этот день они целиком проведут вдвоем. Когда Антон сразу, не выебываясь делами с Ирой, согласился на ночевку, у Арсения так и затесалось что-то едкое в солнечном сплетении от желания спросить: что, Ира разрешила? Что, она сегодня занята? Не то чтобы Антон полностью от нее зависит, но иногда складывается именно такое впечатление — что он весь прицеплен к ней, как собака, которую не отпускают гулять по двору без разрешения. Которую даже не погладишь, если Ира тебе не кивнет, мол, да, тебе можно, — Арсений и не гладит: Антон сам ему не дастся. Максимум — пожимает ему руку при встрече, как сейчас, или хлопает по плечу. — Ну че? Как все прошло? Антон, спросив, отворачивает голову и смотрит себе под ноги. Арсений тихо вздыхает, проводит пальцами по лбу и отвечает: — В принципе нормально. Но было волнительно, когда я перепутал кабинеты и чуть не пошел подавать документы на истфак. — Не велика разница. — Велика, — настаивает Арсений, глянув на Антона. — Или для тебя все, что не эконом, одинаковое? Антон коротко смеется, и Арсений даже улыбается, пока в груди разливается лужа тепла. Они с Антоном так давно не собирались вместе просто так, без определенной цели, что сейчас, шагая с ним по знакомым, выверенным памятью улицам по направлению к собственному дому, Арсению даже становится неважно, сколько вещей в их общении делает ему больно — иногда Арсений внушает себе, что все как всегда. Иры нет, Антон про него не забывает, а смеется, заваливается к нему на плечо и что-то активно рассказывает — только про себя, без того самого «плюс один». Присутствие Антона в квартире не кажется сейчас чем-то плохим. Отталкивающим, как было в день первого экзамена, когда он просто сбежал от Иры к нему. Антон, стягивающий плед с его кровати и раскладывающий его в зале на полу, Антон, вытаскивающий из шкафа Арсения собственную футболку, которую Арсений, честное-честное слово, надевал всего несколько раз, Антон, который выбирает им фильм, пока Арсений лежит рядом на диванных подушках и смеется с его комментариев, — все это становится внезапно важным, самым правильным и нужным. Может, Арсения отпустило из-за ушедшего напряжения, связанного с экзаменами, а может, что-то просто поменялось — но плечо Антона, которого он касается сейчас своим, так же внезапно, как быстро сменяющие друг друга дни, не отталкивает, а наоборот, жмет ближе, по-приятному греет, несмотря на пиздец какую жару за окном. Кондиционер дует прямо на них, и в какой-то момент Арсений говорит: — Ты не мерзнешь? Вдруг заболеешь. — Он уже тянет к себе пульт, как Антон мотает головой, поправляет кудрявую челку и останавливает его руку, схватившись за запястье. — Мне норм. Арсений кивает, смотрит, как пальцы Антона крепко держат его кисть, и тихо, надеясь, что не звучит как припадочный, выдыхает — живот сковывает судорогой. — А ты че дрожишь? — Антон секундно смотрит на него. Потом убирает руку, закидывая ее себе за голову, словно ему уже и неважно услышать ответ — поэтому Арсений молчит, кусая щеку, и думает о том, что, если бы родители не уехали на дачу, мама бы точно не дала им лежать на полу под включенным кондиционером. Только ее здесь нет, и, хотя Арсений изначально хотел поехать, лучше, что все сложилось так. Куда девается вся арсеньевская ревность, все его раздражение и отторжение по отношению к Антону, почему сейчас его чуть ли не трясет от одного только соприкосновения с Антоном ногами, укрытыми одной большой цветастой простыней, что произошло сегодня такого, что внутри все колошматится, стоит взгляду задеть лицо Антона хотя бы на одну секунду — будто кто-то взращивает влюбленность в нем заново, давая ей новые пути, открывая ей новые дороги, которые Арсений надеялся перекрыть. Он смотрит на него, когда вторая часть «Мумии» прерывается интернет-рекламой, и пытается отвернуться, но не получается — взгляд, будто намертво приковавшись к антоновскому лицу, к меняющимся на нем эмоциям, гладит чужие щеки, полуприкрытые веки, блестящие от слюны губы. Не верится даже, что этот человек вызывает в нем столько эмоций. Что на этого человека Арсений злился. Что именно этот человек мог забывать про их планы, про арсеньевские слова и про самого Арсения — куда это делось сегодня? Кончик носа покалывает: Арсений быстро отворачивается, утыкаясь подбородком в собственное плечо, и часто дышит. Антон, к счастью, не обращает внимания или делает вид: на время рекламы он залипает в телефоне, пока Арсений пытается привести себя в чувство. Нельзя, чтобы Антон что-то понял. — Блядь, — вдруг раздается шепот, — я щас. Он подскакивает, переступает через вытянутые ноги Арсения и скрывается в прихожей. Арсений, полностью укутавшись в простыню, смотрит на оставленную дверную щелку и, поставив фильм на паузу, прислушивается: Антон ни с кем не говорит, но до Арсения долетают щелчки клацанья по телефонной клавиатуре. Что и следовало ожидать. Арсений переводит хмурый взгляд на закрытое окно — небо за стеклом голубое-голубое, не перемешанное ни с какими другими цветами. Почему-то вспоминается прошлое лето, спокойное, ровное лето, когда Арсений был с Антоном и был уверен, что тот тоже с ним — тот Антон никогда не убегал из комнаты, чтобы ответить кому-то на сообщения, тот Антон Арсению доверял. Слушал ли он его тогда? Интересовался ли им не только ради галочки? Арсений уже не помнит, будто между Арсением сейчас и тогда поставили высокую ширму, запрещая за нее заглядывать. Как бы Арсений туда не рвался, его шлют оттуда нахуй: и неважно, что это его собственные воспоминания. — Что случилось? — спрашивает он сразу же, стоит Антону шагнуть в зал и, обойдя ноги Арсения, улечься рядом. Антон выглядит иначе: напряженный, точно разозленный на что-то, и Арсению становится даже не по себе — с таким Антоном всегда тяжело вести диалог. Обычно он рассказывает все сразу, а сейчас только обнимает одну из диванных подушек, скатывается ниже, из-за чего Арсений вместо его лица смотрит ему в вихрастую, пушистую макушку: весь сжатый и будто бы чего-то испугавшийся. И снова: Арсений забывает обо всем, о чем думал в момент антоновского отсутствия. В это мгновение для него нет ничего важнее, чем он, — и поэтому он позволяет себе дотронуться до его плеча: — Антон?.. — Давай просто посмотрим фильм, — тихо просит он, даже не шевельнувшись. Рука Арсения замирает на его плече. Коротко царапает по открытой коже прямо около кромки рукава от футболки, рядом с маленькой родинкой. Они не обнимались уже очень давно, может, с прошлой осени — и сейчас Арсений жмурится, позволяя слабости, уязвимости накрыть его сдержанность и хладнокровие чувств как большим покрывалом, которого хватило бы, чтобы накрыть целый город. Сейчас Антона хочется обнять, ни о чем не спрашивать и продолжать гладить по руке, но Арсений медленно отстраняется, вздыхает и подтягивает к себе ноги, утыкаясь подбородком в колени. Через несколько минут он уже лежит рядом на спине. Простыня шуршит. Антон поправляет край, дергает его, чтобы укрыть их заново — Арсений смотрит, как тот гнет брови, прячет взгляд, поджимает губы, и молчит. Антон не зовет его в диалог, а Арсений не будет лезть. Возможно, Антон доверится здесь кому-то другому, а Арсению просто придется с этим жить, потому что, очевидно, как раньше уже не будет. «Я бы очень хотел тебе помочь», — мелькает грустная мысль, не покрытая никакой злостью, никакой ревностью, такая по-детски простая мысль, какую в любой другой день Арсений бы сто раз послал нахер, но не сегодня. Хотя бы не сегодня.

