Константа

Это изначально была плохая идея: ходить и пытаться кого-то себе найти. О каких отношениях может идти речь, если у него до сих пор — хотя уже чертов сентябрь, — все переворачивается внутри кубарем от мысли об Антоне. Они теперь не учатся вместе, толком не видятся, а в последний раз ходили гулять в середине августа, пока Антон не уехал на дачу с родителями. Арсения он не звал, и это было то ли обидно, то ли, наоборот, по-странному приятно, потому что, может, для Антона важно, чтобы они были только вдвоем?.. Арсений не знает и не понимает нихера: Антону сам тоже уже почти неделю не пишет, наблюдая, как тот практически не появляется в сети и все чаще пропадает с радаров. С Ирой они расстались. В тот день, когда Антон признался, он позвонил Арсению вечером и сказал, что хочет набухаться и, дурак, выпилиться: кажется, говорил он не всерьез, потому что при встрече все было иначе — от желания сдохнуть не осталось ни следа, но грустно-разбитым он все-таки выглядел. Наверное, именно так выглядят люди, у которых ломается «привычка» — а у Антона именно она и сломалась, потому что Ира из его жизни исчезла, и больше у Антона никого, кроме Арсения, не было. Поэтому первые дни он был с ним — Арсений с Антоном тоже. Тот много говорил, звал его гулять, предлагал поехать в соседний город — делал все, чтобы забыться, и это было очевидно. Хотел заменить слагаемое «Ира» на слагаемое «Арсений» без вреда для себя, но хуй это так работает, потому что в итоге все прогорело: Антону опять стало плохо, и… его просто нет. Может, дело давно не в Ире. Если Антону она уже не нравилась до момента расставания, то все-таки проблема в другом — но Арсений не знает, как не знает и сам Антон, в чем дело, потому что каждый раз, когда он пытался что-то сказать, у него ничего не получалось. Отмахивался фразами а-ля «я не понимаю», «я не знаю», «херня какая-то», а потом шел и пропадал где-то на ночь — у Арсения есть мысль, что он просто загулял. Это было жутко. От осознания, что Арсений не мог ничего изменить, внутри сворачивалась противная змея, которая кусала его за сердце, обвиняя, что он сидит и ничего с Антоном не делает. А что он мог? Ничего. Антон сам не хотел идти к нему — и не приходит сейчас. У Арсения — другая жизнь. Университет затаскивает его в огромные лапищи с множеством дедлайнов, заданий и рефератов, которые почему-то надо сдать именно «в понедельник, до одиннадцати вечера», словно тот преподаватель, что постоянно болтает о своей жизни и о том, как его сын, умный и образованный молодой человек, похож на него, действительно в двадцать-три-ноль-один сядет их читать. Арсений думал, что будет жить в общежитии, но комнату ему так и не дали, сказав, что у них нет места и что в этом году особенно много иногородних студентов — поэтому, когда он возвращается домой, мама только улыбается и говорит, что теперь у них будет все как всегда. Комната Арсением ощущается иначе: он не думал, что окажется здесь, когда поступит, — но уже особо разницы и нет: с родителями, так с родителями. Да, у Арсения точно все иначе — возможно, не во всем, потому что в приложениях для знакомств ему попадаются какие-то придурки, а в городе в принципе не хочется ходить с деревянной табличкой «ищу отношений». После того, что было у Антона с Ирой, в них соваться не хочется вообще, но Арсений все равно неосознанно смотрит на других парней и представляет, что бы было, если бы они были вместе. Другими словами — пытается забыть Антона. Это тупая хуйня: Антон-то все еще с ним, в его жизни, как бы его близкий друг, пускай и пропадающий из сетей, не ищущий с ним встреч и, наверное, пытающийся организовать «новую» жизнь, в которой нет Иры и постоянных отношений. Если там что-то другое, Арсений все равно не знает, что с ним происходит — но упрямо сейчас сидит и смотрит на дурацкое «был(а) давно» в Телеграме, думая, что это «давно» по-телеграмовски значит: не был сутки, больше суток, двое суток? Ему надо закончить с эссе по истории зарубежных стран, что-то про французскую революцию, но он сидит, как и в одиннадцатом классе, тянет минуты, ожидая непонятно чего — наверное, самого Антона и «в сети». Он такой дурак. Ощущение, что мимо пролетает вся жизнь, пока он горбится перед компьютером и ждет от Антона хотя бы чего-то. И скучает по нему: он так никогда в жизни ни по кому не скучал, как по Антону. Постоянно вспоминает их летнюю поездку на дачу, то, как они все-таки пошли на рыбалку рано-рано утром и Арсений наконец-то поймал не воздух и водоросли, а настоящую рыбу, то, как они сидели на мансарде и как Антон играл что-то медленное, не всегда связное на гитаре, шутливо бренчал и шутил, что вряд ли он сможет покорить чье-то сердце серенадой, если продолжит так играть, а Арсений лишь улыбнулся, но промолчал, скрывая наивное «ты уже покорил». То, как они купались в нагретой после дневной жары речке вечером и как потом сохли, сидя на больших камнях на берегу, — Антон бездумно тыкал пальцем в арсеньевские родинки на руке и плечах и говорил, что Арсений обязан с ним ими поделиться. Арсений бы отдал ему многое. Он осознал это совершенно случайно, обыденно и смотрел на Антона, как и всегда, несмотря на то, что чувство сильной влюбленности витало вокруг него, как гонимый речкой ветерок, и приковывало к Антону невидимой цепочкой все крепче и крепче. Арсений пиздец как по нему скучает. Если бы они перестали вообще общаться, Арсений бы, наверное, не полностью, но отвязался бы от него спустя месяц: Антон бы все еще вызывал ускоренное сердцебиение в груди, тормошил его мысли, вызывал дрожь на кончиках пальцев, если бы они где-то случайно столкнулись, но все было бы не так, как сейчас. Арсений все-таки печатает: «У тебя все нормально?» — заранее зная ответ, но все равно отправляет, потому что это лучше, чем наблюдать за тишиной в их диалоге. Смешно, если он Антону просто больше не нужен. Это противоречит всем тем редким словам Антона о том, как Арсений ему — вроде бы — важен, но сомнение все равно на цыпочках закрадывается в голову и поселяется где-то сбоку, не занимая центр. Наблюдает со стороны и посмеивается над арсеньевскими надеждами, что у них с Антоном что-то получится, потому что, даже если он «ищет» кого-то, больше всего ему хочется, чтобы этим «кем-то» был Антон — его Антон, не другой, не чужой. О романтических отношениях с ним даже думать бессмысленно — трата энергии и сил, но Арсений все равно представляет, что у них могло бы что-то получиться, и от этого хочется уйти подальше от компьютера, уткнуться в подушку на кровати и завыть, подолбившись в нее лбом. Без него тяжело. Арсений продолжает жить, что-то делать, знакомиться с новыми людьми в институте, и они все правда классные, хорошие, но постоянно появляется вот это «но», потому что есть они — отличные одногруппники и приятные знакомые, — а есть Антон, всегда мельтешащий рядом, даже если его нет. Учатся они в одном университете, но в разных корпусах: Арсений проходит мимо экономического каждый раз, когда приезжает на остановку, и думает, что, если бы он встретил сейчас Антона, он бы не знал, что сделал бы. Поздоровался бы — точно, но что дальше? Спрашивал бы он у него что-то? Предлагал бы встретиться на выходных, и так забитых домашкой и учебными работами? Арсений тоже не знает, ничегошеньки не знает, но все еще продолжает чего-то ждать. Второго пришествия, блядь, вот серьезно. Когда Арсений смотрит в экран, сообщение так и не прочитано. Надеяться, что Антон, увидев на экране оповещение от Арсения, сразу зайдет в Телеграм и ответит ему, было просто автоматически бессмысленно, как и думать, что Арсений может легко себе кого-то найти: может, это правда так, но в этот период жизни он не хочет отношений, потому что все, кого он встречал, были другими, не Антоном, а именно Антона-номер-два он и хотел себе найти, сам того не осознавая. Подтянув к себе компьютерную мышку, Арсений нажимает на иконку «сохранить» файл, оставляет эссе недописанным и уходит в кровать — завтра ехать к восьми, а время уже час. Может, Антон просто спит?

