Разбитые колени

      Взгляд подростка прожигал деревянный цвета тёмного шоколада плинтус. В каштановой голове вился рой случайно залетевших мыслей: почему пол светло-бежевый, а плинтус такой тёмный, ведь ничего в кабинете не сочеталось с ним, цветок на подоконнике почти засох, почему мухи такие глупые, стучатся рыльцем в стекло у рядом открытой форточки?       — Майкл, что ж… — Мужчина устало вздохнул и протянул пухлой морщинистой рукой собеседнику папку глубокого синего цвета. Поседевшие волоски на кисти поблескивали на восходящем солнце, а венозные сгустки, казалось, пульсировали. — Я приветствую тебя в нашей школе. Надеюсь, проблем не будет, — внимательные повидавшие многое глаза скользнули по юноше, — Твой отец хороший человек… Не разочаруй его.       — Да, сэр! — Майкл встрепенулся, услышав упоминание члена семьи, протирая о брюки потные ладони, — Я не подведу, — ком в горле всё не хотел сглатываться, а Таунли быстро заморгал. Директор хмыкнул и ещё раз оглядел подростка одетого с иголочки. Ему казалось нелепым то, как густые волосы школьника были зализаны назад на манер джентльменов сороковых, а классический костюм «тройка» висел на худощавом тельце как с отцовского плеча.       — Расслабься, со мной можно общаться не так…сдержанно и официозно, — лицевые мышцы расслабились, разглаживая глубокую морщину на лбу пожившего достаточно мужчины, — Мы же в школе, в конце концов, а не в Белом доме, — он крутанулся на кресле в сторону стопки разноцветных папок, выуживая красную, — Твоё личное дело, — рука с мощными пальцами протянула документы в тонкую мальчишескую, — Передай своему классному, а после можешь осмотреться здесь. Если хочешь, — заметив подрагивающую верхнюю губу подопечного, директор вздохнул, — Если хочешь, можешь сегодня не оставаться на занятиях и познакомиться тут со всем.       Майк был рад снисхождению в первый день, но его беспокоили последствия. Обычно, узнав о поблажке для новичка со стороны руководства, одноклассники надумывали всякое о нём, с первого знакомства предвзято к тому относясь. Городок маленький — слухи здесь могут разноситься быстрее бубонной чумы, убивая в зародыше надежду хотя бы на нейтральное отношение. Однако его это пугало меньше, чем позорный ступор у огромной доски, исписанной тысячами огрызками мела, пропахшего стухшей тряпкой. У его психики есть такая странность: новая неизведанная обстановка, блики десятков глаз, гул неизвестных голосов приводят мысли в смятение, они бьются о черепную коробку, звоном заставляя забыть все, что знал, буквально скукожиться. Это недоразумение не входило в планы подростка: он собирался идти путём наименьшего сопротивления.       Утро высосало все его силы, завтрак был отвратителен. Глазунья мерзко дрожала из-за копошения под идеально белым столом. Он бы и рад прекратить эти мельтешения отцовской ноги по его бедру, но мальчик истратил весь лимит добродетели главы семейства. Его любовь ощущалась, словно та же мерзко дрожащая яичница со склизким желтком, который растекается во рту горьковатой массой. Его любовь была такой же вязкой, липкой, цепляющейся к нёбу, ложбинкам, прядям волос и искусанным губам.       Отец, будь он рядом с мальчишкой сейчас, отчитал того за слабость, за то, что тот с радостью бы принял предложение директора, позорно убегая от проблем. А их у Майкла было достаточно. Социализация не просто страдала, она вопила звоном резонирующего хрусталя в ушах, шумом крови и тахикардией при малейшем намёке на приветствие, пускай и нейтрального, безобидного. Подросток всегда думал (знал) — они все смеются над ним, все знают о том, какой он отвратительный и грязный. Шершавые, натруженные пальцы прочерчивают бледную кожу тонких запястий, замыкая наручниками большой палец и безымянный. Боль уйдёт, если абстрагироваться, всматриваясь в приклеенные маленькие звёздочки на окне, погружаясь в воспоминания о детстве, где воздух был теплее, нагретый июньским солнцем, шумел город, друзья кричали и стреляли из водяного пистолета ему в лицо. Отеческая рука зарывается в его отросшие пряди, нежно оглаживая, заманивая в леность и опасное чувство доверия.       