***

Утром Арсений просыпается с заложенным носом и стреляющими ушами. Он морщится, тяжело открывая глаза, и осознает, что заснул прямо так, на полу, рядом с Антоном — но телевизор выключен, а занавески задвинуты, будто бы Антон еще какое-то время после него не спал, а разбирался с последствиями их посиделок. Вдобавок — они укрыты не простыней, а пуховым одеялом из комнаты Арсения. Прикрыв глаза, Арсений пытается сжать ладонь, но та не поддается, точно из него выкачали все силы — получается только безвольно положить ее рядом и вдруг наткнуться на пальцы Антона: теплые и трогательно подрагивающие во сне. Арсений приоткрывает веки, громко сопит и вытягивает указательный, кончиком касаясь ребра антоновской ладони. «Ты так мне нравишься, Антон». Лицо напротив спокойное, не грустное, не напряженное, как было вечером, когда они досматривали вторую часть и когда Антон вставал, чтобы сходить в туалет и налить им воды, — хочется верить, что ему снится что-то хорошее. «Почему же я не нравлюсь тебе, почему?» Кашлянув, Арсений снова морщится и медленно приподнимается. Кости ломит, голова будто бы налита чем-то тяжелым, поэтому Арсений прижимает пальцы к вискам, зажмуриваясь. По плечам прокатываются мурашки, и он рухает обратно, натягивая одеяло до плеч, — судя по яркому свету за окном, скрытому темными занавесками, уже больше семи утра. Арсений касается кончиком среднего пальца уголков губ, приоткрывает рот, чувствуя, как они натягиваются, — их накрывает простудная корочка. Антон рядом ерзает, переворачивается на спину и громко зевает. Через пару секунд они встречаются взглядами. Антон сонно моргает, хмурится, а потом, снова закрыв глаза, тянет ладонь вперед и слабо хлопает Арсения по щеке: — Все еще горячий. — Что?.. — сипло спрашивает Арсений. Что Антон имеет в виду? Арсений мысленно называет себя дураком, позволив себе подумать, что слово «горячий» Антон мог использовать в контексте восприятия его тела — такого просто быть не может и не могло: скорее всего, ему даже противно было бы хотя бы на секунду такое представить. — Температуришь. Антон так и не открывает глаз, говорит хрипло, медленно, еле ворочая языком. Арсений прикладывает ладонь ко лбу, ощущая только слабое тепло, исходящее от кожи. Належался под кондиционером, молодец: теперь ближайшие пару дней будет еле дышать и еле функционировать — заботиться придется о себе самому, потому что родителей не будет до следующей недели, а Антон не останется с ним сегодня надолго. Это почему-то очевидно. Арсений не любит болеть — ни летом, ни в школе, потому что внутри постоянно сидит назойливый, быстрый жучок, ползающий по его телу и намекающий, что он пропускает абсолютно все, что именно в этот день отменят все уроки и их школа превратится в ночной клуб, куда пустят всех, кроме него, потому что он болел. Возможно, Арсения просто тянет пойти в настоящий ночной клуб — он давно хотел, но, несмотря на исполнившиеся восемнадцать в марте, с этими экзаменами максимум, куда он мог выбраться, — на гулянки с Антоном до половины десятого, чтобы потом прийти домой и делать задания, чтобы успеть до дедлайна. В какой-то момент даже кофе перестал помогать, и Арсений просто работал на обычном адреналине, вырабатывающимся организмом, когда он ясно давал ему понять, что ни в какую кровать он не пойдет. — Да лежи ты, — бурчит Антон, когда Арсений пробуется подняться еще раз. — Мне надо таблетку от температуры выпить. — Они здесь. Арсений хмурится, не понимая, о чем он, но Антон, вдруг приподнявшись, слепо рыскает рукой по собранному дивану и откуда-то вытягивает блистер с таблетками и бутылку воды, которой вчера с ними еще не было — вечером Антон притаскивал просто стаканы. — Пей, — он выдавливает одну таблетку и, приподнявшись над Арсением, подносит ее к его рту. Арсений следит за Антоном мутным взглядом, доверчиво приоткрывает рот, и на языке появляется горьковая на вкус таблетка, которую он сразу запивает водой, слабо ухватившись за открытую Антоном бутылку. — Спасибо, — произносит он, задней мыслью ругая себя за очередную слабость: он не хочет, чтобы Антон думал, что он не может справиться сам, потому что прекрасно знает, что тому это все не нужно — даже от этого порыва заботы хочется отмахиваться, чтобы не привыкать, потому что он понимает и то, что Антон в итоге правда уйдет. Домой, к Ире, куда угодно — но от него уйдет, потому что Арсений, может, ему и важен, но уже не как близкий человек, а как кто-то другой… не близкий. А может, у Арсения вместо мыслей — полная чушь, каша, но он верит себе и не знает, нужно ли от этих введенных в него установок отходить, потому что они всегда в итоге подтверждались. Сейчас, правда, все иначе: Антон пока никуда не девается, только ставит бутылку рядом с Арсением, как-то странно улыбается ему и ложится, поворачиваясь к нему затылком. Арсений еще несколько секунд смотрит на него, слышит, как громко стучит в ушах сердце и как шумит в висках кровь, а потом засыпает, чтобы, проснувшись только к часу дня, обнаружить, что Антона в квартире нет, и увидеть сообщение от Иры: «Привет, ты не знаешь, где Антон? Он был у тебя, но не отвечает мне с вечера». Арсений, закутавшись в одеяло, садится, вытягивая ноги, и, морщась от света экрана телефона, проверяет, писал ли ему что-то Антон — тот, действительно, нигде не появлялся в сети и даже не отписался ему в обычных смс-ках, почему он его даже не разбудил, когда уходил. Игнорируя стрельнувшее середину сердца волнение, Арсений пишет короткое «не знаю» Ире и вопросительное «у тебя все в порядке?» Антону — Ира читает его ответ сразу, а Антон молчит, никак не объявляясь, и Арсению хочется сбросить с себя одеяло, болезнь, одеться и пойти его искать, потому что внезапно становится так страшно, что что-то случилось, что вплоть до самого вечера, уже вернувшись к себе в спальню, Арсений ждет его ответа, ждет хотя бы появления Антона в сети, но ничего нет — ебаное «был в сети вчера в 19:58» мылит взгляд, а звонок Арсения остается без ответа. «Куда ты мог деться? Где ты?» В Арсения весь день вкалываются иголочки тревоги, поэтому, когда он уже лежит в темной спальне и пытается уснуть, жмурясь от головной боли, кажется, что он весь — сгусток этого волнения, который бы обрушился на Антона целым океаном, если бы он сейчас появился в сети. Но тот молчит. И на следующий день тоже. Арсений готов отдать все, чтобы вернуться во вчерашнее утро и не засыпать.

