Константа

— А Антон что, расстался с Ирой? На первом имени у Арсения сводит низ живота, на втором — вскидывается бровь. Мама никогда не отличалась любопытством в сторону личной жизни Антона, но сейчас задала этот вопрос так, будто это что-то привычное для их разговоров — обсуждать, с кем встречается Антон и не расстался ли он. Раздражение начинает колотиться в грудной клетке быстрее, чем сердце. — Ну, расстались. — Арсений отнимает взгляд от телефона, где из интересного только оповещение от Антона — после той ночи в коттедже еще ни разу не было такого, чтобы он куда-то исчез или заигнорил его. Арсений старается за это не цепляться, но все равно цепляется, потому что — а вдруг это закончится? Но у мамы другие планы: она качает головой, будто осуждая, и ничего Арсению больше не говорит. Он уточняет, пристально глядя на нее: — Откуда ты знаешь? «Не будет же сам Антон делиться этим с ней, если они где-то столкнулись. Не будет же?» — Встретила Иру, — коротко отвечает мама, и Арсений, втянув воздух сквозь сжатые от раздражения зубы, допытывается: — И у вас так разговор развился, что она решила тебе пожаловаться? Арсений говорит грубо, отрывисто, и его от себя самого воротит, но он ничего, блядь, не может сделать — эта агрессия оказывается за пределами его головы раньше, чем он успевает обдумать мамины слова. И Ира… зачем она рассказывает об этом его матери? О причинах расставания тоже упомянула — так и призналась, что ей изменили? «Знала бы она, с кем». — «Пожаловаться»? — хмурится мама, переставая развешивать на сушилке вещи. Арсений хочет попросить ее больше ничего не говорить и вообще эту тему никак не поднимать — его от этого тошнит. — Почему ты так некрасиво об этом говоришь? Некрасиво — самое лучшее слово. Арсений бы сказал, что он говорит обо всем этом уродливо — если бы эти слова были рисунком, то это была бы безобразная мазня темными красками по светлым. — А как я должен говорить? — Арсений, у тебя что-то случилось? Ты чего так бросаешься? — Ничего, — бурчит Арсений, выключая экран телефона, когда от Антона приходит «хорошо» в ответ на то, что Арсений придет к нему часам к восьми — завтра воскресенье, и у них еще почти неделю не будет шанса нормально встретиться. — Нафиг она с тобой вообще об этом говорила? — Да слово за слово, — пространно говорит мама, и это злит Арсения еще больше — он смотрит маме в затылок, желая подойти к ней и заглянуть в ее голову, чтобы узнать все подробности этой невероятно случайной встречи, — спросила, где она учится сейчас, что в жизни вообще. — И она, конечно, упомянула Антона. — С тобой невозможно разговаривать. Арсений поджимает губы. Извинение теснится между передними зубами, но Арсений стирает его в пыль: он весь — как ходящая ходуном табуретка, готовая рухнуть от одного мимолетного дуновения сквозняка. В его случае сквозняк — это упоминания Иры, и Арсению едва ли стыдно: они только недавно с Антоном хотя бы примерно восстановили то, что у них было «до», и вот все опять — по новой. А если Ира решит Антона простить и напишет ему? Прощать измену — такое себе, но хер их всех знает. А вдруг Антон этого и ждет и просто тянет время? «Бред, — наседает Арсений на собственные мысли и медленно сползает с кресла, чтобы пойти собираться, — Антону она, наверное, вообще не нравится. А кто нравится? Все те… мальчики? Мальчики, с которыми он тусовался весь август, когда решил меня заигнорировать?» — Ира просто сказала, что они расстались, когда я спросила, хорошо ли все у Антона. — Мам? А ничего, что об этом можно у меня спросить? — Да у вас там вообще все непонятно, то общаетесь, то нет. Арсений замирает в дверях, перехватывает телефон, когда ладонь, его сжимающая, будто удивленно расслабляется, а мама все так же невозмутимо вешает мокрое белье. — Мы общаемся, — негромко бросает Арсений. — Хорошо общаемся. И можно, — пробует Арсений снова, — спросить у меня, как у него дела. «А не у Иры, которая больше не имеет к нему никакого отношения». — Ладно, — легко пожимает плечами мама, обернувшись на пару секунд. — Кто вас там знает. «Я знаю. Пытаюсь знать, по крайней мере». Арсений так загружается, что у него даже отпадает желание уходить из дома — он не собирается говорить Антону, что мама встретила Иру, потому что боится, что это вызовет у него слишком яркую… «чересчурную» реакцию, от которой Арсению захочется блевать. Если Антон все-таки был бы готов вернуться к ней, Арсений бы больше не захотел с ним общаться — для чего были нужны все эти месяцы, когда они бегали друг от друга, а потом возвращались, словно не зная, как теперь взаимодействовать. Этого не понимал ни Антон, ни сам Арсений, уже больше года хранящий в себе слишком сильную в Антона влюбленность, о которой он бы не решился заикнуться, даже если бы это спасло ему жизнь. Если он преувеличивает — пусть, лучше так, чем знать, что Антон может быть влюбленным в кого-то, кто… не он? А так и будет когда-нибудь. Да, может, сейчас, когда он вроде ни с кем не встречается и не трахается — но Арсений не может знать наверняка, не мотается ли Антон куда-то ночами, — у него никого нет, но когда-нибудь он влюбится. Влюбится сильно и по-настоящему, а Арсений останется его другом — никуда не денется, потому что ему это не нужно, но будет стоять рядом и понимать, что Антон больше не возьмет его за руку, как было тогда. Прошло уже три недели — Антон ни разу не сделал чего-то подобного. Он все такой же тактильный, приятно-прилипчивый, утыкающийся ему в плечо или предплечье лбом при смехе, трогающий его голову, когда зачем-то треплет волосы, он все такой же, но… за руки он не берет. Арсений бы хотел, но никогда не решится — тогда он был пьяный, и, возможно, Антон действительно держал его, чтобы Арсений никуда не сбежал, хотя он и блефовал. Никуда он не собирался — и руку Антона трогал не потому, что боялся, что Антон упадет, как тогда сказал, а потому, что ему очень сильно этого хотелось. Щупать теплую ладонь, не обращая внимания на их вспотевшие руки, иногда переплетать пальцы и водить вдоль колец — их было не много, но Арсению всего достаточно. Антон буквально застрял в его голове — никуда не вылезает, не открывает форточку, чтобы проветрить. Сидит где-то среди мыслей, толкая их то друг к другу, то друг от друга. Раньше Арсений много злился, а теперь только надеется, что Антон задержится в его жизни как можно дольше — и не будет ни в кого влюблен, потому что тогда точно закончится все, на что едва ли появился намек. — Я к Антону, — сухо сообщает Арсений, заглянув в гостиную: мама уже лежит на диване и листает что-то в телефоне. — На ночевку. — Иди, — кивает мама и поднимает взгляд: — Мирись-мирись? — Я с тобой не ссорился, — смягчается Арсений. — Мне показалось иначе. Арсений отводит взгляд, трогает кончиком языка уголок рта, не зная, зачем мама до сих пор смотрит на него — будто хочет сказать что-то еще. — Я пошел? — А ты Антона случаем не ревнуешь? — Ревную, конечно, — быстро говорит Арсений, не обращая внимания на дрожь внизу живота, и улыбается: — Нарасхват мальчишка. — Ты сейчас серьезно? — поднимает брови мама, явно сказавшая про ревность в шутку, и от этого колет в груди — Арсений об этом не шутит. — Нет, мам. Какая ревность, мне просто не хочется все эти шуры-муры обсуждать. — Ну понятно. Арсению мало что понятно, но он машет маме рукой, а потом торопливо сматывается из квартиры — время почти половина восьмого, а ему еще надо успеть до остановки дойти. Зачем мама вообще сказала про эту ебаную ревность, что ей это дало? Было с самого начала очевидно, что это шутка, потому что кто Арсений вообще такой, чтобы ревновать Антона, не девчонка же, ему нельзя такое чувствовать, но внутри все равно скребется обида — Ире можно говорить, что она любила (или любит?) Антона, а Арсению об этом никому сказать нельзя. Даже самому Антону, которому, получается, парни тоже могут нравиться. Арсений жмурится, но не от слез, а от болящей от резких движений головы — он слишком быстро запрыгнул в автобус и не успел сесть, когда тот уже тронулся, поэтому пришлось внезапно наклониться. Выдохнув, Арсений берет телефон, читает поток сообщений от Антона, говорящего, что ждет его около подъезда, что его мама с отчимом допоздна уехали, что рядом с ним пробежала независимая от всех такса и что у него отсохли от холода ноги — оказывается, он выперся на улицу в обычных домашних шортах. Арсений улыбается, прижимаясь лбом к переднему креслу, и печатает, что скоро приедет, пока на фоне, сознанию недоступном, колышется тревога: мысли о том, что Антон либо может быть до сих пор влюблен в Иру, либо