***

Антон Шастун извини, что молчал (07:31) у меня тут просто кое-что (07:31) все не очень нормально, Арс (07:33) Арсений смотрит на всплывающие друг за дружкой оповещения, прислонившись лбом к запотевшему окну в автобусе, и блокирует экран. Думает: «Я и так прекрасно знал, что у тебя не все в порядке, Антон», и уже заходит в их диалог — была мысль молчать до конца учебного дня, но тогда Арсений бы зашел только вечером, потому что у него четыре пары, а потом еще и мероприятие какое-то в другом корпусе, а Антона игнорировать не хочется. Он слишком сильно по нему соскучился.

Арсений Попов

Почему? (07:35)

Пару секунд подумав, Арсений отправляет вдогонку, не давая разумным доводам себя остановить:

Давай встретимся сегодня или завтра (07:35)

Он знает: у него дохера домашки, скоро будут первые контрольные, а еще нужно написать очередной реферат — теперь по физкультуре, будь она неладна. Но в голове — или где-то в другом месте, может, в сердце? — крутится назойливое: «Ты нужен Антону», и этого почему-то достаточно, чтобы включить режим «в ближайшее время мне фиолетово на все, кроме Антона Шастуна». Как всегда. В конце одиннадцатого класса Арсений думал, что все изменилось. Смешной. Антон Шастун там не что-то супер важное наверно (07:37) давай (07:37) я тебя встречу сегодня (07:38)

Арсений Попов

Я до половины четвертого (07:39)

Антон Шастун я знаю (07:39) Арсений поднимает брови, а потом, поддавшись странному чувству внутри, прижимает телефон к груди — на него секундно косится сидящая рядом женщина, но Арсению все равно. Что бы Антон ни делал, что бы он ни говорил, он продолжает вызывать огроменный шквал эмоций, которые прыгают по арсеньевским нервам в течение всего дня: когда он дожидается на остановке Сережу, когда отсиживает две пары, а потом занимает очередь в столовой на большой перемене, чтобы купить дурацкий чай, в котором сахара больше, чем жидкости, когда заходит в Телеграм, чтобы посмотреть, не писал ли Антон ему что-то еще, когда отвлекается на последнем занятии от лекции, осознавая, что снова думает про Антона, только когда у него падает с парты ручка и проезжается по всей аудитории вплоть до преподского стола. День длится бесконечно, и Арсению даже не верится, что, черт, все, он может идти, когда препод, гнусавый и нудный дядька, отпускает их коротким «на сегодня тут остановимся». — Пораньше отпускать он вообще не умеет, — злится Сережа, вылетая из аудитории, и Арсений еле за ним поспевает, накидывая на ходу джинсовку. — Заеб. — К счастью, мы с ним только до конца этого семестра, кажется. — Арсений прощается с двумя охранницами на входе и выбегает вслед за Сережей на улицу: около института практически никого нет, и Арсений замирает, пытаясь найти Антона. — Хуй бы б с ним, если бы он еще автоматы ставил. — Сережа останавливается внизу лестницы и удивленно смотрит на Арсения: — Ты че встал? — Я сегодня не на автобусе. — О, ну ладно. Я тебе в голосовухах потом про ту херню расскажу. Та херня — это что-то про барабаны, на которых Сережа внезапно загорелся идеей научиться играть. — Давай, — говорит Арсений, машет Сереже на прощание и вдруг замечает Антона, стоящего под высоким дубом и вертящего между пальцев телефон. Оказывается, все это время, видимо, Антон смотрел на него — пока Арсений спускается к нему, он ни разу не отводит взгляд. Непривычно. — Привет. Антон кивает. Лицо у него не опухшее, не бледное, самое обычное, бодрое и свежее — словно он в последние две недели молчания наконец-то стал высыпаться и пить много воды: раньше вместо нее он обычно выбирал пиво и соленую рыбу. Уставившись на Антона, Арсений даже не сразу понимает, что тот ему говорит, пока Антон не тыкает его указательным пальцем в запястье и, зацепившись за него, тянет на себя. Арсений топчется, выдыхает и прикрывает глаза, когда Антон приобнимает его на несколько секунд — так хочется сказать все то, что в Арсении сидит, вслух, признаться, как он скучал, как он хочет поговорить, а если не поговорить, то просто побыть рядом, как Антона ему не хватало. Никогда до этого Арсений не чувствовал себя настолько уязвимо перед ним: на, бери у меня все, что хочешь, только не молчи больше так долго. От такой откровенности немного страшно и немного — неловко, словно Антон, по-необыкновенному спокойный и медленный, все понимает. Это даже не объятие: у Арсения руки висят по швам, а Антон только слабо похлопывает его по лопаткам, будто не позволяя себе большее. Арсению кажется, что он пиздец как скован, потому что, когда он снова смотрит ему в лицо, губы у Антона растянуты в извиняющейся улыбке — по крайней мере Арсений считывает ее именно так. Непривычно. Все непривычно. Он видел Антона больше трех сотен раз в жизни, но сегодня — точно все впервые. Нормально так на него две недели разлуки подействовали. — Уже и забыл, какой ты муравей. Арсений, против воли улыбнувшись, сразу отвечает: — Ты пришел сюда подраться? — Нет, — тихо смеется Антон. — Просто… ты смешной, когда бесишься на меня. Ох. Так. Ладно. Арсений не знает, как реагировать, поэтому выпаливает: — Ты уверен, что это правда смешно? Он скатывает их разговор из шутливо-аккуратного сразу в серьезный, не давая им и пары минут на притирание друг к другу, какую-то жалкую попытку передышки перед чем-то, что, скорее всего, отнимет много сил — Арсений с самого утра готовит себя к тому, что будет много и внимательно слушать Антона. О себе он говорить даже не собирается: наверное, это и не так важно. — Иногда, — уклончиво отвечает Антон, помолчав. Они выходят за пределы университетского городка и останавливаются недалеко от остановки. — Ты хочешь погулять или?.. — А ты? — Не хочу напрашиваться к тебе, но я бы предпочел тишину, а не улицу. Но если ты не хочешь, то можно и походить. Арсений вдруг осознает: Антон волнуется. Непонятно — из-за чего или из-за кого, но, хотя снаружи он выглядит так же и будто даже чересчур уверенно, взгляд выдает — зеленая радужка бликует молчаливой тревогой. — Хорошо. Давай ко мне. Арсений не знает, о чем Антон ему хочет рассказать. И расскажет ли вообще. Они не обговаривали «детали», Арсений просто предложил встретиться, потому что скучал, потому что давно Антона не видел и потому что больше не хочет видеть, как пустует их диалог непонятно из-за чего. Он словно сразу понимал, что дело не в нем: Антон думает о чем-то еще, и это прорывается наружу через сведенные брови и долгое молчание вплоть до момента, пока Арсений не захлопывает дверь квартиры. По пути Арсений рассказал про бесячего преподавателя и про то, как они с группой думают, можно ли было бы его куда-то сбагрить, на что Антон не реагировал особо бурно — Арсений этого и не ждал, он уже привык, но на словах про Сережу и про то, что они через две недели хотят поехать загород на тусовку типа «посвята», у Антона странно дергается уголок губ и напрягается челюсть: Арсений всегда это у него замечал. — Хочешь есть? Арсений открывает