***

Это определенно по-детски. Арсений отбрасывает телефон, меняет положение ног — уже в который раз ерзает на кровати, что, возможно, скоро под ним провалится деревянный каркас, и родители, когда вернутся с дачи, обнаружат его валяющейся на полу растрепанной куклой, но с телефоном в руке. Хреновы ноль оповещений. Антон не объявляется уже сутки, и Арсению хочется треснуть его через экран, словно он как-то может до Антона, блядь, достать: тот спрятался в домике из стульев, накрылся пледом и не вылезает, хотя Арсений пытается проползти. Никто его, конечно, не пускает, хотя «был в сети два часа назад» в Вотсапе все-таки радует — живой. Не умер где-то по дороге домой, списывался о чем-то с кем-то из родных. Навязчивое желание написать ему сообщение там перекрывается рациональной мыслью, что, если бы Антон хотел сейчас отвечать, он бы ответил на вчерашнее сообщение и сегодняшнее «надеюсь, все нормально», что было еще мягко, сука, сказано: о каком «нормально» может идти речь, если Антон свалил от него без единого слова, а потом и вовсе затыркался. У него такое бывало — в последний раз он так пропадал зимой, когда они впервые сильно поссорились с Ирой. Антон связался с ним в обычных сообщениях, сказав, что расскажет все при встрече — в тот момент Арсению, пытавшемуся доделать онлайн-пробник, стало похер на всю политическую сферу общества и на эссе только с двумя словами, хотя до конца времени оставалось всего сорок минут, и стало важно поглядывать в не выключенный экран телефона, где висело его «если хочешь, поговорим здесь?». Может, это он сам виноват, что Антон воспринимает его как платок для собственной грусти, злости, усталости — Арсений всегда был рядом, что бы Антон ни захотел. В один момент это заебало, и Арсений начал раздражаться, но на что? На Антона, который не знает, как у них двоих можно иначе, или на сам факт — что по-другому они оба не умеют. Плывут на этом кораблике только в одну сторону, никогда не меняя курс, даже если откуда-то издалека доносятся предупреждающие сирены: Арсений продолжает грести, пока Антон сидит рядом и наблюдает. Может, Арсений вообще ни в чем не прав и он херов эгоист. Он вообще не знает, но уверен в одном — чувство, заполонившее его сердце вчера вечером, когда он осознал, что с Антоном правда могло что-то случиться, не может сравниться ни с какой злостью, ревностью, гневом на Антона, уходящего к Ире, Антона, забивающего на их планы и выбирающего не его. Подобное Арсений испытывал только тогда, когда долго звонил бабушке или родителям, а они не брали трубку — Антон внезапно вызывает что-то похожее, карябающее спокойствие. Арсений чувствует себя безумным. Он снова берет телефон, залезает в диалог и сильно прикусывает нижнюю губу, пялясь в экран. Насколько далеко он ушел в чувствах к Антону, что ему в одно мгновение становится похуй на Иру, на их отношения, на поведение Антона, но не похуй — на него самого? Лишь бы только живой был. Дошел до дома и лег спать к себе в кровать. Больше ничего не нужно. Арсений, прокашлявшись, кутается в плед и долго смотрит в окно — уже темнеет. Сегодня получилось только медленно передвигаться по квартире, рыться в коробочках с лекарствами, сверяясь с сообщением от мамы, и пить чай — электрический чайник стоит нагретый весь день, едва ли остывая. Обычно Арсений не скучает по Антону, если они не виделись сутки, но сейчас сердце окружает тонкая пленка тоски, сдавливая все его «равнодушие», которым он кичится перед самим собой, как наивный ребенок, думающий, что все в мире решается одной мыслью, одним желанием: захотел — взял конфету, не захотел — бросил ее обратно на стол. Захотел — разлюбил Антона. Из горла вырывается непонятный звук, напоминающий то ли стон, то ли хрип. Антона просто не хватает. Если бы он был сейчас с ним, было бы полегче. Месяц назад Арсений думал совсем иначе — ему хотелось от Антона скрыться, перестать с ним общаться, потеряться в коридорах школы, где Антон мог стоять, держась с Ирой за руки, и не отвечать на его сообщения с извинениями, что у них снова не получится встретиться. За период экзаменов Арсений так отдалился от Антона, что позавчера, когда они лежали на полу в его зале и смотрели вместе фильм, Арсению показалось, что не было этого года между ними — что все как всегда. Просто как всегда. Та история, где они близкие люди, где никто между ними не стоит и где Антон правда считает его важным. В комнате становится жарко: Арсений раскрывается, ложится на спину, и — вдруг — телефон, лежащий на тумбочке, начинает гудеть от входящего звонка. Подорвавшись, когда взгляд зацепляет имя Антона, Арсений проводит дрожащей ладонью по экрану и подносит телефон к уху. Господи, живой. Он даже не успевает ничего сказать, как в трубке раздается: — Выйдешь во двор? Арсений приподнимается, заторможенно глядит на мрачнеющее вечерней синевой небо и, откровенно растерявшись, выпаливает: — Что случилось? Мысль, что он плохо себя чувствует и что Антон наверняка должен был об этом помнить, схватывает холодной рукой затылок. Несмотря на это, по разуму летает потерявшая все килограммы тревоги, стрекочущая птичка, что, блядь, слава богу, что с Антоном все нормально — хотя его голос и звучит так, будто он впервые за сутки открыл рот, он тут, он на связи, он… позвонил. — Мне… мне надо, — запинается Антон. Арсений буквально видит, как он поправляет волосы, закидывает голову, топчется в его дворе. Почему-то не предлагает подняться — он же прекрасно знает, что дома Арсений один, так в чем дело. — Щас ебнусь, Арс. Спустись ко мне. — Три минуты. Три чертовых минуты. Арсений подскакивает, останавливается, ожидая, пока пройдет головокружение от резких движений, напяливает штаны и толстовку, хватает с тумбочки ключи и вылетает в подъезд: телефон валяется дома, и, кажется, он забыл выключить настольный свет в комнате. Похуй. Антон пришел к нему. Завтра, может, Арсений себя треснет за такое поведение, где он плюет на себя и бежит к нему, но не сейчас — сейчас надо вниз, во двор, к нему. С губ срывается выдох, когда Арсений выходит на улицу и сразу замечает Антона на детской площадке напротив — тот снова сидит на качелях и слабо качается, шаркая подошвой кроссовок по пыли и песку под ногами. — Привет, — говорит Арсений, подойдя ближе. Антон оглядывает его с ног до головы, замирает на глазах — у Арсения что-то дергается под ребрами. Антон отрывисто кивает, хватается за качели и быстро поднимается, вставая