скоро влюбится в кого-то. Кого-то, кто не Арсений. Эти переживания не беспочвенные — Антон для Арсения непредсказуем, и это мешает спокойно на него смотреть, несмотря на то, что у них вроде бы все устаканилось. Кто-то щелкнул по тумблеру, они, того не заметив, перезагрузились, как сброшенные перезапуском игры персонажи, и начали все заново — вроде с тех же мест, на том же уровне, но все равно немного по-другому. Антон встречает его улыбкой и — в Арсении все рассыпается лепестками — крепким объятием. Так не должно быть, но оно есть, как есть и то, что Арсений прижимается к груди Антона, хватаясь за его спину, будто эта встреча — их последняя. Будто Арсений точно знает, что дальше ничего не будет. И, возможно, если бы он не драматизировал обнимания с Антоном так сильно, тот бы не оторвался от него с заливисто-естественным смехом со словами: — Ты по пути чуть не умер и решил меня задушить от облегчения? — Боялся, что больше тебя не встречу. Это типа шутка, и Антон смеется, и Арсений улыбается, но от каждой шутки отделяется доля правды, а Арсений не хочет думать, насколько каждое из этих шести слов об этой правде кричит — прямо Антону в лицо, смешливыми интонациями, быстрыми взглядами и полнейшей растерянностью перед происходящим. В квартире Антона все как и всегда. Та же небольшая квадратная кухня, где они оба стоят у столешницы чуть ли не вплотную, пока Антон достает чашки, а Арсений ставит греться чайник. Тот же коридор с рядом высоких дверей — в зал, в комнату его родителей и в спальню Антона, куда Арсений заходит раньше, потому что Антон трется в прихожей, вытряхивая что-то из карманов. На кровати валяются штаны, на столе находятся открытая железная банка с газировкой, ручка и раскрытая тетрадь. Антон на все пары носит только одну — у него нет преподавателей, которые проверяют у них записи лекций, чему Арсений очень завидует. На стенах все те же плакаты, кривые рисунки, повешенные чисто ради прикола, за дверью стоит коробка от нового компьютерного монитора. Арсений здесь не был всего полгода, но кажется, что не был никогда — комната встречает его тишиной и настороженностью. Поэтому, когда Антон наконец появляется на пороге, на ходу бросая телефон и пачку сигарет на одну из открытых полок в шкафу, Арсений встречает его, все еще стоя ровно посередине. Словно ждет, когда Антон даст знак — можно сесть, можно лечь, можно прыгать, можно делать домашку, которую хотел, можно открыть рот. — Ты чего? — Ничего, — качает головой Арсений, разглядывая лицо Антона. Красивое, внезапно повзрослевшее. — Вода не вскипела еще? — Не-а. У тебя точно все нормально? И еще одно — Антон теперь постоянно об этом спрашивает. После того разговора что-то продолжает медленно меняться, поскрипывая, ворочаясь, переворачиваясь с одного бока на другой — будто от неудобства, но в то же время и неизбежности. — Вроде бы, — морщится Арсений. Спрашивает сразу, чтобы Антон больше ничего не уточнял, если уже подумал об этом: — Я включу компьютер у тебя? Доделаю штуку одну, а потом мы можем посмотреть что-то. Или поговорить. Как захочешь. — Да, конечно, — быстро кивает Антон. В одно мгновение он оказывается рядом, щелкает ногой по кнопке на системном блоке, а потом переводит взгляд на Арсения. — Я налью тебе чай тогда. Принесу. — Ладно, — эхом отзывается Арсений и облизывает губы. Антон не спускает с него глаз, и это было бы неловко и странно, если бы не было так приятно — Арсению кажется, что, если Антон сейчас не отойдет, что-то произойдет. Что-то, после чего Антон точно пошлет его нахуй. И еще скажет что-то обидное вдобавок — Арсений потом не сможет всю ночь заснуть, будет думать, какой он дурак, как ему теперь извиняться и есть ли шанс вообще вернуть хотя бы что-то. Если бы чувства имели запахи, то от Арсения бы исходил запах испуга и трепета, смешанные в одну густую массу, едва различимую. Антон зеркалит — тоже облизывает губы. Вдруг напарывается взглядом на рот Арсения. Он сам хочет улыбнуться и сказать какую-то чушь про то, что они могли бы пососаться сейчас, и это, конечно, будет шутка, над которой Антон тоже посмеется. И, возможно, этот бред бы остановил его от следующего — от еще одного шага ближе. «Господи, что ты делаешь?» — Чай, — напоминает Арсений осипшим голосом. За спиной раздается звук включившегося компьютера. — Нальешь? Антон резко поднимает взгляд, и Арсению кажется, что у того на полминуты вырубился мозг: настолько у него потерянные и большие глаза. Арсений пытается улыбнуться. Показать: «То, что пришло тебе в голову, может, на долю секунды, не имеет смысла, потому что ты хотел сделать это просто так». И вдобавок хотелось вкинуть: «У тебя нет чувств ко мне». Но Антон выглядит так, словно на него, пока он шел по улице, кто-то сбросил с балкона шарик с водой — вроде и смешно, а вроде и непонятно, что делать теперь. На кухне пиликает нагревшийся чайник. Антон сматывается сразу же. Потом, когда Арсений уже садится за стол и успевает открыть свою почту, он притаскивает ему огромную кружку с горячим чаем. Одна ложка сахара, несколько капель лимонного сока — как Арсений любит. Он благодарит Антона, а внутри все лопается, как попкорн в микроволновке: господи, серьезно, Антон теперь внимателен к нему всегда, а не только тогда, когда ему что-то нужно, и не раз в месяц-два. И что с этим делать? «Что мне с тобой делать?» Антон мысли не читает: все то время, пока Арсений разбирается с оформлением реферата, про который забыл и вспомнил только в автобусе — спасибо, что переслал последний вариант себе на почту, — Антон лежит за его спиной, смотрит видео с прохождением какой-то игры, два раза интересуясь, не слишком ли громко и не мешает ли. Не мешает, нет, не громко. И голос — ровный, будто ничего не свертывается в рулон благодарности и той же чертовой растерянности перед таким Антоном, потому что Арсений, оказывается, совсем забыл, что вот так тоже можно. Чтобы Антон был рядом, чтобы не игнорировал его, чтобы не только рассказывал что-то свое, но и слушал с Арсением — а в ответ смеялся, задавал вопросы или издавал короткие мычащие звуки, каждый из которых Арсений невольно вылавливает как что-то очень важное. — Закончил? — говорит Антон и зевает, вытягиваясь на кровати. Арсений встает из-за компьютера, еще раз смотрит на время и кивает: он сидел почти час. — Кайф. Я как раз досмотрел видос. Игруха классная, ужастик. Хочешь, с первой серии глянем? — Ты? Ужастик? Антон краснеет — Арсений сдерживается от умиленной улыбки. — Игры мне легче смотреть, потому что ее прохожу не я, — улыбается первым Антон, и Арсений, усмехнувшись, кивает. Конечно. Он подходит к кровати, и Антон сдвигается с середины на другой край — ну как будто только этого и ждал. — У меня в последнее время не получается вообще ничего одному смотреть, — рассказывает Арсений. — Отвлекаюсь быстро. А когда кто-то есть, сразу легче. — Для этого у тебя этот «кто-то» и есть. Я, — тыкает Антон себе в грудь, повернувшись к нему. Он бросает телефон между ними, снова зевает, и Арсению очень хочется спросить, спал ли тот вообще, но Антон продолжает: — Реально, хочешь игру посмотреть? — А в чем смысл? Просто смотреть, как кто-то проходит… — Э-эй, Арс, есть игры, которые получше фильмов будут. Там и выбирать разные штуки можно, концовок много разных. Антон звучит до того убедительно, что Арсений уже на все согласен, хотя его буквально никто и не упрашивал, но он заранее к этому готов — видимо, Антону правда этого хочется. — И что, — игриво спрашивает Арсений, — правда много концов? Антон приподнимает бровь, уже открывает рот, а потом вдруг снова улыбается — и просто кивает. — Ты как всегда. — Нет, это ты как всегда. — Ты. — Нет, Шаст. Ты. Арсению так смешно, что он не может перестать хихикать с Антона, пытающегося доказать ему непонятно что — спор из ничего, они буквально соткали его из пустоты, где есть «ты» и «ты», а что это значит — хер знает, они просто тут. — А-а-арс. Все. Я решил. Ты. — Решать будешь, какую мы игру твою смотреть там будем, — вкидывает Арсений, берет телефон Антона, открывает фронтальную камеру и смотрится на себя. Антон рядом воет от счастья, потом пододвигается ближе и тоже смотрит в телефон. Арсений сразу делает снимок. — Это у меня компромат на тебя будет, — шепчет Антон, практически укладываясь подбородком ему на плечо. — Не пугай ежа голой жопой. — Ты еж, — зацепляется Антон, и Арсений со смехом кивает — он так и знал, что Антон это скажет. — Ежидзе. Арсений закрывает камеру, разблокирует телефон, водит пальцем по экрану туда-сюда, смотря то на разбросанные по экрану папки с кучей