холодильник, оглядывает полки, пока Антон садится на стул за спиной и громко сопит. Он оборачивается на него, и Антон сразу качает головой. В последний раз Арсений ел в обед, но сейчас только хватает со столешницы яблоко, кусает его и зовет Антона за собой в комнату — скоро должны вернуться родители, и лишний раз отвечать на мамины вопросы а-ля «где там Антон?», «как поживает Антон?», «вы что, не общаетесь?» — нет никакого желания, как и видеть, как она об этом расспрашивает самого Антона. Арсений прикрывает ногой дверь и прижимается к ней спиной. Антон привычно — Арсений даже по этому скучал — ложится на его кровать и прикрывает глаза. — Ты расскажешь, что у тебя случилось? Арсений не хочет, чтобы его голос звучал так жалко — раньше в нем было много желчи и злости, а теперь на месте этого только растерянность и полное непонимание того, что происходит: что с их дружбой, хочет ли Антон все еще с ним общаться, что у него случилось, почему Арсений чувствует себя так, будто с ним поигрались и его выбросили — и даже не на помойку, а просто на улицу, даже не глядя. Становится так грустно, что Арсений залезает к Антону на кровать и, усевшись в ногах, даже забывает, что задал вопрос, — взгляд становится пустым. — Мне надо кое-что сказать, — тихо начинает Антон. — Я… я не знаю, как ты отреагируешь на это, может, ебнешь мне, но… блядь. — Он садится, и Арсений вспоминает, как много раз они находились на тех же самых местах, как много всего между ними было, сколько всего обсуждалось. — Или не ебнешь, ты же никогда ни слова плохого мне не сказал. Антон будто сам себя на что-то уговаривает, но Арсений решает не влезать — только молчаливо разглядывает его мечущееся в эмоциях лицо. — Да, не говорил, — бурчит себе под нос Антон, поправляет волосы и снова ложится обратно — прямо на арсеньевскую подушку. Смотрит в потолок, пока Арсений — на него, и от следующих слов сердце вспыхивает: — Ты хороший очень. Арсений не рвется прерывать, у него слабо подрагивает низ живота, и краснеют щеки. Не зря он себя с самого утра готовил к этому разговору — это мало помогло, потому что он вообще не ожидал, что Антон будет говорить все это, что он вдруг назовет Арсения хорошим и несколько раз повторит, что он никогда ничего плохого ему не делал. Что случилось с ним за эти две недели? Перед ним захлопываются десятки дверей, в которые он до этого долбился, но открывается другая, встречая его утренним «я знаю» и пристальным взглядом при встрече. Антон какое-то время молчит, и Арсений щиплет его за кожу на щиколотке. Антон вздрагивает, фыркает что-то под нос еще раз, а Арсений улыбается уголком губ. Если бы Антон только знал, как долго и сильно Арсений в него влюблен. — Помнишь… летом? — пространно начинает Антон, снова приподнимаясь, и Арсений весь подбирается, нацеленный слушать. — Я… Ире изменил. Я трахался тогда не с девушкой. … Я трахнулся с каким-то чуваком. Я, блядь, трахнул его и… не помню даже его имени. В ушах — непрерывный писк. Арсений, застыв, перестав водить ладонью по собственной ноге, пялится на Антона, думая, что он шутит, — сейчас подскочит, толкнет Арсения в плечо и засмеется, говоря, что Арсений слишком доверчивый, что он так легко повелся, что Антон никогда бы не пошел заниматься сексом с парнем, но тот все так же молчит, закрыв глаза, словно ожидая, что Арсений правда ебнет его. Разбежавшиеся в стороны мысли собираются в пазл: вот Антон пропадает на двое суток, вот он признается, что Ира ему уже не нравится, вот он мнется, рассказывая о собственных похождениях, но без особых подробностей, вот — признается вслух, что там была не девушка. Так просто не бывает. Арсений нервно улыбается и отворачивается от Антона, зажмуриваясь, — на кончиках губ оседает усмешка, от которой противно, но которая все равно прилипает накипью к лицу. Он чувствует, что Антон рядом возится и, кажется, садится ближе. «У меня сейчас голова взорвется». — Ты… ты был с парнем, — повторяет Арсений. Отчего-то это режет сердце поперек еще глубже и сильнее, чем во все прошлые разы — рассказы про Иру и их свидания становятся просто одной крапинкой в океане таких же крапинок — и все они кричат о том, что Антона… возбудил какой-то парень, что у него был секс с парнем, возможно, и отношения с ним, потому что в августе Антон тоже нередко уходил куда-то вечерами. «Представляешь? А ты ему все так же не нравишься». Арсению кажется, что он никогда не достигнет той линии, где Антон будет стоять рядом с ним, а не где-то позади или впереди — он все бежит за ним, ждет его, а тот либо обгоняет, либо сворачивает на другую дорожку, и слова об этом ощущаются горьким лимонным соком на языке. — Я вообще не понимаю, что со мной было. И… я думаю об этом постоянно, я не верю просто, что так бывает. — Что тебе могут нравиться не только девушки? — выдавливает из себя Арсений. Антон морщится и падает лбом Арсению на плечо — Арсений даже не вздрагивает, но кончики пальцев все еще потряхивает. Хочется разреветься, прогнать Антона из квартиры, а потом больше никогда его не видеть, и пусть это желание импульсивное, а уже завтра Арсений бы захотел его обратно, сейчас — у него ничего не укладывается порядком в голове. — Я боялся, что ты меня убьешь, — едва слышно произносит Антон ему на ухо, пуская по коже мурашки от теплого дыхания. Арсений сжимает руки в кулаки и утыкается затылком в стену. — Но и тут ты… удивил. — За что мне тебя убивать? — шепотом спрашивает Арсений. — Вдруг ты гомофоб или… «Антон, если бы ты, блядь, только знал». — Или? — Не знаю, — тихо продолжает Антон. Арсений на несколько секунд кладет голову на макушку Антона, все еще утыкающегося ему в плечо и трущегося носом об шею, а затем спрашивает: — Значит… он тебе даже не нравился? — Нет? — Антон наконец-то смотрит на него, натянув на лицо скептичную усмешку. — Я просто… это был просто секс. — Ничего. Бывает… бывает так. Арсений трет лоб, вздыхает. Этот день правда бесконечный. — И все? Это все, что ты скажешь? — А что мне сказать? — Арсений шокированно смотрит на Антона, глядящего ему в глаза с таким ярым запросом, что даже не возникает сомнения, что он правда от него чего-то ждет — от этого аж дрожь спадает, и на ее место приползают откровенная злость и обида. — Я не знаю… поддержать меня? Хотя бы что-то? — Извини?  — Да что ты заладил! Я… я думал, ты что-то скажешь еще. Не знаю, — Антон взмахивает ладонью, будто хочет остановить поток воздуха, а потом странно смотрит на него: — Почему ты злишься? Я вообще тебе ничего плохого не сказал! Арсений был уверен, что последней крапинкой были слова Антона о том, что он переспал не с девушкой, а с парнем. Он ошибался — вот что стало последней: Антон и его охуеть какие ожидания, от которых уже тошнит. А Арсений еще думал, что что-то поменялось. — Потому что ты эгоист! И тебе похуй вообще, нормально ли мне или… как у меня дела. Банально как дела. Конечно, Арсений ведь такой, сука, стабильный, он всегда тут, но ты уже полгода не позволял мне поговорить о себе. — Как полгода? — Для тебя — легко! — Арсений отодвигается от Антона подальше и гневно уставляется на него, не сдерживаясь: — Я слушал про твои ссоры с Ирой, про то, что она тебе не нравится, про твой секс с другим человеком, я… а меня ты слушать не мог. Не хотел, видимо. Я тут все пытаюсь чего-то добиться, а ты… тебе еще и мало! Как будто ты по приколу вообще мне что-то говоришь! А Арсений там сам как-нибудь! Как всегда, блядь. Он знает, что многое сказано на эмоциях, что, может, где-то он переборщил, но в этот момент он вообще не собирается об этом думать — из него каждое слово вырывается, как пуля, которую не жалко, лишь бы только показать, что он — не чертова игрушечная фигурка, которую можно кидать, а потом возвращаться к ней, когда появилось желание выговориться. Арсений в курсе, что и он сам на себя не раз забивал хуй, что часто жертвовал собственным состоянием буквально ни за что, но он устал, что Антон этим так очевидно пользуется — ему-то что: Арсений же всегда рядом, никуда не девается, правда? Правда? Он бы сказал это все ему в лицо, выплюнул, а потом размазал ногой по полу, потому что — пусть Антон видит, как ему обидно, как он задолбался, но в глазах встают слезы, и Арсения хватает только на несколько слов: — Ты почему-то обращаешь внимание на все, но не на меня. Антон, все это время молча, как-то пораженно глядя на него, тихо спрашивает: — Ты плачешь? — Спасибо, что проигнорировал мои слова. Снова. — Арсений поднимает палец вверх, криво улыбаясь, а потом слезает с кровати и останавливается посреди комнаты. Выходить из нее нет смысла, потому что ему все равно никуда от Антона не деться: он, даже когда они не виделись, все равно был в его голове, как самая закостеневшая мысль. Протерев лицо ладонью, Арсений снова оборачивается к Антону. Тот смотрит на него жалостливо и виновато — он так никогда на него не смотрел. Выглядел ли он так же в момент, когда признавался в измене Ире, ожидая лучшего для себя исхода? — Арс, Арс, не плачь, — Антон вдруг поднимается с постели, быстро подходит к нему, но Арсений отшатывается — если Антон сейчас дотронется до него, Арсений вообще потеряет всякое самообладание, которое и так уже разбилось об пол, превратившись в осколки. — Я не знал, что тебе из-за этого всего плохо. Я… как я мог знать? Ты никогда мне не говорил?.. — спрашивает он, оттеняя последние слова вопросительной интонацией. Арсений, сжав губы в полоску, смотрит Антону в плечо. — Или говорил? «Я не говорил». Арсений сам все испортил. Он сам Антону никогда ни в чем не признавался, не показывал всерьез, что ему что-то не нравится, а просто… терпел? Ждал? Господи, это же такой ебланизм — и что он вообще ожидал от Антона, не имеющего никакого понятия о том, что скрывается за арсеньевской поддержкой и негласным «я согласен» на любое предложение встретиться, прогуляться, поговорить, что бы он ни делал, когда подобные приглашения прилетали. Арсений сам прилетал в ответ — окрыленный непонятной тягой Антону помочь. Потому что: «А кто, если не я? А если это буду не я — Антону уже не будет со мной интересно, правда?» Антон настолько к этому привык, может, даже привязался, что воспринимал помощь Арсения как самый очевидный факт, Арсений знает об этом так давно, но полностью понимает это, ощущает, как оно впорхнуло внутрь, только сейчас, когда озвучивает все Антону вслух. Обида все еще плещется в нем, пуская брызги чувств на лицо, но постепенно сдувается — теперь не хочется вообще ничего говорить, объяснять и доказывать. И еще думать, что Антону могут нравиться мальчики. Арсений планирует вспоминать об этом примерно никогда, но он себе безобразно врет — он даже сейчас вертит его слова по черепушке, пока Антон стоит напротив, наклонив к нему голову и просверливая взором дыры в глазах. — Я не говорил, — сглатывает Арсений, встретившись с Антоном взглядами, но практически сразу отворачиваясь. — Забудь. Это херня. Антон вздыхает. — Ты дурак, — говорит он, и Арсений вновь смотрит на него, поднимая брови. — Я не понимаю, что у тебя тут, — он стучит пальцем ему по лбу, — но я правда не знал и ничего не замечал. Я… у меня столько всего происходило, что я в улиточный домик забился. — Ты бы не поместился, — тихо вставляет Арсений. Антон улыбается, и почему-то сразу становится легче — они не решили вообще ничего, но злость сходит на нет, закрывая за собой дверь, а настроение поднимается по невидимой лесенке, перескакивая через грусть. Арсений не знает, как все будет потом и что вообще их ждет, но все следующие слова Антона воспринимаются легче, будто кто-то убрал между ними железную заслонку, все это время им мешающую. — Я хотел о многом тебе рассказывать, у меня аж свербело все, как я хотел чаще с тобой видеться, потому что я… эм-м, скучал, — продолжает Антон. Арсений слушает его, пытаясь хвататься за каждое слово, выкручивать его на максимум, чтобы точно доказать себе, что ему не показалось. Он садится на кровать, и Антон мгновенно оказывается рядом с ним. От того, как соприкасаются их колени, что-то тихо трещит внутри. — Но я думал, что мне надо уделять больше времени Ире, потому что она моя девушка… была, в смысле, и что тебя выдергивать не надо, но иногда не получалось. Ты знаешь. И я же сам знаю, что мое поведение местами было отвратительным. — Отвратительным? Арсению важно узнать и понять, что Антон за этим словом имеет в виду — то же, что обижало его последние полгода, или что-то другое. — Когда я просил тебя уделить мне время. А у тебя там дела были. «Вот оно как». — Но ты шел ко мне, и я думал, что, значит, тебе ок. Откуда я знал, что ты насильно это делал. — Я не делал насильно, — морщится Арсений, не признаваясь, что много раз все так и было: когда он готовился к экзаменам, он часто срывался к Антону, оправдываясь, что ему просто нужен перерыв, хотя дело было, очевидно, в другом. В желании сбежать к Антону, помочь ему, увидеть его, а не дурацкие тесты, правила и даты дедлайнов. — Просто думал, что я тебе был нужен в те моменты. Эта фраза в буквальном смысле отрывается от сердца, как пластырь от ранки. Низ живота снова дрожит, и Арсений складывает руки на груди, пряча взгляд. Антон, сидящий под боком, тихо дышит, ничего не говорит, и Арсений жалеет, что признался в чем-то, что звучит слишком… слишком не так для человека, который не испытывает чего-то отчаянно-влюбленного, наверное. — Да, — коротко отвечает Антон. Сердце стучит громко, в ушах шумит. — А летом я вообще крышу потерял. До сих пор отрицаю, что у меня тогда… ты понял, — он трет лицо, и Арсений смотрит, как челка маленьким навесом закрывает его глаза, — и последние две недели не хотел тебе писать, потому что… нет, я хотел, — он резко вскидывает взгляд, и Арсений не успевает отвести собственный, — но мне нужно было разобраться. — В чем? Антон снова смотрит на него странно, и Арсений даже предполагает, что, может, Антон в