рядом. Чувствуется, что он хочет что-то сказать — возможно, Арсений бы понял это, даже если бы Антон не указал ему на это сам коротким «я сейчас ебнусь»: это видно по его бледному лицу, лохматой челке, которую он не раз то приглаживал, то лохматил, по опущенным плечам. Как называется это большое-пребольшое чувство внутри, от которого схватывает сердце и которое так и толкает Арсения сделать шаг вперед и Антона обнять? — Я типа… я не знаю, как это сказать. — Арсений хмурится, заглядывает Антону в глаза, наполовину скрытые подрагивающими ресницами. — Пиздец. Щас. — Он громко втягивает воздух и резко выдыхает, вскидываясь, в одно мгновение становясь выше всего, что их окружает — качелей, горок и даже, по ощущениям, деревьев с домами. Арсений сглатывает. Антон опять замолкает, и Арсению хочется дернуть его на себя еще раз — как он уже несколько раз сделал мысленно, потому что обнимать Антона хочется сильно-сильно, будто бы это может помочь им обоим и избавить от всех проблем, маленьких и больших. Тех, которые можно смахнуть одним касанием ладони к плечу, и тех, что получится вытащить изнутри, только крепко-крепко прижавшись. — Че-то я вообще… — Антон вдруг поднимает на него взгляд. — Я такой мудак. Арс. Просто пиздец. — Почему? Из горла вырывается только один-единственный вопрос, на который Арсений месяц назад нашел бы для ответа больше десятка слов, а сейчас — лишь один вздох. — Я изменил Ире. Арсению, возможно, показалось. Но Антон не шутит — он так сильно сгибает брови, кривит губы, будто ему противно только это произносить, будто каждая буква в этих трех словах горчит на языке, и Арсению хочется от него отшатнуться, будто Антон его ударил. Въебал прямо в лицо так, что забитый нос теперь вообще ничего не чувствует — становится месивом. — Что? Ты ей изменил? — Пиздец, да? — Антон пинает ногой песок. У Арсения по спине топчутся мурашки. Это не может быть правдой. Нет, нет, это вообще неправда, Антон не мог. — Я… я в ахуе с себя. Я даже не понимал, что делаю. — Ты не мог не понимать, — выдавливает из себя Арсений. — Как вообще можно не понимать, что ты идешь трахаться с другим человеком? — Я напился! Просто в хлам был, ладно? И мне пиздец стыдно сейчас. Я не знаю, что мне вообще делать, и… я к тебе пришел. Арсений бессильно взмахивает руками и саркастично усмехается. — Что ты от меня хочешь? Давай, Антон, скажи: чтобы ты дал мне совет, чтобы ты мне помог, чтобы ты снова стал платком для моих проебов. Арсению почти смешно: они что, в чертовом кино? Где режиссеры, сценаристы, написавшие такой мерзкий сценарий, где арсеньевские гримеры, потому что еще секунда — и он позорно разревется от осознания, как сильно он проебался, думая, что человек перед ним может делать хоть что-то нормальное. — А ты че на меня так злишься? Арсений поднимает бровь, шокированно смотря на Антона. — Извини? — Нет, все… подожди. Прости. Блядь, Арс, пиздец. — Антон утыкается лбом в грязную железную стойку качелей и стучит по ней же ребром стопы. — Что я наделал вообще… Ненавижу. «Ненавидишь». Арсений закрывает на несколько секунд глаза, прячет руки в карманы толстовки и молчит, не зная, как себя пристроить в эту ситуацию — поддержать Антона он просто не сможет, потому что это пиздец, так нельзя, но и оставить его одного не получится совсем. Как… как вообще так получилось, что Антон, который так сильно любит свою Иру, души в ней не чает, лег в постель с другой девушкой — что должно было произойти между ними и что должно было перещелкнуть в его голове? — Ты поэтому вчера молчал, — негромко вставляет Арсений, сжимаясь от прохладных порывов ветра: от жары этим вечером остается только пробивающаяся через ветер духота. — Да, я… я ушел от тебя и поперся на вписку ту ебаную. Помнишь, я говорил, что Макар решил на приколе посидеть вечером. Мы в итоге поехали в клуб, и я там с кем-то познакомился. Я даже имени не помню, блядь, чувствую себя до сих пор хуево. Не так хуево, как будет чувствовать себя Ира, если узнает. От этого «если» слабо передергивает. — Вы с ней утром вместе проснулись? Антон, услышав вопрос, как-то странно смотрит на Арсения, а потом, полностью повернувшись к нему, накидывает капюшон, сразу же его снимая. Словно не может спокойно стоять — и все внутри него копошится переживаниями, не находящими места снаружи. — Ага. Она… она тоже не хотела продолжения никакого. Я съебался из квартиры и дома еще полдня проспал. Мутило, пиздец, я не помню ничего, кроме того, что мы точно поебались — у меня презика не было. — Понятно. Пиздец. Антон угукает и вдруг утыкается ему лбом в плечо — Арсений аж пошатывается от неожиданности, но Антон цепляется за его локоть и удерживает на месте. Сердце, которое, несмотря на то, что Антон повел себя как мудак, начинает стучаться быстрее, хочется выключить, но Арсений только жмурится, приподнимая голову, чтобы нос не уткнулся Антону в макушку: есть ощущение, что потом Арсений просто не оживет. Он игнорирует боли в голове и словно снова поднимающуюся температуру и просто стоит, вытянувшись, пока Антон трется лбом об его плечо, как никогда в жизни до этого не делал, — Арсений надеется, что от него не воняет потом и лекарствами, потому что минут сорок назад он выпил едкий сироп от кашля и весь день валялся в постели. — Вообще себе места не нахожу. Арс. Я такой еблан. «Я тоже не лучше». Арсений не носил розовых очков, замыливающих ему взгляд, но такое чувство, будто они все равно слетают с его лица и разбиваются сейчас об землю — образ Антона в его голове меняется, искажается, и он не знает, насколько этот Антон, другой Антон, что сейчас что-то продолжает тихо говорить ему на ухо, может быть его Антоном. Или он никогда им и не был. «Просто почему так?» — Арс. Я, блядь, ей изменил. Я всегда думал… вернее, у меня даже мысли не было, что я на такое способен, а тут я просто… ебаный рот. Я не знаю, я не могу даже ей написать, потому что мне стыдно. — Ей надо сказать, — дернув свободным плечом, говорит Арсений, наконец опуская голову и зарываясь кончиком носа в прыгающие вихри кудряшек Антона. — Я скажу. Антон отстраняется и проводит обеими руками по лицу, потом — замирает напротив, сканируя пустым взглядом землю. Арсений трогает себя за плечо, думая, что без Антона еще прохладнее — его все еще хочется обнимать, несмотря на то, что происходит. Арсений не любит Иру вообще: раньше ему было все равно — она была просто девчонкой из параллели, — но потом, когда зимой