разных приложений, то на два виджета с погодой и календарем и иконку настроек. Антон двигается еще ближе, дышит ему в шею и зачем-то кладет руку Арсению на предплечье. Это согревает. — Роешься в телефоне моем? Угукнув, Арсений, не блокируя экран, поворачивает голову к Антону, проезжаясь щекой по его волосам. Антон, прикрыв глаза, сопит ему в плечо. В животе умирает треть бабочек, пока остальные будто пытаются пробить ему солнечное сплетение — им там мало места. — Уже фотку твоего члена нашел. Нормальный такой. Но не дотягивает, конечно. Антон смеется, трется носом об Арсения, а затем приоткрывает один глаз — естественно, что Арсений смотрит на него с приподнятой бровью, мол, испугался? — Я не делал таких фоток. — А если я зайду проверить? Одно единственное движение бровью вверх выдает Антона с головой. Арсений улыбается и сразу делает вид, что уже нажимает на галерею. Антон никак даже не дергается, но продолжает просто наблюдать — уже с обоими открытыми глазами. — Проверь. Но если тебе так хочется посмотреть на мой член, то я могу и так показать. «Нет, он точно издевается надо мной. В каждом слове издевается». — Так, все. — Арсений жмет на кнопку блокировки и втискивает телефон между своим боком и животом Антона, который глухо ржет, приговаривая, что Арсений трусишка. — Ты сейчас доиграешься. — Угрожай мне больше. — А кому ты там такие фотки отправлял? Вы что, с Ирой обменивались нюдсами? Арсений даже не замечает, как этот вопрос покидает его мозг и долетает до Антона собственным голосом. Имя Иры звучит по-чужому, незнакомо. На лице Антона — ни одной эмоции, но он явно недоволен: поджимает губы, снова закрывает глаза, словно ему противно на Арсения смотреть. Ему от себя тоже противно — он бы хотел перемотать время, треснуть себе по голове, чтобы закрыл рот, но Антон уже бурчит: — Я же говорил, что мне она не нравится уже давно. Это звучит так, будто он оправдывается перед Арсением, который вообще не имел права такой вопрос задавать. Который ему друг, а не парень, чтобы «предупреждать» об отсутствии симпатии. — Я спросил не об этом. — Ты ревнуешь меня? — открывает глаза Антон и приподнимается. Рот приоткрыт, между бровей — тонкая морщинка. — Иначе я не понимаю, какого хуя ты вообще о ней говоришь, когда я с ней уже сто лет не общаюсь. — Не ревную, — отворачивается Арсений, смотря на дверной проем. — Тогда, может, хватит уже говорить о ней? — А чего ты так взъелся? Если я и ревную, это вообще тебя не касается. Антон неожиданно растягивает губы в широкой улыбке. — Арсений, это совершенно два несвязанных предложения. — Арсений чувствует, что Антон сверлит взглядом его лицо, но упрямо не хочет смотреть ему в глаза, иначе все станет понятно за одну секунду, и все те защитные барьеры рухнут, как соломенный дом от ветра. — Ты правда ревнуешь? Почему? «Я тебя не ревную», — почти произносит вслух Арсений, открыв рот, но сомкнув губы через две секунды — Антон рядом возится, практически нависает над ним косой фигурой. — Арс, ты стесняешься? Толкнув Антона, чтобы тот лег, Арсений поворачивается набок — спиной к Антону, и уже думает, что Антон сейчас снова начнет допытываться, но тот замолкает, разблокирует телефон с привычным коротким щелчком и цокает. Слишком громко цокает для человека, довольного ситуацией, — и это, конечно, безумно злит, потому что Антону-то смешно: Арсений его ревнует, просто ржака, пока сам Антон не испытывает к нему ничего, кроме дружеской привязанности. Ревности за ним Арсений никогда не замечал. Возможно, потому что кроме самого Антона у Арсения-то никого и нет. Сережу Арсений не считает: он его друг, но Антон его видел всего один раз, да и наверняка уже забыл о его существовании. Они молчат минуту. Пять. Десять. У Арсения уже затекают ноги от одного положения и неудобно согнутого колена, поэтому он все-таки возвращается в прошлое положение и неожиданно, чуть не поперхнувшись, обнаруживает, что Антон молча смотрит на него. — Что? — Тебе сейчас до сих пор никто не нравится? Вопрос звучит так, будто Антон о чем-то догадался, но ему нужно собрать последние показания, чтобы вынести решение — виноват Арсений или нет. — Э-э-э… нет. С чего ты взял? Антон упирается локтем в угол подушки, упирается щекой в ладонь. Не смотрит — медленно, вдумчиво сканирует, и это снова и так похоже, и так не похоже на него, что Арсений теряется в реакциях: за один момент успевает и улыбнуться, и нахмуриться, потому что Антон явно к чему-то клонит. А клонить он может к одному — особенно после разговора про ревность. — Мне никто не нравится, — закапывает себя Арсений, пока Антон специально, блядь, молчит. И ждет: еще и пальцами по покрывалу стучит так, словно считывает каждую мимолетную запинку, потерянность. — Че ты смотришь на меня так? — небрежно бросает Арсений и закрывает глаза. Скрип кровати. Хрустящий шорох. Раз — над губами тепло. Два — уголка рта касаются чужие влажные губы. Антон отстраняется сразу. Это был не поцелуй — короткий чмок, как родители могут поцеловать маленького ребенка, как целовались иногда девочки в школе, как целуют в «Бутылочке», когда не хотят с языком, но задание выполнить надо. Арсений боится открыть глаза, его пробирает шоком от колющей затекшей пятки до налитой кровью головы. Щеки стыдливо или смущенно горячие — Арсений не может разобраться, у него крыша сейчас поедет, потому что Антон — господи, Антон! — зачем-то поцеловал его. Он даже не отодвинулся далеко: наблюдает наверняка, ждет реакции, которая спалит все арсеньевские чувства, уже выползшие, замерзшие и озябшие, из убежища наружу — их невозможно не заметить, даже если притвориться, что их нет. Он так сильно об этом мечтал, не мог даже представить, как должна сломаться настройка в системном блоке мира, чтобы Антон додумался до такого, чтобы стал инициатором, чтобы после этого никуда не делся, а остался рядом. «Ваши действия будут иметь последствия», — вот какая бы иконка вылезла в жизненной игре Арсения, если бы он сейчас решился поцеловать Антона сам. В груди — грохот скатившегося с привычной дороги сердца. — Хотел проверить, — тихо шепчет Антон. Хрипло так, будто только проснулся. Будто сейчас — все еще июль, Антон остался у него с ночевкой, он все еще с Ирой и все еще ей не изменил с парнем. «Хотел проверить». Вот что ему нужно. — И что? Каков результат твоего эксперимента? — криво улыбается Арсений, открывая глаза. По разуму судорожно, торопливо проскакивает, словно боясь, вопрос: «А если бы тем, с кем Антон изменил Ире, был ты?» — и внутренности стягивает жгутом. — Придурок, — выплевывает Арсений от злости и на себя, и на Антона, потому что сам на собственный вопрос не может ответить ничего конкретного. Потому что у него совсем голову от любви снесло — нельзя, сука, целоваться с теми, кто в отношениях. Нельзя с ними трахаться. Нельзя. И неважно, что Антон не в отношениях, неважно, что Арсений ему никогда не нравился и что это все потенциально — нельзя-нельзя-нельзя. А Антон поднимает брови, как будто правда удивлен. — Ты не хотел? — спокойно спрашивает он, и это выглядит так, будто он даже тут над ним издевается, мол, посмотри, как мне похер, я вообще не чувствую ничего сейчас, пока ты тут извиваешься в этом огне. — Прости, — добавляет он. Он буквально катализатор арсеньевской злости. Всех остальных чувств, перемешанных в одной бочке и скинутых в воду — потом, правда, снова вернувшихся к Арсению в виде желания вскочить с кровати и уйти из этой квартиры, из этого города куда-нибудь в монастырь, где Антон Шастун его не достанет — откуда сам Арсений к нему просто не сбежит по первой просьбе. — Нет, что ты, продолжай, — выпаливает Арсений, буквально заставляя себя слиться с постелью, чтобы не начать ходить туда-сюда по комнате и не пытаться резонировать с треском стекла каждый раз, когда по дорогам внизу, ровно под окнами, проезжают машины. — В следующий раз что сделаешь? Залезешь мне в трусы? За руку снова держать меня будешь? — Арсений делает паузу, хмурясь. — Организуешь французский поцелуй? — Градация, которую мы заслужили, — улыбается Антон, и Арсений, зацепившись за мысль, что Антон пытается смягчить обстановку, сразу ее выбрасывает, потому что ему так обидно, что Антон настолько несерьезно относится ко всему, что здесь происходит, что здесь происходило, что хочется сказать одно-единственное: «Все было зря», и молча уйти из квартиры, но — Арсений остается, а Антон медленно перестает улыбаться, когда его слова ловят только тишину и раздраженный взгляд. Вздыхает. — Я не буду больше тебя целовать, не переживай. — О, спасибо, братан, — нервно смеется