него тоже влюблен, может, начал это осознавать, но это такая тупость, глупость, такой идиотизм, полный наивной надежды, что он сразу отбрасывает эту мысль в метафорическую яму. «Мне нельзя ему об этом говорить». — Да там… приколы. Головешка с ума сошла, — усмехается Антон, а затем на несколько секунд по привычке — когда это стало привычкой, Арсений не знает, но он уже не зацикливается на этом, хотя сердце все еще слабеет — падает ему на плечо, трется лбом об приоткрытый участок кожи, не скрытый футболкой, и сразу поднимается. — Не суть важно. — Я понял, — кивает Арсений. Антон вдруг улыбается: — Спасибо, что не ударил меня. — Прекрати. — Арсений сводит брови к переносице, содрогаясь от одной только мысли, чтобы ударить Антона за то, что он сказал. — Это бред. — Ты не гомофоб? Арсений молча качает головой. — Хорошо. — Антон кусает нижнюю губу, потом тихо добавляет: — Спасибо. Арсений смотрит ему в глаза, замечает, что Антон все еще ему улыбается, и сам улыбается в ответ — не получается растянуть губы вовсю, но слабый отпечаток улыбки все равно задевает лицо. Ему кажется, что что-то между ними все-таки поменялось — а если нет, и это только на один день, Арсений хочет оставаться в этом дне еще раз и еще, лишь бы только видеть, как Антон слушает про его учебу и последнюю поездку с мамой за город, не перебивая и не вставляя ничего, что могло бы Арсения сбить. Как он смеется, открываясь, становясь все ближе и ближе, как когда-то, а может, и как никогда — слишком по-новому, по-непривычному. И Арсений знает, что в нем все еще горит влюбленность, что что-то еще не решено до конца, а их разговор случайно скатился из серьезного в полную забавную нелепицу, но прерывать его не хочется. Пока что — не хочется. Вечером, когда Антон уже как два часа точно был дома, потому что записывал ему много-много голосовых по пути назад, Арсений видит оповещения: Антон Шастун встретимся в субботу следующую? (20:02) ааа там же посвят, ладно (20:03) тогда встретимся там? я постараюсь в одну группу с вами примкнуть (20:03) Отправив «конечно», Арсений опять прижимает к груди телефон.

***

В голову ударяет алкоголь — Арсений неожиданно четко ощущает, как искажается пространство вокруг. Как люди, чьи голоса превратились в белый шум, стали блеклыми пятнами, а собственные движения — замедленными и неосторожными. Арсений успевает врезаться в кого-то и чуть не уронить собственный телефон, пока пытается найти в толпе Сережу. Тот, оказывается, находится на улице, и Арсений медленно спускается по лестнице коттеджа, придерживаясь за перила, чувствуя, как кружится голова. — Сереж, — он касается его плеча со спины и опускается рядом на корточки, кажется, тихо икнув. — Я перепил. «Как… это получилось? Я же практически не пил? Почему так плохо?» Серега оборачивается, а потом что-то говорит — Арсений пытается распознать хотя бы слово, но все мутное, приглушенное. Кажется, Сережа просит сесть его рядом, а потом дергает ближе к себе — Арсений утыкается лбом себе в колени, приподняв их, и прикрывает глаза, надеясь, что сейчас отпустит. Ноги перестали ощущаться как две отдельные конечности, а из рук пропала слабость — Арсений не ожидал, что эффект от опьянения у него будет таким. — Горе луковое, — бурлит где-то рядом голос Сережи. — Это прям перебор для тебя. Арсений хочет открыть рот, чтобы рассказать, что он за последние два года только пару раз выпил пива и всего один — водку, и то: только одну рюмку, когда они с Антоном были на дне рождения их одноклассника в конце осени. И это одна из причин, почему он чувствовал себя оторванным от жизни, — он не ходил на вписки, не мотался по ночам и не бегал курить на переменах, пока устоявшаяся кучка в их классе постоянно, стоило звонку только зазвенеть, убегала на задний двор, прячась за углом здания, куда не падал обзор видеокамеры. Арсений только наблюдал за ними, не понимая, хотел ли он того же или его все устраивало и так. Сегодня захотелось поиграться. Он так и сказал Сереже: «Хочу напиться», когда они ехали на такси в загородный дом. Сережа посмеялся, спросил, почему такое желание его так внезапно накрыло, а Арсений даже не смог его обосновать — он всю учебную неделю думал об этой тусовке, не представляя, что тут вообще будет. И еще — он ждал Антона. Он обещал приехать позже, но сейчас уже, кажется, почти семь, а его все еще нет. Арсений еле-еле отнимает голову от коленей и, щурясь, оглядывает двор — на улице еще светло, несколько человек стоят около мангала, другие — сидят на больших качелях, а кто-то стоит около высокого забора и забирает кучу пакетов с заказанной едой. Арсений жмурится, прикладывает ладонь ко лбу и тихо спрашивает: — Меня никто не искал? Вопрос глупый: Антон с другого факультета, и он вообще не помнит, как выглядит Сережа, но Арсений все равно спрашивает — вдруг они разминулись, так и не столкнувшись в доме. Интернета у Арсения нет, и если бы Антон даже что-то написал, он бы вряд ли об этом узнал — связь просто на нуле. — А кто-то должен был? — интересуется Серега. Арсений переводит на него взгляд, пытаясь его сфокусировать ровно на его лице — получается неплохо, и он трет веки, после чего взор становится еще более ясным. — О-о, ты прям вообще уже все. Может, тебя отвести в комнату? Арсений упрямо мотает головой. — Вдруг… кто-то спрашивал. — Никто не спрашивал. Тут столько народу, — Сережа взмахивает рукой, — что хер кого увидишь. Ты куда? Подняться получается с трудом, но Арсений все-таки хочет попытаться отыскать Антона — ощущение, что тот в доме, не покидает, может, он даже видел его, но Арсений, будучи в пьяном состоянии, просто нихрена не услышал: в ушах до сих пор гудит. — Воды попью. Это не помогает, конечно. Арсений буквально проталкивает себя через людей, прислоняется к двери на минуту или две — время растягивается и становится неощутимым, безвкусным, как дешевая жвачка, — а потом зачем-то резко сворачивает и идет на второй этаж: попробует поискать Антона там, хотя это… наверняка очень тупо. Может, он вообще не пришел, а Арсений сейчас свалится посреди коридора и заснет до утра, а затем его найдут тут, пьяного, сонного и ничего не соображающего. Лучше бы это был Сережа — перед ним тоже будет стыдно, но не так сильно, как перед остальными людьми с самых разных факультетов и направлений. Зрение мутное, плывущее. Арсений громко выдыхает, вновь прижимаясь лопатками к стене. Напротив — высокая дверь, и Арсений зачем-то вытягивает ногу, трогает носком ручку, не пытаясь открыть, а… Он машет головой, встает ровно — голову мутит. — Эй-эй, — знакомый до каждой черточки голос раздается рядом, но точно сквозь вату — Арсений вскидывает голову выше, натыкаясь взглядом на Антона. Его хватают за плечо. Или за запястье — Антон слишком быстро меняет положение руки. — Я тебя зову-зову, а ты… господи, ты что, напился? Арсений жмурится: Антон говорит слишком громко. — Напился, — тихо произносит он. — Тебе-то что? Антон отпускает