десятого класса Антон одной ночью, пока они делали вместе домашку то ли по химии, то ли по физике, признался, что она ему нравится, все поменялось. Арсений не ревновал до того момента, пока Антон не пришел с Ирой в школу, держась за руки, — Арсений как сейчас помнит, как наблюдал за ними со второго этажа школы через окно, глядя, как Антон держит Ире двери, так и не отпуская ее ладони. Он без понятия, какая она, — хорошая, плохая, никакая, ему похуй, честно. Злило поменявшееся отношение Антона, полагавшего, что это окей — забрасывать дружбу, думать, что Арсению что с ним, что без него — все одинаково, и, может, Арсений бы мог что-то поменять, потому что он правда пытался, продолжал делать шаги к Антону, пока тот просто отдалялся, изредка оборачиваясь. «Я сегодня к Ире, ниче же, норм?» И ждет ответа ведь — словно не решил, что ему «норм», и без арсеньевского кивка. А к Арсению он идет, когда что-то нужно ему: исключением, наверное, была их ночевка позавчера, потому что в тот момент казалось, что они снова валяются у Антона на даче, недавно сдав экзамены в девятом, Антон еще не встречается с Ирой, а Арсений ощущает только зарождающееся чувство влюбленности, маленькое, смахивающее на нежную привязанность, симпатию, не больше. Антон выглядит по-настоящему потерянным, и Арсению от этого больнее, чем от осознания, что, скорее всего, они уже никогда не станут «теми» ими. — Мы можем пойти ко мне, — предлагает Арсений хрипло. Прокашливается, проводит кончиком пальцев по пересохшим то ли от ветра, то ли от простуды губам с полосками-ранками от кусаний. — Или ты к Ире? — Нет, — мотает головой Антон, в очередной раз натягивая капюшон, — точно не щас. Наверное, напишу ей, чтобы она не ела себе мозг. — Он достает из кармана телефон; кажется, весь дрожит, переживает. — Мы тогда посрались, ну, два дня назад, а потом я к тебе пошел. — Ты у нее был до этого? — Да, — быстро смотрит на Арсения Антон, а потом опускает взгляд в телефон. — Че-то сцепились из-за херни какой-то снова, и я свалил, а она мне только вечером написала длиннющее сообщение, я поэтому и ушел тогда. — Арсений кивает, на фоне прокручивая, как заевшую пластинку, мысль, что Антон впервые за долгое время объясняется перед ним за какие-то моменты, связанные только с ними двумя. — Короче, мы не помирились, а только еще сильнее поссорились. Пиздец, и я так… разозлился, что потом накрыло и я даже не хотел с ней разговаривать. А потом — вот. «Вот». Арсений еще раз кивает, трет щеку и ежится от ветра — они с Антоном оба в толстовках, но мерзнет, кажется, только он один, потому что Антон если и подрагивает, то от эмоций. У него на лице все написано перманентным маркером вины, пока он что-то набирает в телефоне, а потом стирает и пишет что-то снова. — Ты сделал это только из-за ссоры? — задает Арсений самый волнующий его вопрос. Если Антон скажет «да», то Антон настоящий мудак и нельзя даже попытаться найти какие-то оправдания, хотя, если он ответит «нет», Арсений не уверен, что будет разумным — пытаться сделать это здесь. Все-таки измена — это измена, и неважно, какие у нее причины, думает Арсений, украдкой поглядывая на Антона, пока тот молчит, точно размышляя над ответом и оттягивая время. «Или измены прощаются? Я бы простил?» Арсений почему-то думает, что да. Или нет. Он не уверен. — Нет. Не знаю. Скорее всего, нет, — быстро бормочет Антон, нахмуриваясь, и опускает телефон, держа его в руке. — Ничего не понимаю. У меня какие-то беды с башкой просто. — Ире так и скажешь? — поднимает бровь Арсений. Он громко сопит, понимая, что нос забился, и приоткрывает рот. Антон так сильно съеживается, что Арсению становится стыдно за собственные слова — он понимает, что такая «шутка» не сравнится с мудацким поступком Антона, но и он тут тоже не привилегированный на всякую словесную херню, когда человеку рядом все равно тяжело. — Я бы очень хотел вернуться назад, — признается Антон, никак не реагируя на арсеньевскую колкость, и смотрит ему в глаза, поджимая губы. — Очень не хочу всего этого. И добавляет сразу: — Мы расстанемся, скорее всего. Арсений сжимает руки, спрятанные в карманах толстовки, в кулаки и без слов глядит Антону в лицо, наблюдая, как на том медленно меняются эмоции: от усталости — к грусти, от грусти — к вине. Арсений бы не хотел такую вину попробовать. — Скорее всего, — эхом шепчет Арсений. Над головой шелестят пушистые деревья, закручивается в вихри ветер: в такую погоду лучше сидеть дома, смотреть, как небо закрывается тяжелыми тучами и как постепенно начинает срываться сверху дождь. — Я привык к ней. — Антон разговаривает как будто сам с собой, и Арсений чувствует себя лишним. До подъезда — метров десять, и он правда может уйти, но, как привороженный, стоит, пялясь на Антона, не отводя взгляд в сторону ни на секунду. — Не хочу расставаться. Антон, наверное, правда был в нее влюблен. Странно было бы это отрицать, но Арсению всегда хотелось и хочется — даже сейчас он пытается увидеть в его лице что-то, что покажет, что это неправда, что он к ней не привык, что Ира ему на самом деле не нужна. Но все не так. Антон ее любит. Может, не так сильно, как было, потому что что-то у них происходит, что-то пошло по швам, но он точно не испытывает к ней «ничего», о котором мечтает Арсений. Он кашляет, чихает, захлебываясь слюнями и соплями, и проводит ладонью под носом, морщась и смущаясь. Антон говорит ему «будь здоров», а потом вдруг дергается: — Бля! Ты же болеешь. — Доброе утро. — Бля. Я забыл. Удивительно, как он не заметил его гнусавого голоса, покрасневшего носа и постоянных откашливаний. Видимо, настолько погряз в переживаниях — Арсений сейчас его не винит, но винит себя, что так игнорирует собственное состояние, а завтра начнет болеть с новой силой. Гениально, браво. — Пошли к тебе? Арсений закатывает глаза: — Я еще минут десять назад это предложил. — А-а, точно. Пойдем. В квартире Антон заползает к нему на кровать, Арсений садится рядом, соприкасаясь с ним коленями, и Антон кладет голову ему на плечо — и это пиздец неожиданно снова, сердце остро стрельнуло в грудную клетку. Почему Антон сегодня делает все эти… странные жесты в его сторону, Арсений правда без понятия, но от них у него почти вырастают за спиной крылья, несмотря на то, что он упирается лопатками в стену и крылья наверняка бы сломали гипсокартон. Антон молчит, и Арсению кажется, что его мысли гораздо громче, чем любые из его слов там, на улице.