Арсений. — А как же твои эксперименты? — Это не эксперименты. — Ты сказал, что хочешь проверить. Что? Антон покусывает губы, тянет с ответом, и Арсений, фыркнув, поворачивается боком к нему, потому что может хотя бы попытаться увидеть что-то на антоновском лице — сейчас задумчивом, спокойном, как будто его совершенно не волнует, из-за чего Арсений тут всю кашу заваривает. А каша эта — горькая и пересоленная, такую даже Бланк из «Чародеек» не съест. И, может, Антону вообще никогда не было до него дела, а притворяться, что это так, гораздо прикольнее. В воздухе колет чем-то таким же неприятным, напряженным. — Неважно, — отмахивается Антон. — Я уже все и так понял. — Охуенно, — кивает Арсений, слабо толкнув Антона в плечо. Тот мычит, переводит на него взгляд и прищуривается. — Пусть Арсений сам догадывается, пока Антошка играет в игры разума. Не надо со мной такого… — Тебе тоже не надо, — останавливают его серьезно и уверенно. — Сначала ты говоришь мне, что я не обращаю на тебя внимания, потом я пытаюсь, я реально стараюсь быть тебе другом, но ты вдруг снова говоришь… — он выдыхает, трет лоб и продолжает: — Говоришь о том, что было летом. Если тебя это ебет, в чем проблема сказать мне об этом без твоей любимой пассивной агрессии? — Любимая пассивная агрессия? — переспрашивает Арсений, моргнув. — Антон, ты меня, конечно, извини, но если бы не она — ты бы никогда меня не услышал. — А ты пробовал? — Что? — Ну, — Антон чуть наклоняется, будто пытаясь высверлить в глазах Арсения две дыры, гипнотизируя; Арсений замолкает, завороженный, — поговорить со мной. Когда я еще с Ирой встречался. После этого. До той пьянки. — Я пытался, но… — Если ты сейчас скажешь, что я тебя не слушал, я засосу тебя еще раз. — Прикольно, — поджимает губы Арсений и отворачивается. — Спасибо, что спросил у меня. Либо у Антона гиперфиксация на поцелуях, либо ему правда смешно с того, что Арсений в него влюблен — и если первое это забавно, то второе так страшно и более реалистично, что Арсений скованно закрывает рот, не понимая, что говорить дальше. — Извини. Попытка извиниться кажется искренней. А еще уместной, так и говорящей: «Давай попробуем остановиться тут, чтобы не поссориться сильнее, давай поговорим», но Арсений так злится на Антона за то, что он, оказывается, винит его в том, что было, что у Арсения, оказывается, есть «любимая пассивная агрессия», о которой он даже и не знал, что есть возможность притормозить — не переходить на этот ебаный красный свет. Засосет он его. Охуеть просто. Что у Антона вообще в башке? Он же знает сам, что не слушал Арсения, когда тот пытался и намеками, и прямо говорить, что что-то не то — или переубеждал его, что все нормально, как было как-то раз в мае. Он же сам извинялся и признавал вину, ни разу не отнекивался, пытался понять, что Арсений имеет в виду, делился тем, что ему казалось, что у Арсения все нормально, что у него крыша поехала тогда, что ему Арсений важен… почему сейчас он говорит иное? Он же говорил, что не врет ему. И никогда не врал. — А давай, — вдруг решается Арсений и широко улыбается, сам не понимая, что говорит. — Давай. Поцелуй меня. Засоси. Антон молчит несколько секунд. — Чтобы ты потом меня нахуй послал? — И прикрывает предплечьем глаза. Арсений подползает ближе, приоткрывает рот. — Слабо? Арсений не был уверен в том, что Антона это возьмет — он не дурак, на провокации не будет вестись, потом еще улыбнется арсеньевской неустойчивости, неумению контролировать эмоции, прокомментирует это шуткой и забудет. Это же просто манипуляция, глупая и совершенно нелепая, Арсений бы, если бы ему подобное сказали, только с сомнением глянул на этого человека, а потом ушел. Антон — не дурак, но он поднимается, приближается к его лицу. Зачем-то кладет руку Арсению на плечо, сжимая его, и тихо произносит прямо в приоткрытые губы: — Я пиздец как… — Хватит уже. Арсений жмурится и целует сам — без языка, практически не двигаясь, просто жмется к губам, водит своими по влажному рту Антона, не соображая, что вообще делает. Антон крепче хватает его плечо, притирается, словно намереваясь обнять, а Арсений уверенно кладет свободную руку ему на шею, пока другая вцепляется в чужое запястье. В низу живота жжется, словно огонь, тянущее ощущение. — Стой, — выдыхает Антон, бегая взглядом по лицу. — Я хотел сказать. — Что? Арсений не отрываясь пялится на шевелящийся рот — ему уже вообще похуй, что там и как, любит его Антон или нет, ему просто хочется чего-то, если есть такой шанс, потому что завтра — это завтра и потому что Арсений сейчас надеется, что оно никогда не наступит. — Я ваще не понял, почему мы ругались, — с одышкой, с горящими глазами говорит Антон. Арсений снова ведет взглядом по его лицу к губам и прикладывает большой палец к самому краю — трет влажную от слюны кожу, пока Антон, оторопев, произносит дальше: — Но я не хотел тебя обидеть, никаких экспериментов тоже не хотел, мне просто… надо было убедиться, что ты… — Что? — напирает Арсений, морщась из-за собственной нетерпеливости. Он слишком явно сбивает Антона — тот снова замолкает. Палец от уголка рта движется по гладкой щеке — побрился прямо перед приходом Арсения? — Я вижу, что тебе на меня не все равно, но я тебя вообще не понимаю, потому что тебе то нормально, то ты опять думаешь про Иру, хотя мне реально на нее срать, и я даже не понимаю, что у нас происходит, заебался уже туда-сюда дергаться. Ты влюбился в меня, и я не знаю, что… — А, вот как. Арсений отстраняется, стискивает губы и трет их запястьем. Какой же он дурак. — Я не прав? — Когда будешь в следующий раз делать выводы обо мне, посоветуйся со мной. Антон замолкает, наверняка смущенный, а может, и разозленный — Арсений правда не знает, но он сам не раздражается, не обижается, просто надоело, что Антон откуда-то знает все о нем, пока сам Арсений — ничего. Есть Антон, а есть Арсений, только Арсений у нас — открытая книжка с исписанными страницами, доступная Антону в любой момент, а Антон — темная лошадка, на которой не покатаешься. Звучит, конечно, по-очаровательному двусмысленно, но Арсений и не требует от себя другого, когда у него почти встал на Антона член — если бы только тот не начал говорить это все, кто знает, до чего они бы дошли. Антон, видимо, поднимается с кровати, когда Арсений убирает через пару минут от себя свой телефон и уставляется пустым взглядом в никуда. — Я курить, — предупреждает Антон тишину и исчезает на балконе. Через несколько минут на телефон приходит короткое: «Извини» — без социальных сетей, интернета, просто в сообщениях, где они переписываются только тогда, когда идут друг другу навстречу, чтобы точно дошло без помех. Антон извиняется. Хер знает за что именно, но у Арсения пока нет сил с этим разбираться. Он стягивает футболку, штаны, укладывается набок, пытается заснуть, но не может даже и наполовину приблизиться к сонному состоянию, пока за спиной не прогибается матрас, а Антон рядом не выдыхает, тихо не кашляет и не тянет часть одеяла на себя. …а завтра в итоге наступает. Небыстро, но ночь постепенно сматывается, в очередной раз меняясь местами с утром. Арсений не знает, как ему разговаривать с Антоном, когда тот буквально влепил ему в лицо правду, даже не спросив, нравится ли Арсению с этим пятном на лбу ходить, и не знает, что теперь делать. Они целовались вчера. Поговорили, поссорились, снова поговорили и снова почти поссорились. Арсений даже не знает, можно ли было отреагировать на слова Антона спокойнее — может, если бы он согласился, сказал: «Да, я тебя люблю, Антон», все было бы иначе, но откуда Арсению быть уверенным в том, что после этого Антон бы не ответил: «А я тебя нет, Арсений». Тогда бы все точно было зря. Антон лежит за его спиной: на другом краю кровати, практически без одеяла, громко сопит, и, возможно, он мог бы притворяться, если бы только не тот факт, что Арсений просто уверен, что тот крепко дрыхнет — единственное, что он может знать наверняка. В отличие от того же Антона, решившего, что он видит Арсения насквозь. Как же это злит, и плевать, что правда прорывалась через каждое произнесенное им вчера слово, будто он давно все разгадал. Еще тогда, когда Арсений только-только признался в том, что антоновское безразличие его достало. Арсений не уверен, что то, что было вчера, нормально. Они реально целовались. Антон не раз дал намек, что видит все чувства Арсения, но в то же время ни одной буквой не заикнулся про то, что чувствует сам. Есть ли там симпатия к нему? Или на месте, опустошенном для чувств, может быть кто угодно, но только не Арсений — друг, который