Разбитые колени

«Туфли промокли насквозь, но Патрик стоял и курил последнюю сигарету. Усталости и полному безветрию вопреки, он чувствовал, что душа — душой Патрик считал часть разума, не подчиненную потребности говорить, — трепещет и бьется, как воздушный змей, рвущийся из рук».

«Патрик Мелроуз. Книга 1»

***

      — Держи свои грабли при себе, — Скотт дёрнулся от ощутимого шлепка по своей заднице, гневно смотря на брюнета перед ним. Тот повёл плечами, — Скотти, а ты сегодня не в настроении, мамочка отругала? — Тревор уставился на собеседника мутным взглядом. Ему было всё равно, но поддеть этого тупого уёбка — ритуал.       — Завали ебало! Какой долбоёб будет приходить с «шишками» прямо домой к заказчику? — парень пнул пустую бутылку, та покатилась и со звонким бряканьем врезалась в кривую кирпичную стену. Выше прямо на ней в такт таре издала скрежет накренившаяся чёрт знает когда вывеска круглосуточного магазина. Кассир и хозяин уже привыкли к столпотворению возле разбитой входной двери. Зачастую под грязным некогда алым козырьком собирались лица более неприятные, чем парочка подростков торчков. — Что мешало встретиться здесь как обычно?! — юный наркоман устало вздохнул, взявшись за голову.       — Это было весело. То как твоя мамуля вся такая на макияже, подтяжке, в розовом фартучке, и хлеборезка такая, — Филипс вытянул свои тонкие губы, — Ооо! — юноша закатился лающим смехом, — У неё была реакция, будто я сам тебе кристаллы в бонг накидываю на её милой кухоньке. А, задрот?       — Разница невелика, — малец медленно сполз по грязной стене на ворох пустых картонных коробок, — Меня больше напрягает то, что она сразу поняла, кто ты, — он нахмурился, светлые выжженные брови скривились.       — На этот раз шутка про то, что я ебал твою мать вовсе не…

***

             Майкл действительно скучал по своим друзьям, с которыми, он, скорее всего, больше не увидится. Он понимал, что обоюдное обещание приезжать и навещать друг друга всего лишь фраза, брошенная из вежливости. Подросток знал много подобных: мы вам обязательно перезвоним, мама просто не в настроении, отец не хотел. Он был послушным ребёнком, зная, что бунт бесполезен, ведь многие обстоятельства сильнее его. Решение переехать с теплого Лос-Сантоса в угрюмый и мёрзлый городишко на Среднем Западе принимал явно не Майкл. И никто его об этом не спрашивал. Ещё бы. Юноша хмыкнул, перекручивая язык во рту, будто разгоняя горечь мыслей на подкорке. Если бы в один день мать спросила, что он будет на завтракобедужин, тот бы поверил даже в то, что ее подменили рептилойды, как в популярной теории заговора, но не в правдоподобность выбора и самого вопроса.       Их семья переехала в Северный Янктон неделю назад. Младший из Таунли слышал, что отец вырос в Людендорфе — в столице штата и прожил до двадцати лет. Серые глаза уставились в окно: вечерело здесь быстро, возможно, из-за северного климата, казалось, будто лето из этого места норовит молниеносно ускользнуть, оставляя за собой лишь клочки упорно зеленеющих верблюжьих колючек. До школы оставались считанные дни, Майкл не представлял, что его ждёт. Возможно, он мог стать изгоем, шныряя по углам кладовой в спортзале, пытаясь спрятаться от кучки неуверенных в себе болванов. Или, может быть, навесить на себя мишуру из высокомерия, интеллекта, претворившись мизантропом. Мог бы стать душой компании — клоуном, развлекать всех, душить дружелюбием.       Майкл буквально каждый свой чёртов день начинал с выбора. Мальчику казалось, что жизнь — это сплошной перекресток, а ты где-то проебал карту. И страдаешь топографическим кретинизмом. Уже несколько лет подряд школьник старался вставать именно с «счастливой» ноги, чтобы его день был сносным. Ему шестнадцать. Он сидит у себя в комнате на мятых слегка влажных простынях, опустив сразу обе ноги на холодный пол, застеленный ламинатом. «Нордический ясень» — упаковки от него валялись по всему двору чужого нового дома.       Убирая их тогда вместе с остальным мусором, юноша задумался — как же всё-таки выглядят эти нордические ясени, просыпав по пути половину груза. Чертыхнувшись, он собрал всё и начал торопливо выбрасывать в бак у дома. То ли от рассеянной задумчивости, то ли от слабости рук (подросток обладал астеническим телосложением) у него не получалось вместить всё, упорно вдавливая картон в недра пластика. От злости из-за своей немощности он пнул тару, но вдруг боязливо оглянулся, зацепившись чутким обонянием за нотки сигаретного дыма: отец не простил бы ему вспышки гнева. Старшего Таунли не оказалось по направлению ветра, однако перед его взором предстало еле размытое пятно по форме напоминающее сидячего на бордюре человека. Майкл не мог полностью разглядеть внешность незнакомца, так как у него была ярко выраженная близорукость ещё с раннего детства. Незнакомец умостился аккурат у цветочных клумб семьи доктора Джонсона, который был чуть ли местной легендой, вылечивший несколько дюжин жителей от различного рода недугов. Майкл хмыкнул — никто из чистеньких Джонсонов не курил (и тем более не сидел на бордюрах), как выяснилось из диалога родителей за завтраком. Отец всегда говорил ему, что нужно заводить знакомство прежде всего с теми, кто будет наиболее полезен.       Почему он вообще вспомнил размытый курящий силуэт? Возможно, образ совсем не вязался с ровным газончиком, розовыми фламинго, кустарниками белых роз. Будто человек вскочит и начнёт рьяно топтать эти веники, пиная фигуры, выламывая садовый декоративный заборчик. Откровенно говоря, подростку хотелось сделать это, когда его блуждающий взор охватил сад и дворик у дома докторской семьи. Школьник оглядел свою небольшую комнату на чердаке и задержался на небольшом зеркальце на тонкой ножке. Отражение встретило его унылой измождённой гримасой. Как бы Таунли хотел разворошить свою кожу под глазами, вспороть слизистую и вытащить усталость через ресничный крой. На подкорке плясали черти, затаптывая розы в саду.