запястье, но через секунду снова берется — Арсений ощущает слабое тепло его пальцев и улыбается, ощущая, как слабо дергаются губы. — Пойдем на воздух? — Нет. К людям не хочется, а сейчас все пойдут туда — погода хорошая. Антон, такой неожиданный, спокойный, кажется Арсению тем, за кем он может пойти куда угодно, лишь бы только они были вдвоем — даже если это будет этот коридор. Лишь бы только никто здесь не ходил, лишь бы Антон не становился от него подальше: Арсению так приятно знать, что тот вот здесь, не отпускает его, что-то, кажется, спрашивает, даже зачем-то тянет его руку… Арсений откидывается затылком на стену, переводит на Антона плавучий взгляд и вздергивает ладонь выше, растопыривая пальцы и трогая воздух. — Ты меня не слушал? Антон больше не трогает его запястье — Арсений роняет руку, и она повисает, как ниточка разорванной паутины. — Что… что ты говорил? — Предлагал отвезти тебя домой?.. Вызвать такси?.. — неуверенно повторяет Антон. Голос — как из другой комнаты, доносится через щелку приоткрытой двери. — Или можно тебя уложить спать… где-нибудь здесь. Моргнув, Арсений встряхивает головой, старается выпрямиться — лопатки липнут к стене. Антон стоит напротив, водит большим пальцем по одному широкому кольцу на другом пальце, а потом вдруг протягивает ему ладонь. — Арс, пойдем? Поспишь. — А ты? — Что я? Хотя бы уложу тебя, чтобы… — Он резко замолкает, и у Арсения, который вновь на Антона не смотрит — на лестнице послышались голоса, появляется короткая мысль-заметка, что Антон какой-то… другой. Арсений поворачивает голову и заглядывает ему в глаза. Другой — не внешне. Что-то иное в его… словах, темпе речи, скорости касаний, будто мир вокруг стоит в режиме «слоумоушен». Ну или у Арсения окончательно потонула возможность хотя бы что-то проанализировать, несмотря на прояснение происходящего вокруг — он хотя бы перестает думать, что реальность вращается страшной каруселью. — Нам же не надо, чтобы ты ебнулся где-нибудь, да? — А-а-а, я по-онял, — внезапно даже для себя улыбается Арсений, отбросив еще и умение фильтровать вылетающее изо рта. — Ты теперь решил поиграть в заботливого друга, чтобы я от тебя никуда не делся? На последнем слове голос падает — Арсений кашляет и проводит кончиком указательного пальца по уголку рта, вытирая слюну. И зачем-то добавляет, пока Антон, не изменившись в лице, все такой же по-странному спокойный, но теперь со слабым отголоском напряжения в челюсти, молчит: — Только не надо этот цирк. Мне его еще… летом хватило. И весной. И… до этого. Ты не умеешь заботиться, потому что тебе на меня, — Арсений выдерживает паузу, словно не ведет диалог с Антоном, а играется словами и интонациями, — похуй. Тебе сегодня снова плохо? Ты подумал, что… щас найду Арсения, щас-с он снова что-нибудь сделает, мне станет хорошо, а он пошел нафиг. А он, ой, — Арсений дергает плечами, хихикает себе под нос, но где-то на задворках сознания мелькает обрывистое «ты такой жалкий», — он… в хлам. Или уже нет. Я в хлам? Антон чуть щурится, кусает нижнюю губу, отводит на пару секунд взгляд, а потом, вдохнув и будто сменив маску задумчивости, спокойствия на новую — более свежую, тихо просит: — Пойдем поспишь? — Никуда я не пойду, пока ты не признаешься. «Какой же ты придурок, закрой рот, закрой рот». Музыка на первом этаже начинает играть громче, оттуда доносятся чьи-то крики и даже протяжный визг — а потом кто-то смеется, и Арсений хочет этот смех расколоть, чтобы не слышать его, чтобы видеть только Антона, который сглатывает и опять кусает губу. Взгляд съезжает на его рот. — Ты пьяный, — говорят ему. — Давай ты поспишь, а завтра я скажу все, что ты хочешь. Глаза зацепляются за уголок зуба, будто щупающий губу, но на самом деле крепко за нее хватающийся. — Не надо мне врать, Антон, — почти четко произносит Арсений. — Все. Иди куда-нибудь, я… — Арсений вздыхает, еще раз кашляет, — я сам разберусь. — Я не вру тебе, — говорит Антон сразу, а затем еще раз протягивает ему ладонь. — Пойдем, а то сейчас здесь лишние уши будут. — Да куда ты хочешь меня отвести? Арсений разводит руки в разные стороны, вертит головой, но в последний момент случайно касается антоновских пальцев и сжимает их почти неосознанно. Замирает, смотрит на его ладонь. Этой рукой Антон иногда проводит по его плечу или кисти — этой же рукой он наверняка ласкал Иру, обнимал ее, трогал. Возможно, у Арсения правда не все дома. Иначе откуда появляется желание замолчать, взять Антона за руку по-настоящему, а потом оказаться в первой попавшейся пустой комнате и остаться с ним там навсегда — как если бы они были вынужденными прятаться от мира, шумного, неосторожного, кружащегося, небезопасного, такого, в каком Арсений вообще не хочет находиться один. А Антон снова что-то ему говорит, и уголок его нижней губы блестит от слюны. Арсений просит себя отвернуться, потому что он правда выглядит как умалишенный: сначала ругается, чуть ли не оскорбляя, просит свалить, а потом пристально смотрит на чужой рот, — но ничего, сука, не получается. Пусть Антон наслаждается тем, насколько Арсений повернутый на нем, даже если не знает об этом, не видит, такой слепой здесь, ничего не понимающий, не слышащий, ничего не знающий… не видящий, ничего не… Антон сжимает его пальцы. Зачем-то двигается ближе и почти на ухо говорит: — В конце коридора, — он показывает указательным пальцем свободной руки вперед; шепот прокатывается по коже десятками мурашек, — есть комната, в которой мы должны ночевать с тобой. Идем? — Мы? — А ты хочешь с кем-то другим? И спрашивает он — неожиданно серьезно. Арсений слегка поворачивает голову, натыкается на антоновские глаза, то ли темно-зеленые, то ли зеленовато-серые — вдруг он не настоящий? Почему цвет радужки внезапно гораздо темнее? Почему такие расширенные зрачки? — и расслабляет до этого поджатые губы. — А можно? — Ты правда хочешь? Он словно не договаривает «не со мной» — Арсений слышит это в последнем слове. Очередная игра. Он почти уверен, что Антон сомневается, что Арсений может уйти. — Мне кажется… ты врешь мне, — признается он тихо. Вдыхает, прикрывает на мгновение глаза, различает запах сигарет и чего-то сладкого — то ли апельсинового сока, то ли газировки. Или сидр — какой-нибудь яблочный? Теплое дыхание Антона в ухо действует как успокоительное — Арсений чувствует, как все внутри него, что до этого буйствовало злостью, обидой, агрессией, разбавленной адреналином, замедляется и почти перестает его тормошить изнутри. Его дыхание теперь греет шею, и от этого внезапно становится хуже: есть искаженное ощущение, что Антон никогда не был так близко, но это настоящий пиздеж — просто никогда он не дышал ему почти в ключицы. «Просто никогда». И: он все еще держит его руку. А потом Арсений оказывается в той самой комнате в конце коридора. Это самая обычная спальня — Арсений без понятия, как весь народ, который съехался на посвят этой группой (потому что