всегда где-то рядом. Даже сейчас. Обернувшись через плечо, Арсений оглядывает лицо Антона, расслабленное, безэмоциональное, и не может понять, чего ему хочется сейчас больше: свалить, разбудить Антона и послать его или разбудить Антона и сделать то, на чем они остановились вчера — когда их губы соприкоснулись во второй раз. Сердце, глупое, чуть ли не воющее от злости на себя, на них двоих, от тоски, чуть не вырвавшейся изо рта тихим стоном. Антон не шевелится, тихо дышит, замедленный и словно ненастоящий — Арсений боится ощутить воздух при попытке прикоснуться. Он не касается — просто смотрит, спрашивает Антона одним только долгим взглядом, почему тот вчера вел себя так, будто ему тоже нравится Арсений, но почему он сам ни слова про это не сказал, а только что-то проверял, проверял и проверял. Почему его лицо, мягкое и умиротворенное, не может дать ему ответ, пряча его так глубоко, куда Арсения никогда не пустят. А если и пустят, то только ради смеха. Или чего-то другого — Арсений совсем ничего не знает и не понимает, хотя раньше был уверен, что выучил Антона вдоль, поперек и диагонально: нет ни одной зарытой лунки с информацией о нем, в которой Арсений не порылся. Шкаф, в котором лежат арсеньевские вещи, скрипит, и он морщится, замирая, но не поворачиваясь. Антон не ерзает, не подает признаков того, что проснулся, но ничего не мешает ему очухаться и просто смотреть Арсению в затылок — напряженно-скованный. Около джинсов Арсения лежит футболка Антона — одна из его домашних, которые он кладет отдельно от остальной одежды. Сбоку — на открытой полке — лежат кейс с наушниками и браслет с черными бусинами. Арсений даже когда-то надевал его: Антон даже зачем-то сфотографировал его запястье. Что-то бухается в пропасть ребер, когда сзади все-таки слышится хрипло-сонливое: — Ты собираешься уже? — Да. — Арсений сглатывает, зачем-то придумывает отмазку, зная, что Антону она нахер не сдалась и он не поверит: — Мне надо к Сереже доделывать презентацию. Арсений надевает джинсы, затягивает пряжку ремня, поворачивается. Антон на него не смотрит и ничего не говорит — пялится пустым взглядом в стену, словно не понимает, как она здесь оказалась. Хочется что-то сказать, но все слова намертво прилипли к небу: нет ничего, что Арсений бы мог до Антона сейчас донести. Если тому вообще не плевать. — Зачем ты вчера так? — спрашивает Арсений, слыша, как громко колотится сердце. — Меня бесит мысль, что мне нужно уйти, хотя мы нихуя не обсудили нормально. — По-моему, я все, что хотел, сказал, — зевает Антон. Он приподнимается и переводит взгляд на Арсения. — Что тебе не понравилось? — Как минимум то, что ты решил, что я в тебя влюбился, — улыбается Арсений, не понимая, откуда эта улыбка вообще вылезла и зачем она тут — совершенно нелепая и бессмысленная. — И поцелуй этот еще. Антон стискивает губы в одну полоску, тяжело вздыхает, точно каждое сказанное Арсением слово — это один килограмм на его плечах, а потом тихо отвечает: — У тебя все на лице написано. — Там написано: «Я без ума от Антона Шастуна»? — щурится Арсений. Понимает: Антон лезет в его сердце глубже и глубже, пытается собрать пазл из разбросанных по углам частичек, пока сам Арсений бултыхается в них, как в бассейне, полном бисера вместо воды. — А сам-то? Ты сам вообще понимаешь, как выглядит со стороны то, что ты делаешь? В отношении меня. Когда у Антона дергаются кадык и бровь, Арсений понимает: он сказал все верно. Антон, видимо, правда не хочет признавать то, что все его действия и слова — нихрена не лучше, он не имеет никакого гребанного понятия, зачем делает то, что делает. Если только, боже, это не его попытки развлечься, но неужели он настолько пренебрегает доверием и близостью с Арсением? Он не хочет в это верить, поэтому практически сразу продолжает, не желая выдерживать тишину между ними: — Я не буду тебе признаваться в любви, я вообще от тебя ничего не жду, ясно? Только прекращай страдать хуйней и делать вид, что тебе до моих… до моих потенциальных чувств есть дело. — Ты их реально и щас отрицаешь? Арсений, вспыхнув и мгновенно потухнув, опускает голову, хватает с тумбочки телефон, проверяя заряд батареи. Антон не хочет его слышать сейчас. Видно, что что-то внутри него скручивается противной змеей, не давая расслабиться. Ему хочется перебросить весь фокус на Арсения, засветить ему лицо невидимой лампой, чтобы он сам остался в тени — с тем, что было вчера, о чем он говорить не хочет вообще. — Извини меня. — Антон вдруг подползает к нему, тянется к его запястью, намереваясь схватить, но Арсений отводит руку, хмуро наблюдая за Антоном из-под челки. — Арс. Арсений, извини, пожалуйста. — Да ты-то сам понимаешь, за что извиняешься? Я не слышу от тебя ничего прямого, я не понимаю, о чем ты мне говоришь! За что просишь прощения, Шаст! Голос срывается: Арсений глухо откашливается, чувствуя, как Антон едва-едва касается его руки, то ли не решаясь быть смелее, то ли пугаясь его реакции. «А вчера был смелым. И тогда на вечеринке — тоже. Что сдерживает сейчас?» Это было бы так просто: вдвоем разобраться, что в голове Антона, что в голове Арсения, сходятся ли их разошедшиеся на время линии сейчас, — все это было бы слишком легко, если бы только Антон знал цену собственным словам, не бросал их бездумно, а Арсений не пытался вывозить что-то за них двоих, не догадываясь, что таким образом никогда не выйдет ничего хорошего. Из хорошего сейчас — только желание остаться и сесть рядом с Антоном на кровать. Только Арсений не уверен, что так теперь можно: когда Антон выскреб из него то, что Арсений скрывал, хотя и не подтвердил до конца, и когда сам Арсений не может Антону поверить. Хотя тот и сказал ему как-то, что никогда Арсению не врет. Была ли и в этих словах ложь? — Ты мне небезразличен, — признается Антон, продолжая смотреть на него. Арсений, услышав третье слово, пораженно глядит на Антона в ответ. — Не так, как ты думаешь. У меня башка щас набекрень, и я не знаю, как тебе прям все рассказать… чтобы ты не подумал, что я вру. Или что-то такое. Мне отвратительно, — у Антона передергивает плечи, и Арсений понимает, что ему не нравится над Антоном возвышаться — будто он ставит себя здесь более правым, умным, храбрым, когда это совсем не так. Но сесть он тоже боится: знает, что потом никогда отсюда не уйдет, — что я вчера вел себя… бля, я не знаю, как это назвать. Как будто издевался над тобой. Наверное, Антон по-другому не умеет, когда говорит о чем-то по-настоящему важном, — ведь переключиться на чужие чувства может быть легче, чем посмотреть на себя. От этой мысли морозит еще большим замешательством. — Не хочу, чтобы ты уходил, — продолжает Антон и все-таки касается его руки: не задевая пальцев, он обхватывает запястье и кладет большой палец на косточку. — Вот не хочу вообще. — Чтобы снова посмеяться? — Я не хотел, — талдычит Антон и морщится. — Это странно щас прозвучит, я просто… пытался тебя как-то удержать. — Проверками того, втрескался я в тебя или нет? — Видимо. Видимо. Арсений поджимает губы. — Когда ты не пытаешься меня специально удерживать, я и сам никуда не деваюсь. Арсений медленно убирает руку Антона, игнорируя щекочущее тепло от соприкосновения внутри, и зачем-то снова оглядывается, как если бы где-то в этой комнате был ключик от двери, за которой нет никаких проблем и надобности разбираться в том, непонятно в чем. — А ты… ты правда?.. «Ты, конечно, не мог опустить это». Комната как будто становится темнее, хотя солнце уже давит лучами на стекла. А у Антона лицо — такое неуверенное, каким Арсений никогда его не видел. — Что мне тебе сказать? Что я тебя люблю? — Это правда? Ты гей? С губ срывается вздох. — Дурак ты. Арсений качает головой, смотрит Антону в лицо, удерживая себя от порыва поцеловать его в лоб, словно это уместно, и хлопает кончиками пальцев по его щеке. Антон снова просит прощения, а Арсений не знает, за что он извиняется и сейчас — за некорректный вопрос или за невозможность ответить взаимностью. В его глазах — тоска и много-много чего-то еще, но Арсений не может дать этому названия. Просит только, когда Антон встает его проводить: — Если ты захочешь поговорить еще раз, напиши мне. — Я напишу, — кивает Антон. — Извини меня еще раз. Пожалуйста. Арсений, чувствуя, как вся злость пылью разлетается по груди, кивает. В Антоне слишком много хорошего, чтобы не дать ему еще один — очередной — шанс. Но в первую очередь Арсений бы хотел дать шанс себе самому. Они оба — не подарки друг для друга, но лучше подарка, чем Антон, Арсений пока не знает и знать, вероятно, не хочет.