***

      Сегодня Тревор очухался в старой тачке на свалке. В принципе, ничего нового за последнюю неделю. Для него данное было лучшим исходом, учитывая приключения накануне. Проснувшийся потянулся, хрустнув в пояснице. В животе заурчало — туда не скидывали ничего кроме дешёвого пива уже как дня два. Филипс понимал, что идти домой бессмысленно — еды он точно там не найдёт, лишь обдолбанную матушку с любовничком. Больше всего ему не хотелось видеть именно ёбыря — тот всегда мерзко ухмылялся, тужил из себя хозяина, поправляя мелкий хуёк в пропёрженных джинсах. Тупица. Мерзкий ублюдок.       Сплюнув мысли о доме, он огляделся. Початая бутылка пива, презики, бумага для самокруток, порнушный журнал и всякая подобная дребедень, но ни намёка на что-то съестное. В кармане завалялась полупустая пачка сигарет, спички и мелочь, однако её не хватит даже на самый дешёвый шоколадный батончик. Тяжёлый вздох пронёсся по старому салону. Тревор заебался так жить.       Как интересно получается: даже если ты сам не хочешь жить, делая невероятно разрушающие (себя) вещи, твоё тело будет продолжать искать способы выжить. У него всегда всё схвачено. Всегда есть какой-то немыслимый для тебя план. Вот ты очухался на свалке, словно мешок с дерьмом, провонявшись отходами, бензином и прочими флюидами лузерства, а на подкорке — бывалоихужебывалоихужебывалоихуже. И ноги несут тебя в дом Джонсонов. Миссис Роуз никогда не отказывала ему в угощениях, пихая в него все свои бесконечные кексы. Там можно было помыться, в конце концов.       Через некоторое время сытый Тревор сидел на бордюре, хмурился и курил. Жена доктора просила его так не делать. Но быть послушным — не в характере Филипса. Стоял душный августовский полдень, струя сигаретного дыма, выпущенного потрескавшимися губами, размыл синеву неба, смешавшись с надвигающимися облаками. Сбоку копошились разные звуки — стрекотали козявки, орали коты, ветер лапал верхушки сосен. Подросток замер в потоке жизни, сигарета тлела во рту. Ему совсем не хотелось. Ничего абсолютно.       Где-то через дорогу промелькнула тень, роняя куски картона за собой. Словно огромная птица, терявшая богатое оперение, обнажая жалкое тельце. Тревор уставился на мальчишку. Он не знал его. Дом, откуда тот вышел, уже давно пустовал. Ходили слухи, что в город заехала какая-то семейка из тёплых мест. Филипс сделал для себя вывод об этой чете — зажравшиеся идиоты. Ну как можно променять райское тепло на убогую романтику ледяной глуши? Он бы всё отдал за возможность сбежать из этого отстойника. Но у него ничего нет, отдавать-то нечего.       Худосочный мальчишка тем временем боролся с коробками и прочим мусором у бака. Его слабость поначалу забавляла, но с каждой провальной попыткой Тревор ощущал абсурдное родство с незнакомцем. Будто бы он сам всю жизнь пытался выплыть из потока дерьма, разгребая тощими руками ошмётки. И конца и края нет грязи.

И надежды на спасение нет.

                              Он ощущал себя мусорным

мешком,

      вовремя невыброше

ным

            в пластиковый

                                    бак.