желающих, конечно, было за несколько сотен — пришлось организовывать несколько выездов и сборов), разместится в этом доме, но это уже его не касается. Почему они только вдвоем тут вообще? Это Антон сам договорился? — Тут же не три комнаты, — отвечает Антон ему. Арсений осознает, что задал эти вопросы вслух. — В некоторых по несколько кроватей, диваны. — Здесь одна кровать, — подмечает Арсений и зачем-то — без особой цели — сжимает антоновские пальцы пару раз. И еще раз — на это Антон заглядывает ему в лицо, как будто он игрушка, которой требуется четыре нажатия для взаимодействия. Это вызывает улыбку, и следующие слова Арсений произносит с глупой попыткой прекратить улыбаться: — Как для парочек. — Друзья тоже спят вместе, — спустя пару секунд говорит Антон негромко. — Так тоже делают? Арсений поднимает сцепленные руки к их лицам. — Ты к чему-то клонишь? — Нет, — сразу сдувается Арсений, но ладонь Антона не выпускает, наоборот — меняет положение руки и еще раз стискивает антоновскую. — Я больше не пьяный. Антон, все так же стоя на месте и осматривая комнату, делает вид, что верит: — Ага. — Ты не ответил мне в коридоре, — вспоминает Арсений, чувствуя, как молчание в ответ на «ты врешь мне», сказанное во второй раз, карябает внутреннюю линию спокойствия. — Я заебался думать, что все, что ты делаешь — это просто смех надо мной. — Когда я врал тебе? Я же сказал, что не вру, я просто… не хочу, чтобы ты говорил под действием алкоголя. Мало ли что. — А ты у нас за здоровый образ жизни, курильщик? — Не давая Антону ответить, Арсений сразу же продолжает: — У пьяных людей развязывается язык. Мог бы воспользоваться. «Закрой рот, ты несешь полную околесицу». Арсений уже не знает, как себя остановить — он вообще не понимает, насколько адекватно сейчас мыслит. Еще и Антон, который не отходит дальше и все так же крепко держит его руку, будто ему это даже нравится. — О чем ты? — Я много чего рассказать могу. — А, ты в этом смысле. — Антон улыбается, тихо смеется — как будто неловко. Арсений хмурится и слышит через секунду: — Я не вру тебе ни в чем, Арсений. Он вскидывает голову. Понимает: они уже минут пять просто стоят. — И я хотел сегодня кое-что сказать. Хотел еще несколько дней назад, но мне стало не по себе делать это… типа в переписке, вот. — Антон встает ровно напротив, и Арсений только сейчас чувствует, как затекла его ладонь, сжатая антоновской: он шевелит пальцами, как будто поглаживая Антона, и сразу же замирает, точно обледенев. То, что Антон говорит, не напрягает — Арсений как будто ко всему готов, даже если Антон сейчас скажет, что больше не хочет общаться, что он его ненавидит, что он уезжает в другой город. Что угодно — слова не несут никакого смысла, пустые, ненужные сейчас, и пошли они вообще нахер, пока Антон позволяет Арсению касаться его и переплести их указательные пальцы. — Хотел извиниться перед тобой. Я тогда… ну, когда ты мне все сказал, — Арсений вдыхает и выдыхает слишком резко — лоб начинает стягивать быстро исчезнувшей пульсацией. Извиниться. Он хочет извиниться, — я даже не подумал это сделать. Я… я не знаю, как мне вообще загладить вину, потому что я правда стал считать тебя этой… знаешь, константой. Никто не мог… повторить это, скажем так. Ты что-то другое, и я… привык. — К Ире ты тоже привык, — вырывается у Арсения, и он тихо добавляет: — Прости, что перебил. Ощущение, что за этой дверью, которую Арсений сам закрыл на щелкнувшую защелку, правда нет никого, только усиливается. Голос Антона — единственное, что Арсений слышит, никакая стена не пропускает тот лишний шум, от которого тошнит еще сильнее, чем тошнило Арсения полчаса или сорок минут назад. Арсений смотрит Антону в лицо — оказывается, тот правда глядел на него все это время: не зря у Арсения было чувство, что его лицо трогают одним только взором. — Да, — горько усмехается Антон и на короткий момент сам — впервые — сжимает его ладонь. Его собственная — такая горячая, влажная, крепкая. Арсению банально не хочется, чтобы Антон его отпускал. И разве он правда желал, чтобы Антон оставил его там, в коридоре? А если бы он правда ушел? — Я подчеркну прям… ты другое. По-другому я привык к тебе. — Я не понимаю, — качает головой Арсений, не отрывая взгляда от чужих глаз. — Я тоже. — Антон дергает их руки из стороны в сторону, рисует сжатыми ладонями невидимый круг рядом с ними. — Ты там сказал, что я не умею заботиться о тебе, и я как бы… — Я переборщил, — вновь перебивает Арсений. — На эмоциях сказал. — Ну, Арс. Что у трезвого в голове… ты знаешь. — Но ведь… — Мне совсем на тебя не похуй, — бросает Антон быстро. Он сводит брови к переносице, вновь кусает губы, грустно смотрит Арсению в глаза — и он начинает чувствовать себя виноватым, потому что Антон услышал вещи, которые могли быть озвучены более… блядь, аккуратно, не так грубо и небрежно, как будто это ему на Антона наплевать. — Ты сам тогда сказал, помнишь, что… ты не насильно приходил ко мне. Поэтому я не знал, что у тебя там что-то тоже… не плохое, а просто что-то есть, и я все равно придурок, но мне на тебя не похуй, пожалуйста, не думай, что я не могу заботиться о тебе. Мне просто всегда казалось, что ты и без меня можешь все, знаешь? Ты понимаешь, о чем я? Арсений больше не может выдерживать его взгляд. Он опускает голову, прикрывает веки — под ними нет разноцветных кругов, которые обычно появляются, если сильно жмуриться или смотреть на солнце, но есть темно-серая пустота, и лучше бы ее никогда не существовало, а Арсений продолжал смотреть на Антона — и неважно, что он говорит вещи, от которых лопается все: и та реальность, в которой Арсений жил, и образ Антона, который он тщательно выстраивал на основании собственных эмоций и того, что видел весь одиннадцатый класс, и он сам. — Наверное, понимаю, — жмет плечом Арсений. «Почему он так долго молчал обо всем этом? Или это я виноват, что не говорил, что мне все не нравится, но нравится Антон… Господи, как же сильно он мне нравится». — Точно? — Вроде бы. Ты иногда забываешься в своих проблемах, — пробует Арсений вытаскивать те свернутые в свитки мысли, когда-то сложенные в отдельную коробку, — и я не волную тебя. Вот я о чем. А я не могу тебя оставить. — Подожди, то есть мне типа, когда я в плохом состоянии, надо не говорить тебе? — Не-е-ет, — тянет Арсений и наконец-то встречается взглядами с Антоном. — Я имел в виду, что ты часто видишь только себя. Это… может, блядь, это не плохо, а проблема только у меня, я не знаю, но когда это происходит, ты появляешься передо мной только тогда, когда тебе, — он выделяет это слово, — что-то нужно. Летом мы несколько раз виделись, ездили на дачу даже, когда все было… более или менее нормально, а потом ты снова пропал, и я опять начал думать, что все повторяется: тебе плохо — я бегу к тебе, но про меня никто не думает. О, вот!.. И я сам не думаю, я про это. Антон продолжает молчать, и Арсений вдруг видит еще одну разницу — он его