***

«А вдруг он и мне изменит?» Арсений промаргивается, понимая, что уже пару минут не слушает, что им говорит преподаватель — затирает что-то про тесты и про то, что без них экзамен у него не сдать. Сережа сидит рядом и вырисовывает ручкой квадратики на полях девяносто листовой тетради. Мысли об Антоне так прикипают к стенкам черепа, что Арсений уже который день не может их отодрать — Антон в его голове зависает чаще, чем с ним вживую. Навязчивое «а если» парит перед глазами уже с самого утра. Вчера Арсений отключился: когда вернулся домой, он лег спать, проснулся только часам к четырем и весь вечер провел за домашкой на неделю вперед — лишь бы только не дергаться каждый раз, когда гудит от оповещений телефон. Пишут все, но не Антон: он не активничал ни в одной из социальных сетей, и Арсений боится, что все начнется снова — как тогда, когда Антон пропал на две недели, а потом объявился со словами, что у него совсем не все в порядке. Арсений был готов предложить ему поддержку, был готов быть рядом, но вчера… если бы он остался, он бы чувствовал себя еще хуже, чем сейчас, потому что Антон, и его поведение, и его слова говорят о том, что все зашло в тупик: Арсений пытается что-то вытащить, а Антон не дает — переводит тему или молчит. Господи, откуда в нем взялась эта назойливая идея об измене, если они даже, блядь, не встречаются, Арсений не знает, но избавляться от нее бессмысленно — так и будет об этом думать, пока мозг не ебнет или — на крайний случай — Антон не скажет ему что-то, что сотрет эти переживания в пыль. Если бы все было так легко. Сережа не замечает, наверное, что Арсений толком не слушает, потому что и самому не особо интересно, что говорит им препод — докучливый и занудный, он пытается внушить им страх, не подозревая, что единственное, чего они могут испугаться, — это что он не отпустит их как обычно пораньше. Подтянув к себе телефон, Арсений жмет на дисплей, обводит взглядом пустой экран и в третий раз за последние два часа открывает диалог с Антоном — такой же пустой, молчаливый. Они ни к чему не пришли. Вообще, сука, ни к чему. Антон извинился — Антон закрыл за ним дверь с грустной улыбкой — Антон никак не отмечается сейчас. Прячется. Или ждет чего-то от Арсения. Арсеньевские чувства были вытащены наружу, разворочены, показаны со всех сторон, и Антон не пытался от них отнекиваться — только допытывался до него, пытаясь, видимо, понять, смеется над ним Арсений или нет. Арсений же хотел узнать, смеется ли над ним Антон, — тут они и разошлись. Только Антон — потерянный и в один миг лишившийся того запала, с которым он… будто даже заигрывал с Арсением? — нихрена ему толком и не сказал, оставив балансировать на канате сомнений, готовом порваться от одного только шага вперед. Но не назад. Арсений туда больше не хочет. Антон обещал написать. Арсению только остается ждать. После пары он идет с Сережей в столовую в их корпусе, садится в углу, пока сам Сережа встает в длиннющую очередь, чтобы купить то ли пирожок с луком, то ли просто чай за тринадцать рублей. Антон сдвигается с основного плана мыслей, но все еще тарабанит его внутренности тревогой, как маленьким молоточком — Арсений бы его нахуй выбросил, но Антон намеренно от него убегает. Правда, вскоре снова возвращаясь. Говорить не хочется, гул голосов и играющая английская музыка, каждый день одинаковая, раздражают, и все вокруг это считывают: и Катя, одногруппница Арсения, решившая узнать у него, на какую секцию скорой конференции он пойдет, и Сережа, вернувшийся и с пирожком, и с чаем, с таким лицом, будто подрался с кассиром в буфете. Арсений не лезет — Сережа тоже: вероятно, рты открывать они оба не хотят. Антон пишет Арсению в конце последней пары — Арсений как раз смотрел на горящий экран телефона, наблюдая, как медленно капают минуты, когда всплыло уведомление с «Антон Шастун» сверху. Сердцебиение ускоряется; возможно, его услышала даже сидящая на первой парте Оксана. Арсений сжимает и разжимает под партой кулаки и медленно двигает к себе телефон, точно опасаясь, что тот взорвется, как его взбаламученное волнением сердце. Антон Шастун я подумал, можем встретиться? (15:14) у меня воду еще вчера отключили горячую, можно у тебя помыться? вечером просто надо к отцу на работу (15:14)

Арсений Попов Да (15:15)

Антон Шастун я не ради воды написал если что (15:15) встретить тебя? ты же в универе? (15:15)

Арсений Попов Да, скоро пара закончится (15:16)

Антон Шастун окей, я тут недалеко (15:16) Антон недалеко. Он написал. Арсений еще раз сжимает под партой кулак свободной руки. Пялится в трещину на краю парты, кидает взгляд в окно — на голубое небо и белесые облака-разводы. Он думает о том, что Антон не пропал. Что Антон пообещал написать ему и написал — что то, что ворочается в нем, дрожа и трепеща, похоже на надежду, что сегодня они придут хотя бы к чему-то, а чувства Арсения не останутся балластом их дружбы, который обязательно рано или поздно поведет их на дно, если только Антон не согласится добавить собственный — так они точно уплывут далеко, а не бросят друг друга на разных берегах. Сережа тормошит Арсения за плечо, когда тот зависает на лестнице около института, и говорит ему, что Арсений в последнее время летящий. Арсений смотрит на стоящего под деревьями Антона и цапает в голове мысль, что он не летящий — он окончательно поплывший, и Антон, глядящий на него исподлобья в ответ, об этом знает. Может, так давно, что Арсений надеется никогда не узнать правду.

***

Около обувной полки стоят только кроссовки Антона и кеды Арсения. Они останавливаются в прихожей, молча встречаясь взглядами, и в этом моменте неловкости и смущения со стороны Арсения столько, сколько невозмутимости — от Антона. «Если ты реально пришел только помыться, Антон, я тебе вмажу». Арсений не вмажет, но Антон, его набитый одеждой рюкзак — Антон сказал, что отец ждет от него нормального вида, — и расслабленное лицо, с каким он всю дорогу болтал про то, что было у него сегодня на учебе, словно ничего не произошло, намекают именно на то, что ванная Арсения — единственное, для чего он здесь. Может, сюда добавятся крепкий чай на кухне и смех Антона, когда Арсений не сможет удержать шутки при взгляде на то, как Антон забавно макает пряник в чашку и пачкает пальцы. — Родители дома скоро будут? — Мама через час где-то, — отвечает Арсений, расправляя плечи. Он подходит к двери, ведущей в ванную, щелкает по выключателю и поворачивается к Антону: — Полотенце под раковиной на полке. Шампунь на трубе. Мой синий. — Знаю, — кивает Антон. Арсению его взгляд кажется странно-пристальным — Антон в последние месяцы иногда смотрит так, что язык отсыхает, а сердце бьется, как об батут, в ребра. — Спасибо. Я пойду? — Да. Да, — еще раз повторяет Арсений, отступая. Антон проходит мимо, коротко ему улыбается, а через секунду звучит защелкнувшаяся щеколда — дверь закрыта. — Постели на пол полотенце! На корзине которое. — Окей, — доносится глухой голос Антона из-за стены. — Спасибо. Арсений выдыхает. Ему бы быть спокойнее, да внутри все стягивается страхом, что что-то пойдет не так. Но все выстраивается настолько спокойно, что ни одна частичка воздуха не может шелохнуться от напряжения, а квартира остается такой, какая она всегда, — один Арсений не может найти себе места: прикрывает дверь собственной спальни, еще раз выдыхает, а потом ложится на кровать, хватая телефон. Это не помогает. Совершенно бессмысленное листание ленты, свисающая, дергающаяся нога, невольное прислушивание к тому, что происходит в нескольких шагах от комнаты и через стену, застывшая в доме тишина, рвущаяся от треска воды в ванной, — Арсению кажется, что Антон оттуда никогда не выйдет, а когда Арсений пойдет перед сном мыться, там будет лежать на полу его рюкзак, пустой, помятый. Если Антон настоящий, если он действительно намерен сказать что-то кроме «я идиот» и «извини», которое Арсений, несмотря на выпендреж, ценит, то один кирпич фундамента арсеньевского мира треснет. Потом, правда, залатается — словами или действиями, — но что-то поменяется точно. Арсений уставляется на уголок подоконника, откладывая телефон, и пытается придумать, что бы ему Антону сейчас сказать. Признаться? Это… блядь, это тупо. Антон и так все понял — зачем ему эти… непонятные слова, но сказанные напрямую? Они не дадут ничего, кроме, возможно, сочувствующего взгляда. Арсений не уверен, что Антон вообще ничего к нему не чувствует — потому что тот ведет себя так, будто это, сука, не так! — но страх-сомнение не отпускает верхнюю часть его сердца, вцепившись крепкой хваткой. Спросить, что он чувствует? Антон не дурак и никогда им не был — скажет, если ему будет нужно, сам, потому что всегда, что бы ни происходило, он в итоге давал Арсению всю правду, спрятанную за потоком речи, эмоциональной, несдержанной. Зайти издалека: высказаться за все те месяцы, когда Арсений хранил все в себе, наблюдая и за счастливым, и за закрытым, и за сбившимся с привычного пути Антоном? Его Антоном, Антоном… Антоном, который ни на секунду не пропадал из него самого, даже если в реальности прятался за скрытым статусом сети и едва ли объявлялся. «Если Антону на меня плевать в романтическом смысле, то как мы будем общаться дальше? Разве может дружба, поцарапанная чьей-то влюбленностью, продолжать существовать, когда