Железные руды

Серебро не проводит тепло. Серебряные цепочки звенят на шее; шлейф, расшитый серебряными нитями тянется по ледяным ступеням; серебряные серьги тяготят, но сложнее всего — управляться с серебряным посохом. Серебро — металл капризный, редко кому подчиняющийся, однако железные орудия, которые дарил Влад, легко подчиняли себе и ветер, и тёмную армию, и захватываемые народы. Тёмно-синее пятно расползалось по карте Сказочного Мира, по краям обедневшие, редеющие земли выпадали белым осадком: на юге — песками пустынь, севернее — пепелищами и снегами — но Варя слепо следовала за ним. Владу сложно не подчиниться, он будто тяжёлый посох из благородного металла, холодит руку, душу, сердце, и Варе независимо ни от чего хочется и руки, и душу, и сердце эти замерзающие ему протянуть, ради него на кон поставить, жизнь ради благой цели положить. Смотрит в глаза, кровь леденеет в благоговении, и умирать уже совсем нестрашно. Во дворце холодно. Когда Королева Варвара, взойдя на трон, в тот же день отдала земли и народ Владиславу, — нет, другие ведь называют его теперь Мороком, — её окрестили предательницей, но он подал ей посох, подарил доспехи. Он с головы до тонких щиколоток увесил её серебром и погладил по щеке. В один миг показалось, что она покроется ледяной корочкой, на лице выступит зимний узор, какие бывают на окнах под Рождество, но Владислав улыбнулся уголком губ. Владислав улыбнулся, и дворец оттаял. Всё в то же мгновение потеплело, и посох в руках, и рука на щеке, и даже леденящие душу вопли за длинными трескающимися витражами замка не отдавались холодными искрами под гортанью. — Глупые, — шепчет Владислав. Он вальяжно восседает на троне: не растекается мягко и благосклонно, напротив, прирастает жестким налётом на наследие многовековой династии. Варвара, — теперь только так и не иначе к ней обращается её повелитель, — преклонила колени. Доверчиво закрывает глаза. Владислав всё ещё держит свою руку на её щеке. «И правда, — думается немой в своём прочтении бывшей правительнице, — и правда ведь, глупые! Глупые они все! Как можно бежать от господского благословения, когда выпадает шанс — точно один из миллиона, как не знать ей, голубых кровей королевы, что точно, абсолютно и безусловно, он для них, её поданных, такой единственный (Владислав единственный для неё: сердце чувствует). Единственный для них шанс стать столицей империи, которую по частям на крови и костях построит достойнейший. А они бегут! Бегут, глупые! Бегут и кричат ей, что она ошиблась, что Морок убил родителей, и её так же убьёт — никого из Штормграда не пощадит, что не видно сквозь пургу, сквозь белую пелену с металлическим отблеском не видно правды. Ошибаются ведь, глупые! Всё ясно до простого, до смешного понятно: есть Владислав, что желает построить империю, и есть она, что единственная (для него) видит в нём не чудовище, а просветителя и спасителя. Большего ей не нужно. Она не ошиблась, она снова оказалась на голову выше своих бывших соратников.» И с немым восторгом, расползающимся под грудиной калёным серебром, улыбается. Ресницы её трепещут, она ластится как кошка к чужой ладони. Она не видит, как одними губами произносит король: Глу-па-я *** Варвара не слышит чувств, под доспехами леденеет, но остро ощущает руки: Владислав сжимает после яркой, несомненно победоносной битвы у закипающей артерии пальцы в перчатке — охолаждает, успокаивает. Он невесомо проводит по щеке всякий раз, когда видит, но галантно большего себе не позволяет. Смотрит на свою прислужницу — почётное место рядом, генерал армии Темного Повелителя, Великого Князя и Владыки Сказочного Мира — Морока Наитемнейшего — смотрит легко без презрения, только с лёгкой усмешкой, а Варвара, выжившая в пекле сражения, пропадает бесповоротно. Тонет Варвара в синих омутах, и это уже константа — из-под шлема серебряного кажется, что так было и будет всю жизнь в любой вероятной вселенной, при каждом раскладе — всё едино, и вернётся к пальцам на артерии, к ладони на щеке и синим глазам. Мир сужается до него одного: в мыслях, в редких снах, в видениях, в дымке перед глазами Владислав-Владислав-Владислав. Она не разбирает когда и где находится, кто перед нею, только направляет острые потоки самого ледяного ветра, который может создать одна из самых могущественных ветряных волшебниц. Она режет и колет яростно и безжалостно: перед глазами рябящая пелена, бесконечно «Владислав-Владислав-Владислав». Чтобы возвращаться и склонять колени у трона, чтобы щеку отогревала (отогревала ли?) ладонь, чтобы пропадать в глазах снова и снова.