слушает, пока тот же Арсений уже несколько раз за разговор успел его перебить. На лице Антона, на которого, как, наверное, и на Арсения, соскальзывает свет лучей закатного солнца, переливаясь тускло-замыленным желто-оранжевым цветом, сквозь стекло, появляется столько разных эмоций — от вины с тенью стыда до той самой задумчивости, когда у Антона есть что сказать, но он это удерживает — либо на время, либо навсегда. Перед глазами возникает непонятная пелена, и Арсений, на секунду зажмурившись, трет кулаком левой руки глаза. Ладонь правой все еще обнимает ладонь Антона — та никуда от него не девается, и, возможно, причина, почему есть все, о чем они говорят, — именно в этом. Может, Антону и не нужно ничего говорить. Может, у этого нет решения? Они садятся на кровать — Антон первый, кто делает к ней шаг. И первый перебивает тишину, будто стараясь догнать ушедшее за пару минут время: — А ты правда хочешь ко мне… идти? Бежать, как ты сказал. — Что за вопрос? — сводит брови Арсений, дернув вспотевшей ладонью, которую сжимает антоновская. Мысли становятся медленнее, чем были до этого, когда Арсений был в коридоре и когда они зашли сюда: хочется подремать, а лучше — заснуть до завтрашнего утра. — Мне ничего больше не остается. — Но ты делаешь это, как я понял из твоих слов, — сразу быстро добавляет Антон, скользя взглядом по их сцепленным рукам; на его лице не появляется злости или неловкости, но Арсению кажется, что сейчас ему скажут, что он охуел — держать его ладонь и не отпускать. Неважно, видимо, что Антон и сам особо не вырывается. Может, это своеобразный проводник, помогающий строить им разговор. Иначе Арсений уже вообще ничего не знает и не славливает. — Делаешь… всегда, ага? И тебе это прямо нужно? — Это — что? — допытывается Арсений, понимая, к чему клонит Антон, но испытывая сильное желание услышать, правдивы его догадки или нет — о том, что вместо «этого» должно быть «я». Но Антон снова замолкает, покусывая нижнюю губу, и выглядит так, словно, если он откроет рот, произойдет что-то плохое — в его картине мира, возможно, речь идет не о чем-то невероятно смущающем, а о чем-то, что он даже себе говорить не хочет. Арсений видит это так. Если он неправ — то черт с ним, с этим предчувствием. Главное, что Антон тут и что он, удивительно, остается тут — нет никого и ничего, куда бы он мог сбежать. Либо Арсений все еще подсознательно в него слишком сильно верит. Верит в него, в их дружбу и, возможно, даже в самого себя, провалившегося в любовь к Антону. — Я имею в виду, — медленно проговаривает Антон, прищурившись, а потом внезапно расслабившись — Арсений невольно хватается за его пальцы крепче, точно его сейчас отпустят, — что я не понимаю, почему тебе все это было нужно. — Антон, ты норм? Мы друзья, вообще-то. Если ты не забыл. Арсений пялится Антону в щеку, но тот упрямо не поднимает голову — и Арсений дергает их руками, пытаясь привлечь внимание. — А вот это зачем тогда все? — и кивает на их ладони, сцепившиеся, как две части игрушечной фигурки. — Мы уже полчаса за руки держимся. — Это чтобы ты не упал. Антон наконец-то поднимает на него взгляд и, хихикнув, улыбается — Арсению все-таки нравится это гораздо больше, чем когда Антон скатывается по дорожке сильной задумчивости. С другой стороны, если бы не все это, не все то, что было в последние месяцы, — сидели бы они здесь? Молнией в мыслях трещат слова Антона о том, что у него был секс с парнем. — То есть мы просто держимся за руки друг друга? — А что, бывает не «просто»? — аккуратно выдвигает Арсений слова-намеки, не понимая, что вообще несет. — Ну да. Но мы, видимо, слишком заебатые друзья. — Отлично. — Отлично, да. — Антон зачем-то наклоняется — Арсений невольно вытягивается и задерживает дыхание, но Антон всего лишь дует ему в нос, начиная смеяться. — Все еще дергаешься. «Если бы ты только знал как». — И что теперь? Ты больше не злишься на меня? — Вроде бы нет, — тихо произносит Арсений. Антон выпускает арсеньевскую ладонь на пару секунд, за которые Арсений успевает по-настоящему расстроиться — ему настолько хорошо давно не было, он никогда не держался ни с кем за руки, а уж тем более с Антоном, его Антоном, — но его хватают снова, только уже иначе: Антон кладет руку на одно из его плеч, тянет на себя и кладет голову Арсения чуть ли не себе на грудь, заваливаясь на кровать. — Я буду стараться, Арс… не забывать про тебя. Вот. — Ладно, — выдыхает Арсений. — Хорошо. В десятке сантиметров от уха, прижатого к чужой грудной клетке, — колотящееся сердце. Он что, реально так сильно переживает?.. — Извини меня еще раз. А потом он кладет руку Арсению на шею, теплую, влажную руку, кажущуюся маленькой пустыней на коже. Арсений прикрывает глаза, на мгновение зажмурившись, и медленно трется ухом об Антона, задевая тонкий воротник его футболки. — Хорошо, — заедает у Арсения. «Хорошо». Хочется, так, господи, сильно хочется спросить у Антона, почему они сейчас почти обнимаются, если такого раньше не было, почему Антон кажется другим, посвежевшим, открывшимся с другой стороны, почему тогда, летом, он пропадал и… как будто выбирал с Арсением не общаться, понравился ли ему тот секс с парнем и нравится — хотя бы чуть-чуть, прямо мелкую капельку — Арсений. Это абсурд. Или не абсурд? Арсений не хочет занижать даже самый наивный шанс — Антон его держал за руку, Антон практически обнял его, прижал к себе, Антон говорит такие… невероятные вещи, от которых сердце в груди затягивается пеленой нежности, а сейчас он слабо, мало ощутимо водит кончиком пальца по его затылку, едва ли соскальзывая с одного участка кожи, как будто у него есть только очерченная невидимой полосой граница для прикосновений — и у Арсения уже от этого заканчиваются всевозможные слова. Его Антон — это вот этот Антон, который рядом с ним. Не тот, что прячется от мира, что как будто даже себя вынести не может, это другой Антон, огрубевший, испуганный, игнорирующий и равнодушный. Арсений к нему даже такому шел навстречу, и, может, Антон тоже сделает шаги — не несколько, а ровно столько же. Иначе какой в этом вообще смысл. Арсений не знает, когда он умудрился заснуть, но, когда он очухивается посреди ночи, на улице тихо «щебечут» сверчки, а сбоку доносится дыхание — дыхание Антона. Разомкнув глаза, Арсений поворачивается к нему, сонно моргает и только спустя, наверное, минуту медленных, опасливых разглядываний понимает, что Антон, получается, уложил его спать: подвинул ближе к подушкам, расстелил постель, наполовину раздел — Арсений в трусах и футболке, даже без носков, потому что Арсений не может в них спать, а Антон об этом откуда-то знает… или помнит, — задвинул наполовину занавески и улегся рядом. Укрыл, не скатился на другой край кровати. Остался рядом. Арсений, находясь между сном и реальностью, подмечает еще кое-что. Антон снова держит его за руку. Слабо, практически не сжимая, но касаясь так, что понятно, что это не случайность.