один всегда хочет больше, как бы ни старался это в себе затаптывать, как ебаный сорняк, и когда другой выбирает не его? Если Антон скажет, что в нем нет никаких чувств, а его интересуют только короткие интрижки — со мной или с кем-то другим, — смогу ли я впервые сказать, что я так не хочу? Ни с Антоном, ни с кем». Арсению нужно больше. Эта «дружба» сбежит от них сорвавшейся с цепи дворовой собакой куда-то туда — на свободу или прямо в руки какому-то мудаку. Плечи передергивает. Свобода, наверное, предполагает те или иные жертвы. Арсений садится на кровати, закрывает руками лицо и — ждет. Он в любом случае не сможет ни на что уже повлиять: зачем ему пытаться вытаскивать из Антона то, чего в нем нет и, может, никогда не будет? — А-а-а-арс. — Голос Антона раздается из коридора, а фоном, будто украшая его, звучит вода — внезапно даже громче, чем сам Антон. — Иди сюда быстрей! Сухими они не выйдут. Арсений, протиснувшись через Антона в дверном проеме в ванную, на несколько секунд растерянно застывает, глядя на широкую струю воды, заливающую ванну и участок пола. Полотенце намокло насквозь — когда Арсений наступает на него, он морщится и пытается судорожно вспомнить, где у них дома находится кран, перекрывающий воду. Боже. Он так угробит квартиру. За спиной маячит слишком сильно переживающий Антон — он болтает ему что-то на ухо, едва ли повышая голос, как делает всегда, когда его зажимает в угол волнение, и трогает арсеньевское предплечье. Говорит практически без пауз: — Смеситель сорвался, я как раз вылезал, хотел уже выключить, как вдруг ебнуло, я не успел вырубить. Блядь, прости, — Антон помещает вторую руку на его плечо и дышит чуть ли не в затылок, пока Арсений, ощущая, как мокнет футболка и край шортов, прокручивает все слова-наставления родителей, всегда предупреждающих его о том, что делать, если произошло «водное чэ-пэ». Антон, не отходящий от него, такой же промокший, полуодетый — Арсений вдруг осознает, что тот только в одних трусах, все крепче хватается за него, словно Арсений обладает магической способностью перекрытия кранов в доме. — Я еще пытался как-то заткнуть дыру блядскую, но нихуя не вышло. Арс, а если… — Секунду. Арсений, вытерев ладонью влажное лицо, садится на корточки перед стиральной машинкой и заглядывает за нее. Дергает увиденный им кран, надеясь, что не взорвет сейчас квартиру, а Антон перестанет стоять к нему настолько тесно — хотя тогда им уже ничего не поможет, — как вдруг в комнате становится тихо. Нет. Слишком тихо — пару раз булькают капли остаточной воды, а потом все прекращается. — Слава богу, — практически сразу, уже значительно громче говорит Антон, и наконец-то он звучит знакомо, по-антоновски — интонации выровненные, но дыхание все еще сбитое. Арсений поднимается, не поворачиваясь к Антону, и тянется за промокшим полотенцем на полу. — Так. Щас я шваброй тут все вытру. Антон делает все быстрее, чем Арсений: он протирает воду на полу, иногда просит Арсения отодвинуться, пока тот бездумно, словно шокированно водит по краю ванны тяжелой намоченной тряпкой, и много-много извиняется — как будто вся вина тем самым балластом перекочевала на его спину, как будто это Антон был ответственен за то, что у них по-идиотски держалось все на соплях. За последний месяц их общения Арсений услышал от Антона столько «прости», сколько бы ни вместилось в огромный фолиант, даже если уменьшить шрифт и пытаться писать это слово в пробелах. — Ебаный кран, — бубнит Антон. Арсений краем глаза смотрит на него — Антон мокрый, растрепанный, задолбавшийся, но все еще слишком красивый. Недоступно-красивый. — Прости еще раз, — поднимает на него взгляд Антон, перестав запихивать мокрые грязные полотенца в стиральную машинку, — я все испоганил. — Мы уже все починили, — возражает Арсений, будучи неспособным оторвать взор. Примораживает — глаза в ледовой рамке: не отвернуться. — Все нормально, ладно? — Нет, — гнет, как проволоку, и так свою кривую линию Антон. Арсений наклоняет голову, прикрывая веки, а затем вновь смотрит на Антона — тот оказывается ближе, чем был, но все еще на достаточном расстоянии, чтобы Арсению хватило слюней во рту, а не порыва сделать что-то, из-за чего Антон, наверное, даст ему по башке, потому что вряд ли он… — Арсений? — Антон протягивает ему ладонь. Гребанное дежавю: как тогда, на посвяте, таком далеком сейчас, — рука, без колец и браслетов, почти касается его, опущенной и стиснутой в кулак. Антон касается кончиками пальцев его костяшек, мягко их трет, и Арсений невольно расслабляется. — Можно я скажу кое-что? — Мы, по-моему, ради этого и собрались, — сразу отвечает Арсений, осознавая, что сбивает весь флер замедленности и даже загадочности. — А в итоге у нас вода ебнулась. Антон смеется. И улыбается. «Неужели ему нужна не только моя ванная?..» Арсений хочет заткнуть голову, но ей часто было плевать на его желания — как минимум потому, что его голова — это он сам, и это он сам себя во многом ограничивает. Но за руку Антона берет. — Когда я шел… тогда, летом… домой к тому чуваку, с которым поебались, я хотел понять, че вообще со мной происходит. Нет, я типа понимал, что дело, может, в том, что мне и мужики тоже нравятся, мне как будто даже с этим норм… нормально было, — Антон замолкает, отводит взгляд, а Арсений сжимает его пальцы, — но что-то все равно ерзало. Это ты, наверное. Ерзал, в смысле. — Что ты имеешь в виду? Антон снова улыбается, пожимает плечами, а потом его улыбка из легкой превращается в грустную — как когда знаешь, что сказать, но слова могут вызвать что-то, из-за чего будет колоть в груди. Арсений чувствует примерно это — и если Антон сейчас скажет, что к Арсению у него ничего, пустошь, пустыня, то Арсений, может, к этому даже готов. Антон продолжает молчать, и все невысказанные фразы плещутся в его взгляде. Арсений видит много: от очередного «извини» до «я не могу сказать этого вслух». И он правда не может. Антон двигается ближе к нему, выпускает его руку и ведет обеими ладонями вверх по его предплечьям, заставляя вжаться в стиральную машинку. — Я видел, что нравлюсь тебе. — Спасибо, что сообщил, — шепчет Арсений и зачем-то — сердце подскакивает — опускает взгляд на антоновские губы. — Ты закончил? — Нет, я… я не понимаю, что мне говорить, если честно, — говорит Антон и посмеивается, но смех этот — как защитная реакция. — Но ты же понимаешь, что я… чувствую то же самое? Арсений отстраняется, чтобы между их лицами было хотя бы несколько сантиметров, и отвечает, смотря Антону в глаза: — Возможно. — Я много думал эти два дня, вспоминал тех… с кем тусил в августе и потом, а потом еще раз понял, что хочу к тебе. В итоге. — Как всегда, — не сдерживает улыбки Арсений, пытаясь не разреветься как ребенок, потому что все то время, пока он отдергивал себя от Антона, тот все равно тянулся к нему. И тянется сейчас: руками, головой, губами, и до поцелуя — с привкусом ебаной адекватности, а не того, что было в субботу — остается всего один или два выдоха. — И ты не уйдешь? — Не собираюсь. — И не будешь мне изменять? Это вырывается само — речь сейчас обособленная, пока Арсений только слушает себя со стороны. Антон хмурится, и его глаза напоминают Грустное озеро: если такого нет, Арсений хочет так назвать серовато-зеленую радужку Антона, скрытую за зрачком. Чужие руки сжимают плечи Арсения, разжимают, а потом ведут ниже — снова к предплечьям. — Там… там вообще чувств не было. Здесь… господи, здесь все по-другому, правда. Я не вру, Арс. Хорошо? — Хорошо, — пару раз кивает Арсений и, положив руки Антону на шею, целует его в лоб — как и хотел пару дней назад. — Мне сейчас очень сложно во все это поверить, потому что тогда я видел… что у вас все как будто шикарно, а потом узнал про то, что у тебя был секс и что… он с парнем. Но я попробую довериться. — Я еблан полный. И мне пиздец как стыдно до сих пор, но я сделаю… я очень хочу больше не делать таких ошибок. Тем более с тобой. — Я обещал, что если такое произойдет, то я нахуй оторву тебе член. — Я помню, — сыплется Антон и целует Арсения в щеку, потеревшись об нее носом. Слабо пахнет парфюмом и сигаретами. — Я очень постараюсь для тебя. Для нас тоже. Арсений вдруг чувствует желание сказать: — Я тоже постараюсь. Все-таки не ты один каши наварил. Антон фыркает, и вдруг его взгляд меняется. Становится более серьезным, таким внимательным, что Арсений чувствует себя голой грудной клеткой перед аппаратом, делающим рентген. Арсений сжимает пальцы на затылке Антона, когда тот прикусывает нижнюю губу, и думает: «Мне надо его поцеловать первым». Разницы нет, но Арсений хочет оказаться раньше — Антон словно только этого и ждет. Но жмется к его губам он все равно первым. Прижимается ближе, стискивает сначала обе руки Арсения, а потом опускает собственную ему на бедро, сразу перемещая ее выше, — кажется, что он сам себя останавливает от поспешных действий, но как касания могут быть поспешными действиями, когда они уже буквально целуются в ванной в квартире Арсения? Целуются. «Это со мной происходит?» Антон трогает кончиком языка уголок рта Арсения, и тот двигается так, чтобы их лица были практически на одном уровне: приходится встать на носки, потому что Антон все еще выше него и он все еще наверняка над этим посмеивается, хотя и не говорит об этом вслух. Все смешливые