***

— Ира в Москву поехала. Документы подавать. Здравствуйте, давно не виделись — снова Ира. Арсений кивает, словно ему интересно, и поправляет на плече забитый до отвала рюкзак. Улица, по которой они идут, безлюдная, и Арсений благодарит обеденные маршрутки за город, что все бабульки обычно ездят рано утром, поэтому сейчас по пустой солнечной дороге коттеджного поселка они идут вдвоем — почти касаются рук друг друга. Арсению жарко, но он все равно не убирает ладонь: так приятнее. Хотя бы так. — Сходим в лес? — Давай, — кивает Антон, — грибы соберем. На кабана выйдем. Арсений смеется, смотрит быстро на Антона и отворачивается, натягивая козырек кепки ниже — солнце печет глаза. — Ты думаешь, кабан захочет с нами связываться? — Ну мы же такие красивые, конечно. Представляешь, как ему там скучно? Пизда. Живет постоянно в лесу, ни шага в город, в цивилизацию. — Дурачина. — Кабан? Арсений с улыбкой поворачивается к Антону, ловит его веселый, расслабленный взгляд, а затем толкает Антона в плечо, следуя непонятному внутреннему импульсу, сегодня разыгравшемуся в нем как никогда. Еще когда они только встретились на остановке, Арсений понял, что в нем бурлит лето, закупоренное в сердце — или в бутылке из-под вина, не особо важно, — и настроение сразу дернулось вверх, делая смех громким, а улыбки — широкими и искренними, как давно не было. На антоновской даче не существует того, что есть в городе, — это первая и самая главная заповедь мысленного декалога, созданного ради этой недели здесь. Арсений любит июль за это: за светлое, ненапряженное небо, за поездки к Антону на дачу только вдвоем (и плевать на наставления от его мамы, что им нужно будет полоть траву и поливать грядки) и за самого Антона, с отъездом Иры откинувшего бесцветную маску грусти и растерянности. Когда документы поданы, экзамены сданы, а от тебя больше ничего не зависит, Арсений не видит причин отказывать себе в этом — в шатаниях по лесу, посиделках ночью на мансарде, купаниях на речке и вечернему сбору оставшейся с июня клубники, уже мелкой, но самой сладкой. — Ты бы с собой целый чемодан бы еще взял. Чтоб уж наверняка. Антон, посмеиваясь, смотрит на вещи Арсения, которые он медленно раскладывает по пустым полкам в шкафу в комнате Антона. Рядом стоит полутороспальная кровать, на которой они когда-то еще пытались уместиться вместе, пока в соседней комнате родители Антона не поставили диван «для гостей», в углу пылится гитара — и Арсению хочется, чтобы Антон снова поиграл на ней каким-нибудь вечером на берегу реки, мыча под нос понятные только ему слова. — Зачем мне чемодан, если у меня есть еще твой рюкзак? — А-а-а, точно. Справедливо, — смеется, жмурясь и на несколько секунд наклоняясь к его плечу, Антон; у Арсения около сердца расцветают ромашки, нежные и невинные. — Просто не помню, чтобы раньше ты с собой столько вещей брал. — Так мы и на две недели не оставались, — пожимает плечами Арсений. Это буквально была его мечта: свалить подальше от города, спрятаться в поселке с лесными посадками и песчаными берегами у речки, найденными по случайности во время поездки на великах. Бродить по улицам, болтать с Антоном, мотаться в огород каждое утро и вечер, когда жара еще или уже не такая сильная. В следующем году, может, этого уже не будет. Арсений не знает: тяжело заглядывать вперед, когда то, что было и есть в их общении, может расшататься от одного только неверного слова или действия — Арсению не хочется думать, что их дружба настолько песочно-хлипкая. — Да-а, это круто. — Антон садится на кровать, опираясь на руки, и закидывает голову, пока Арсений укладывает джинсовые шорты на полку рядом с домашними вещами Антона, поглядывая на его шевелящиеся от теплого сквозняка волосы на макушке. Красивый, расслабленный, почти свободный — этого так не хватало. — Еще весной думал об этом… типа как круто было бы с тобой сюда съездить. «Со мной?» Арсений, чертыхнувшись на этих внезапных словах, сказанных так просто и беспечно, медленно прикрывает дверцу шкафа и полностью поворачивается к Антону. Возвышаться над ним непривычно, но забавно: когда-то они спорили, что Арсений будет выше, но потом Антон вымахал на добрых семь сантиметров больше и делал вид, что Арсений для него — хренов комар, которого легко прихлопнуть, потому что он малявка. Арсений дал ему пизды и пообещал, что, если он еще раз его так назовет, он что-нибудь сделает, на что Антон поднял перед собой руки, извинился и добавил, что он не комар, а колибри. Колибри в сто девяносто сантиметров — где такое было видано? Но после того случая Антон все равно перестал над ним ржать и вытягивать шею, держа ладонь у лба козырьком, будто его не видит. В любом случае — Антон говорит странные вещи, ведет себя странно, и Арсению неловко, потому что он не знает, как себя вести с таким Антоном. Он так стремительно меняется в поведении, что непонятно, когда эта программа «трансформация за двадцать четыре часа» закончится. То он болтает только об Ире, перебивая рассказ Арсения про ссору с родителями, то он забывает, что он болеет, то утыкается ему в плечо, то говорит вот это «с тобой», продолжая сидеть с закрытыми глазами, будто ничего, сука, не произошло. То Антон улыбается ему, внимательно слушая и кивая на многие его слова о походе в институт, — где грань искренности и где Арсению стоит поверить? — Почему не с Ирой? Арсений сам не замечает, как спрашивает это, и имя Иры царапает уголки зубов и край альвеол. Антон смотрит на него удивленно, будто впервые слышит о ком-то, кого зовут Ира. Арсений отводит взгляд, упирается спрятанными за спиной руками в шкаф. — А я… бля. — Антон чему-то усмехается. — Насколько пиздец, если я даже не думал ее сюда звать? — У меня такое ощущение, что у вас не отношения были, а клоунада, — осторожно предполагает Арсений, добивая все последним словом, как будто бы расколовшим воздух между ними на две части. «Клоунада» — то, что вертелось у Арсения в голове последний месяц, когда Антон признался, что он Ире изменил, но так, кстати, ей и не рассказал, а потом начал все чаще и чаще вместо «мы» говорить «я» и практически не говорить об их отношениях. — Не типа, что это представление… а как будто ты себя обманываешь в чем-то. «Я почему-то в это верю». — Я не обманывал, что был влюблен в нее, если ты… — Нет, я про другое. Я