Мальчик стал задыхаться, ощущение смерти чувствовалось в горле, солоноватостью на кончике языка, ладони стали холодными и мокрыми. Худощавое тельце осело, скрючилось и соскользнуло на пол. Где-то, казалось, совсем вдалеке послышался шум шагов, суеты и незнакомые голоса. Страх опозориться, быть высмеянным охладил начинающий извержение вулкан эмоций, заставив подняться, отряхнуться и поправить очки. Майкл оглянулся в сторону звуков, обнаружив толпу подростков, двигающихся в сторону шкафчиков. Они смеялись, что-то обсуждая, не замечая его. Новичок вздохнул с облегчением, устремляя взгляд в окно, выходящее на задний двор школы. Возможно, это бегство. Определенно — это бегство. Но ему не хотелось портить этот день ещё больше своим дурацким ступором у доски. Да, знакомства он не избежит, но хотя бы не публично. Майкл представится позже, не сегодня.       Тёплый ветер трепал выбившиеся из укладки локоны, обволакивая подростка. Чуть дальше заднего двора находилось небольшое футбольное поле. Судя по опавшей недельной листве и отросшего газона, за ним ухаживали так себе. Данный факт Таунли принял позитивно, отмечая высокие проржавевшие трибуны. Выцветший синий пластик возвышался громадиной на фоне мальчика, пролазившего под металлические конструкции. Оттуда тянуло сыростью и почему-то чем-то сладковатым. У него не было с собой ни фонарика, ни телефона, чтобы осветить себе путь. Ботинки погружались во влажную листву, шурша протекторами об упаковки и прочий неведомый мусор. Майкл вдруг ощутил будто естеством чьё-то присутствие. Не получив ответ на своё писклявое «здеськтонибудьесть», он двинулся во тьму, пытаясь хоть что-то разглядеть. Где-то внутри зияющей темноты послышалось копошение, заставив парня вздрогнуть всем телом. Отвлёкшись, он перестал следить за тем, что происходит под ногами, что привело его к неминуемому падению лицом в смрадный ковёр из пожухлой листвы и мелкого мусора. Теперь подросток лежал без левого ботинка, который улетел в неизвестном направлении, столкнувшись с металлическим профилем, пролегающим вдоль импровизированного убежища. Ему удалось встать лишь со второго раза, протяжно застонав — кажется, он оцарапал колено, на черных выглаженных брюках красовалась дыра, а на переносице не было очков. Всё перед карими глазами расплывалось, смешивая оттенки в один. Бледные кисти шарили вокруг, стараясь ощупать пространство на помехи, тело согнулось снова, но уже в поисках.       Худые длинные пальцы перебирали тёмную массу на земле. Столкнувшись ногтями с чем-то твёрдым, парень было обрадовался, но щурившись обнаружил очертания сапога. Он медленно поднял голову, фигура перед ним возвышалась, стояла неподвижно, лишь тусклый огонёк подрагивал в районе лица незнакомца.       — Это ищешь? — неизвестный присел, протягивая из тьмы руку, тыча раскрытой ладонью прямо под нос.       — Спасибо? — Майкл протянул на встречу свою, радуясь возвращению очков.       — Не так быстро, очкарик, — в лицо Таунли клубами выдохнули сладковатый дым, — Тридцатка и ты валишь отсюда со стекляшками. — Что-то в фигуре говорящего показалось знакомым подростку.       — Но у меня нет денег. И это мои очки, — настоял на своём сидящий, начиная злиться. Его накажут накажут накажут накажут накажут.       — Ну раз я их нашёл по всем правилам они мои, не так ли? — усмешка кольнула школьника куда-то в подкорку, выуживая хорошо припрятанный гнев.       — Что прям совсем не видишь без них? — тот помахал размашисто, снова усмехаясь, — Я ж не изверг какой, над убогими издеваться, — показательно сдувая с дужек пыль и напяливая на злое лицо напротив, — Будешь должен, четырёхглазый, — подмигнул парень в клетчатой рубашке, вихре на голове и грязными со всех сторон штанами. Майкл кивнул, спешно поднимаясь.       — Эй, запомни, — тыкая себе грязным пальцем в грудь, — Тревор Филипс всегда приходит за своим.