угрозы Арсения, что он его в росте обгонит, в итоге затерялись под потолком, выскочили за приоткрытую форточку на кухне, слились с тучами вместе с мыслями о том, что Арсений Антону не важен. Разве можно думать об этом, когда даже сейчас он отрывается от его губ только ради того, чтобы спросить, не больно ли впивается ему в поясницу стиральная машина. Смотрит в глаза, улыбается и целует — сначала в нос, потом в щеку, соскальзывая к челюсти, а затем снова проводит кончиком языка по губам. Арсений едва ли может что-то сказать: под сердцем горит, во рту бы даже пересохло, если бы не Антон и не его желание достать языком до гланд. Арсений отстраняется, громко, широко выдыхает и закидывает голову — вся его шея, уши, щеки краснюче-пылающие, и, наверное, если бы они в субботу дошли до этого, Антону бы не пришлось уточнять, влюблен ли Арсений в него. — Ты очень красивый. Тихий голос Антона достигает его слуха только эхом. Арсений заглядывает Антону в глаза. «Это всегда было в тебе? Ты всегда был таким?» Арсений облизывает губы, ведет ладонями по его плечам — кожа горячая-горячая. Антон перед ним наполовину обнаженный: с торчащими уголками ключиц, с такими же покрасневшими щеками, с полоской волос на животе, с излучистой линией мышц. Не стесняется. Но от слов в адрес Арсения явно зажимается: такое чувство, что он сам не заметил, как сказал это «красивый» — и теперь не знает, чего ожидать. Сколько скрывается за ним, затянутым до этого полотном попыток скрыть то, что было в нем? Антон всегда был более чувственным: Арсений очень хорошо это помнил, но стал забывать, когда ему пришлось познакомиться с другой стороной Антона, наверняка искусственной, поэтому сейчас то, как Антон на него смотрит, как мягко щупает его руки, как будто сдерживает себя от еще одного «ты красивый» или чего-то такого же искреннего, Арсений воспринимает как что-то из другой жизни — или из другого фильма, который он смотрел в детстве, но на который наткнулся сейчас. — Как и ты, — снова скатываясь до шепота, отвечает Арсений. Тянется к Антону и опять прижимается губами к его лбу. Если когда-нибудь там останется перманентный отпечаток его губ, Арсений будет только рад: это значит, что они будут вместе долго-долго. Мозг забегает вперед, глупый, но Антон вновь целует Арсения, и все затирается. Их руки теплые, а взгляды — плывущие, и если есть шанс отказаться от этого, то Арсений никогда в жизни не согласится. — Правда? — спрашивает Антон. — Конечно. Ты сомневаешься? — Иногда, — признается Антон. — Спасибо. Так хочется сказать что-то еще — Антон, ты самый красивый, слышишь? Если будет нужно, я повторю это еще сотню раз, понимаешь? — но Арсений не успевает, потому что через пару секунд после того, как Антон наклоняется к его шее и касается ее влажно-палящим языком, в прихожей хлопает дверь. Они отрываются друг от друга, и Арсений только сейчас замечает, насколько странно… и скомпрометированно они выглядят, если на них посмотреть. Антон слился бы с вечерним розовым закатом или с клумбами своей мамы на даче, растрепанный и растерянный, а Арсений чувствует себя так, словно его уже заметили — и мама теперь знает, что Арсений нихуя не шутил, когда говорил про Антона. Когда в принципе про него думал. — Блядь, — шепчет он и, выдохнув, повышает голос, ощущая, как Антон снова зачем-то трогает его бедро, перебирая пальцами по коже: — Мам? — Ты дома? — спрашивает она из коридора. — У нас гости? «Обувь». — Антон, да, — отвечает Арсений. Антон улыбается и шепчет ему на ухо: «Антон… да-а-а?» Арсений не верит, что это все взаправду. — А вы где? — В ванной. Тут форс-мажор, — пытается объяснить Арсений, заглядывая Антону в глаза. Тот перестает улыбаться и серьезно смотрит на него. В ванной словно становится темнее — как будто выбило пробки. Мамин голос звучит ближе: наверное, она уже оставила сумки на кухне и идет к ним — а Антон все еще прижимается к нему. — Пока не заходи, Антон полуголый. — Господи, чем вы там занимаетесь? Антон фыркает, но не перестает на него смотреть. Арсений не знает, зачем вообще вякнул это. Сука. «Это все Антон сам виноват… Да и я тоже не святоша». Антон же, так и не отодвинувшись, говорит: — Здравствуйте! — и в ответ сразу прилетает ответное «привет» от мамы. Она в ванную не заходит, но явно проходит мимо: угол обзора при взгляде на приоткрытую щелку не попадает на стиральную машинку, но у Арсения все равно стягивает, как веревками, страхом сердце. Антон тоже не выглядит спокойным, но что-то удерживает его на месте — точно любое шевеление привлечет внимание. — Отодвинься от меня, — почти шипит Арсений, — с ума сошел? — Ты сам не пытаешься уйти, — антоновский шепот звучит рядом с ухом, потому что этот дурак теперь наклоняется к нему вплотную. — Мне надо кое-что сказать. — Давай в комнате? — Нет, хочу сейчас. — Антон делает шаг назад, но потом — совершенно внезапно — влажно прилипает к его губам и медленно двигает своими. Арсений замирает, скованный и застигнутый врасплох. Оторвавшись, Антон еще раз чмокает его и говорит в приоткрытый рот: — Я не успел. Я… я помню, ты мне сказал, что ты боишься мне поверить, но… Арсений сжимает его плечи. За стеной слышатся мамины шаги. Она идет в сторону кухни и даже, кажется, что-то у них спрашивает — Арсений не понимает. Сейчас в его картине реальности возможностью говорить обладает только один человек. Слова не создают комок бессмысленных фраз, а образуют что-то, что наполнено смыслом и из-за чего Арсений снова задается вопросом, реально ли все это. — Я не вру тебе. Я… я испытываю к тебе очень много. Поверь мне, пожалуйста. Я офигеть как много говнища всякого сделал, я знаю… но я типа… хочу все исправить? Ты не сможешь поверить мне сразу, я знаю, просто… — Хорошо, — перебивает его Арсений. Прислушивается: мама возится с пакетами на кухне, открывает холодильник. Антон глядит на него, не говоря ни слова, а Арсений только ведет руками ниже по его затылку и подталкивает его ближе — теперь они снова стоят рядом, хотя еще несколько минут назад Арсений боялся даже шевельнуться. Он кладет подбородок Антону на плечо, пока тот трется губами об его шею, и еще раз хочет понадеяться, что у них все будет нормально — не хорошо, а именно нормально, потому что Арсений не уверен, что до этого идеализированного «хорошо» вообще можно дойти. Антон словно в подтверждение его мыслей кусает его мочку и тут же целует ее. Думать о том, что в ванной настоящий бедлам после «потопа», несмотря на их уборку, придется потом — пока что Арсений обнимает Антона и не хочет, чтобы это заканчивалось.

***

Теперь на улице снег, хотя мама только неделю назад перевернула календарь на ноябрь. Арсений смотрит на бесконечно-белые точки, потоком падающие с неба, и уже думает, не попал ли Антон под этот снегопад, наверняка успевающий растаять до того, как долетает до земли, когда Сережа дергает его за локоть и спрашивает: — Со мной сегодня? — Не, — мотает головой Арсений. — Меня встретят. Сережа кивает и не задает ни одного вопроса. Около гардероба — очередь такая, будто у всего института сегодня пары шли до пяти вечера. Арсений пробует прибиться к Кате и Оксане, но потом останавливает себя: какая разница, если он в любом случае идет к Антону — ближайшие субботу-воскресенье учебы для него не существует. «Если только Антон уже не пришел и не мерзнет», — думает Арсений, вставая в очередь рядом с Сережей и доставая телефон. Антон не писал ничего уже полчаса. — Никогда одежду больше сдавать не буду, — бурчит рядом Сережа. Арсений, коротко улыбнувшись, кивает и спрашивает у Антона: «Ты уже пришел?» Тот практически сразу пишет: «да». Теперь Арсений начинает злиться, когда представляет, что Антону еще минут семь точно стоять там, под снегом, наверняка в не самой теплой куртке, и кидает Сереже: — Мне уже хочется просто так пойти. — Я не настолько тороплюсь, — смеется тот. «Сереж, если все эти люди сейчас не исчезнут, я правда уйду так, а ты до понедельника будешь хранить все мои шмотки у себя, я тебе обещаю». Арсений вздыхает. На улице он оказывается только минут через десять, потому что кто-то потерял номерок и очередь застопорилась. Перед институтом — десяток людей, но Арсению все они сейчас не так важны, как тот человек, что снова стоит в тени уже голых деревьев. Антон тоже смотрит на него — Арсений замирает на несколько секунд, не понимая, почему каждый гребанный раз он так подвисает. Антон, отодвинув одну лезущую ему в лицо ветку, делает медленные шаги навстречу, а Арсений, сжав кулаки и надеясь, что не выглядит со стороны как придурок — хотя какая вообще разница? — машет Сереже и идет к Антону. Он еще не говорил Антону серьезного «я тебя люблю», но это «люблю» пульсирует в его голове одной-единственной мыслью, когда Арсений подходит к Антону все ближе и ближе. Антон ему улыбается, и, хотя на улице уже темно, это выглядит так, будто он, блядь, ходячий фонарик — Арсений внезапно чувствует слишком много. Антон не говорит «привет», но поддевает, продолжая мягко улыбаться: — Ты как будто под венец идешь. Арсений закатывает глаза. — С тобой-то? — Ну можно и так. Арсений больше не хочет спорить — он улыбается, проводит кончиком пальца по запястью Антона и кивает в сторону выхода из университетского городка. Можно попробовать и так. — Ты не замерз? — Не. Ты меня согреешь. Арсений только кивает.