про сейчас. — Арсений тяжело вздыхает, отталкивается от шкафа и садится с Антоном рядом на кровать. — Зачем все это, если ты «был влюблен»? — Арс, я не знаю, правда. Я столько говна сделал уже, что делать еще одно говно, типа расстаться с ней, не хочу. Она там планы уже настроила. Арсений никак не меняется в лице, но ровно в середине груди рождается что-то тяжелое, похожее на ревность, но отдаленное: что-то между ней и завистью — не к Ире, потому что тут завидовать просто нечему, а к той аккуратности, с которой Антон об этом говорит. Арсению иногда кажется, что он Антона идеализирует. Он до сих пор считает его поступок мудацким, но с того момента Антон перестал говорить об одной Ире и наконец вспомнил про Арсения, перестав сливать его с обычной повседневностью, где Арсений есть всегда, уже тупо по привычке. — Ты что, собираешься продолжить отношения? — Не знаю. — Антон, ну это пиздец тогда, что я тебе еще скажу. Тебе бы было окей, если бы Ира изменила бы тебе с кем-то другим и молчала? Антон напрягается, поворачивается к нему с огромными глазами — в радужках большое-пребольшое прояснение чего-то, чего до этого в его взгляде не было. — У меня просто ощущение, что если Иры в моей жизни не будет, то все вообще по пизде пойдет. — Почему? Арсений-почемучка — Антон так когда-то его назвал, и это отложилось в памяти отдельно занятым слотом. — Я привык к ней, — повторяет Антон те слова, которые отпечатались в Арсении еще месяц назад и так и не стерлись. — Не знаю, как можно по-другому, типа. Я знаю, что мне нужно все рассказать, что я веду себя как придурок, потому что я виноват, я знаю, но только я пытаюсь признаться — как сразу закрываю рот. Смелости не хватает. Вот ты — с тобой мне легче, потому что я знаю, что могу вообще че угодно тебе рассказать, а она… это другое. — Антон, я твой друг. Ты не можешь мне изменить. Вот что другое. Объяснять Антону такие, казалось, очевидные факты, как ребенку, нет никакого желания, как и озвучивать это «я твой друг», потому что признавать это вслух, ставя точку на всех скрытых и как будто фальшиво-мимолетных надеждах, больно: словно пока он этого не говорил — все было не так. Но, может, это было очевидно лишь Антону, раз сейчас на его лице появляется такое страдальческое выражение и он мажет носом по арсеньевскому плечу, расстроенный и в одно мгновение потерявший все былое веселье, с которым говорил о кабанах и звал Арсения пить чай по приходе в дом. — Понятное дело, что ты не Ира и все такое. Я имел в виду, что типа… ты никуда не уйдешь от меня. Я просто сразу знаю, что ты будешь тут. Даже в тот вечер! Арс, я думал, ты сразу развернешься и уйдешь, а ты ведь еще болел, но ты пришел. Слушал меня. И я прям осознал, что ты — это другое. Арсений пристально смотрит на Антона, и ему кажется, что не его губы произносят все эти слова, а сам мозг Арсения превращает его мысли в звуки голосом Антона, потому что он всегда хотел, чтобы Антон не делал вид, что Арсений — это что-то очевидное, устоявшееся в его жизни, что он никогда никуда не денется. Арсений желал, чтобы Антон хотя бы иногда впускал в голову мысль, что он тоже человек и что ему не хочется быть тем чертовым платком, которому даже «спасибо» сказать жалко. Антон тоже боится — и отделяет его Иры. Хотя бы так. — Попробовал бы ты изменить мне, — выдает Арсений, смущенно отворачиваясь. — Я бы тебе член отгрыз. — Верю. — Но это все еще пиздец. — Арсений кладет руку на голую подушку, выдергивает торчащее сбоку перышко. — Нельзя так делать. Если ты уже не любишь Иру — признайся и расстанься, потому что ей потом хуже будет. — Мы в тот день как будто даже расстались, — неожиданно рассказывает Антон, и Арсений, не смотря на него, а водя кончиком пера по колену, вскидывает брови. — Не было прямо офишл расставания, но… что-то типа того, короче. — Теперь я вообще ничего не понимаю, — раздраженно выдыхает Арсений, — ты мне этого не говорил. — Я просто не заострял на этом внимания, потому что это… наверное, все равно измена. Без разницы, сам факт. Кивок выходит дерганным — как от нервного тика. Они замолкают: Антон задумчиво ковыряет занозу на каретке кровати, а Арсений смотрит на его ладонь, поблескивающую от кривого солнечного луча, и представляет, что бы было, если бы Антон не пошел в тот день на ту тусовку, не напился и не занялся бы сексом с другим человеком. Было бы у них с Ирой все хорошо? Сидел бы Арсений тут — в этой комнате, на антоновской даче? Он вспоминает антоновское «верю» в ответ на дурацкую шутку Арсения и невольно краснеет: щеки загораются румянцем, и хочется умыться холодной водой, чтобы Антон этого вдруг не увидел. Он не может прочитать его мыслей, а если бы мог — Арсений бы никогда больше не смог открыть от неловкости рот либо бы бросался едкими фразами, пытаясь себе защитить, но и это бы не сильно поменяло картину. После того, как Арсений все-таки затаскивает Антона в лес, где находят две рыжие лисички и кривой, будто стухший мухомор, они возвращаются в дом: Антон уходит на кухню варить им пельмени, а Арсений гуляет по участку, отмахиваясь от ос и шмелей, собирающих нектар у разноцветных цинний, — Антон явно хочет побыть один, и Арсений понял это, когда на обратной дороге тот практически не открывал рот. Что у него в голове сейчас — знает только он сам. Арсений удерживает себя от того, чтобы зайти обратно в дом, но не хочет мельтешить перед Антоном: останавливается под окном кухни и наблюдает за тем, как Антон роется в невысоком холодильнике, наклонившись к нему. Из-за приоткрытой форточки доносится звук гудящей вытяжки и какой-то английской песни — играет приглушенно, точно Антон включил ее, чтобы не быть полностью в тишине. Тянет туда: на теплую, залитую солнцем кухню, посидеть за столом, то и дело хватаясь за прозрачный кувшин с водой, чтобы попить, послушать Антона или просто с ним помолчать, — в последнее время Арсению стало легче выдерживать тишину между ними, даже если до этого он сам толком ничего не говорил: так сложилось, что обычно болтает Антон. По голове плавают маленькие мысли-рыбы, и Арсений бы очень хотел их убрать — но ловить рыбу у него всегда получалось хуже, чем у отца, дедушки или того же Антона, как-то раз смотавшегося часов в пять утра на речку и к девяти притащившего ведро с мелкими рыбешками, которые они потом скормили соседским котам. Арсений только проснулся, вышел во двор, щурясь от солнца, а Антон как раз закрывал забор — с удочкой на плече, широкой лыбой и громким зевком. По этому Арсений скучает: сейчас Антон чаще спит дольше него, меньше активничает и больше — валяется на диване в зале, прячась от солнца за занавесками. — Ты чего там? Арсений вздрагивает, поднимает голову — Антон, оперевшись локтями на подоконник, смотрит на него через стекло. На губах ни тени улыбки, ни намека на нее — лицо спокойное, словно отключенное от эмоций. Арсению даже становится не по себе, потому что Антон для него, каким бы он ни был, что бы он ни делал — детская вертящаяся карусель, двигающаяся то вверх, то вниз, но никогда не стоящая на месте, заброшенная и пустая. — Жду твои пельмени. Антон усмехается, тыкает пальцем в сетку от насекомых, крутит им в одну сторону и другую. Потом снова скашивает взгляд на Арсения, и тот сразу отворачивается, понимая, что пялится на Антона уже минуту беспрерывно. — Еще пять минут. Вытерпишь? — Да. Антон молчит-молчит, а потом тихо просит: — Заходи в дом? Арсений, оглядевшись будто в поисках помощи, кивает и уже через минуту сидит с Антоном на кухне за столом, как и желал. Внутри — тепло и спокойно, несмотря на осознание, что после дневного разговора Антон загрузился и явно хочет поскорее лечь спать: у него под глазами круги, он зевает и постоянно норовится прикрыть глаза. Арсений закидывает одну ногу на стул, утыкается подбородком в колено и исподлобья наблюдает за Антоном. В нем, оказывается, столько невысказанной нежности по отношению к нему, столько всего, что не получается сформулировать в слова, что, наверное, будь Антон всегда чуть внимательнее и бодрее, все бы понял — но пока что он ставит перед ними тарелки с пельменями, кладет рядом вилку и ложку. Комментирует негромко: — Чтобы не бегал, если что. — Спасибо, — произносит Арсений. — Может, потом поваляемся и посмотрим что-то? — Не хочу. Арсений опускает голову и, выдавив в тарелку кетчуп, перемешивает пельмени в бульоне. Пахнет черным перцем и чаем с чабрецом — Антон заварил, сказав, что пить из пакетиков они и в городе могут, а здесь, «если наслаждаться — так по полной». В момент, когда Арсений уже наливает им двоим чай, Антон медленно говорит: — Я расстанусь с ней. — Ладно, — Арсений ставит железные кружки на стол, одну с цветком двигает ближе к Антону — раньше это была его, но Антон попросил поменяться. — Она не простит меня. — А тебе этого хочется? — спрашивает Арсений. Он топчется на мысли, что все снова повторяется, что в эту дачную идиллию врывается Ира, что Антон снова не с ним, а где-то далеко отсюда — возможно, в потенциальном разговоре с Ирой, и это злит: хочется убежать из кухни, чтобы больше этого не слушать. Но он не может — он же нужен Антону. — Не знаю? — ведет плечом Антон, вскидывая на него взгляд. Скользит им по лицу, останавливается на кончике носа — Арсений сразу опускает голову. — Весь день про это думаю. — Я заметил. — Злишься на меня. — Не вопрос: факт, и Арсений даже не будет отрицать. Он делает два больших глотка, чуть морщась, когда во рту секундно горчит от чабреца, и вздыхает. Чувствует, как их босые ноги соприкасаются под столом, и отодвигает свою. Он правда злится: эта эмоция в нем сидит не вылезая, но кричать, ругаться, ссориться не хочется — Арсений сюда не ради этого приехал. Но Антон действительно балансирует на двух состояниях: на одном, где он хотя бы на несколько часов забывает про Иру, и на другом, где она появляется между ними, даже не находясь тут. В углу стоит потрепанный веник, и Арсений мечтает помахать им, чтобы согнать это ощущение слежки — никто за ними не следит, но наедине они все равно не остаются. Арсений сам виноват, что упомянул днем Иру, — возможно, Антон бы даже и не загнался. С другой стороны, это вопрос времени. Загнался бы завтра, послезавтра: что ему, блядь, мешает? — Арсений. — М? «Вот что? Что, Антон? Только попробуй отрицать, что ты снова забыл, с кем сюда приехал. Или, возможно, для этого я тебе и нужен — чтобы стать тем, кто никуда не денется, да? Ты точно к Ире привык, а не ко мне?» Арсений морщится от собственных мыслей и присасывается к краю кружки, закрывая глаза. Антон смотрит на него, водя большим пальцем по нижней губе, и не отводит взгляд, когда Арсений уставляется на него в ответ, не успевая убрать с лица что-то, похожее на бесконечную грусть. Она прорывается иногда, к сожалению: Арсений даже не знал, что может дать ей выход, что злость, ревность, беспокойство могут уступить ей место, — но она здесь, и Антон это тоже видит. Глазеет на него как-то странно. Не трогает кружку, не пытается что-то сказать. Одно «Арсений», и все внимание — на нем, уже никуда. Насколько же он перед Антоном слаб? Он может играть с ним, как с марионеточной куклой, может лепить из него самые разные глиняно-пластилиновые фигуры, потому что Арсений, сука, позволяет: он сам выбрал это для себя, что Антон стал считать его кем-то, кто практически полностью в его власти — нормально ли это? Огребет ли Арсений за это в будущем? Почему никто не может прийти к нему оттуда, издалека, и ответить на все эти вопросы, чтобы создать хотя бы иллюзию определенности, в которой Арсений может потянуться вперед, погладить Антона по лбу, чтобы стереть хмурые морщинки, и не получить пизды, может его обнять и предложить ему еще чай. Почему вместо всего этого он только вздыхает и, встав из-за стола, говорит: — Я в комнату. В комнату — не к Антону, а в ту соседнюю, где он раскладывает диван, переодевается и залезает под простыню, пялясь в стену, слушая, как гремит посудой на кухне Антон, и морщась от осознания, что всю посуду он оставил ему. Антон не заходит сказать ему «спокойной ночи», но оставляет открытой дверь — Арсений замечает это утром, когда идет в туалет, и заглядывает к нему, просунув наполовину голову: Антон лежит на кровати, полностью накрыв макушку подушкой, а тело — одеялом, одна его нога высунута наружу, подрагивает. Арсений, тихо выдохнув, аккуратно подходит к нему и поправляет плед. От вчерашней злости остается только неприятный осадок — Арсений сплевывает его в раковину, когда чистит зубы, и смывает холодной водой с опухших после сна щек. Антон просыпается только к двенадцати и предлагает сходить на речку. Арсений соглашается.