Чудак

•••

Последний звонок, последний год за партой. По-сле-дний. Андрей, как-то и не задумывался над тем, что когда этот день настанет, на глаза будут предательски наворачиваться горячие искренние слёзы. Он стоит у школы в белой, праздничной рубашке. Смотрит на Марию Владимировну, которая, со слезами в голосе, произносила напутствующую речь, и пара слезинок непроизвольно скатываются вниз по щеке. Девчонки уже во всю голосят. Яшка, вон, тоже из последних сил держится, вцепившись в рукав Балу. Горшок стоит, как вкопанный. Оцепеневше смотрит перед собой. Белее мела, белее чуть мятой рубашки на нём. Опять растрёпанный, с опухшими веками. Князь прикрывает рот ладонью, потому что из груди рвётся всхлип, задушенный, но отчего-то всё равно очень громкий. Говорил же себе не привязываться! А теперь стоит, едва не рыдая. Ужас какой. Грёбанный отпечаток уже, кажется, не сорок восьмого размера, даже не сорок восьмого растоптанного, Князя будто лыжей по башке огрели, потому что таким дурачком он себя ещё не ощущал. Как тяжело не рыдать, когда, что справа, что слева, везде всхлипы и солёная сырость из глаз так и прёт, подстёгнутая трогательными словами учительницы, которые достигали самого сердца. Ему не нравится ощущать себя так уязвимо. Это совсем неприятно. Андрей кое-как держится. Из последних сил держится, но ровно до того момента, пока они не выстраиваются на песню. Вот тут его изнутри продирает. До того больно, что скривиться хочется, а нельзя, фотографии своей горестливой рожей попортит. Его придушат потом. Ленточкой выпускника прямо и придушат. Миша рядом стоит, из мыслей своих выныривает, коротко на Андрея смотрит и отворачивается. Ненадолго отворачивается. Он заметил и белки покрасневшие и блеск нездоровый, растерялся. Горшок ведь и не видел его таким расклеившимся, слабым, со слезами на светлых глазах… Ну что ж. Всё когда-то бывает впервые. А Миша всё смотрит и смотрит. Губы его шевелятся, слова песни шепчут, а смотрит на Андрея. Нечитаемо смотрит и руку на плече, будто опомнившись, сжимает сильнее, а что он ещё сделает? Как одноклассника-истеричку успокоит? За слёзы стыдно становится. Не по-мужски это, нюни распускать. Князь вытирает щёки, торопливо трёт глаза и натягивает улыбку. Горшок не верит, конечно, он ведь тоже наблюдал, пристально и неустанно за Андреем и сейчас ему кажется, что друг чуть отсрочил срыв. Должно быть, ебанёт в два раза сильнее, но позже. Они обнимаются, как в последний раз, встав в кружок и рыдают все. Держится, разве что, Миша. Видно, что из последних сил, храбрится. И Поручик ещё. Он себя умудряется контролировать, но не целиком, тоже жмурится. Яша жалобно, до того жалобно, что пробирает аж, скулит, а Балу по его кудряшкам светлым проводит, успокоить пытается, хотя сам натужно вздыхает и прикрывает глаза, чтобы слёзы обратно загнать. Никто из парней не может дать волю эмоциям до конца, мальчики ведь не плачут, хотя порой так хочется. Звенит последний звонок. Они передают его друг другу, смотрят в глаза и сейчас все, будто родные друг другу, будто Князь не припёрся к ним посреди учебного года. Чужак, бедный родственник!.. Будто все одиннадцать лет тут не одну пару штанов протёр. И вот, школа смотрит на него чернеющими проёмами окон… Добродушно. И уж лучше бы она смотрела снова безразлично, неприязненно, чем так. Горшок рядом роняет пару горячих слезинок, сгребает в медвежьи объятия и Андрея и Яшу с Балу, и Сашу. А Князь не выдерживает, слёзы у него из глаз льют таким напором, как у циркового клоуна почти. — Ну чего ты, Дрюх? — голос Балу дрожит, на полных губах улыбка, ободряющая, грустная, безгранично добрая. — Я не дам о себе забыть, ты не переживай, а? Как ребёнка уговаривает, а Князь, как бы не пытался, на этих словах заходится только сильнее. Кто бы ему сказал, что он так расчувствуется на последнем звонке, не поверил бы! Бахнул банку пива на всякий случай и пришёл бы навеселе. А сейчас он отвратительно трезвый, вот и рыдает. Со стороны Миши он ожидает беззлобных подколов на этот счёт, он уже готов к ним, но когда, вместо слов получает ненавязчивый поцелуй во влажный висок, безгранично… влюблённый? нежный? успокаивающий взгляд? обмякает как-то… как шарик сдувается, то его уверенно поддерживает четыре пары рук. — Приберегли бы мы слёзы до выпускного, — отзывается Поручик, показательно флегматично, хоть голос его и гнусавит самую малость, выдавая его с потрохами. — Ой, заткнись Дагона ради, ё-мое! — невнятно отзывается Горшок, так удачно устроивший лицо в волосах Андрея. Со стороны не подозрительно, а по ощущениям чувственно, трогательно откровенно. Детство сейчас от них уходит, а они из детства нет. Не пустят, ёлки! На улице жарко до безобразия. Они насквозь мокрые. Не только от слёз, но и от пота. Шутка ли?! Июнь на носу! Линейка кончилась. Друзья совсем вымотанные. Столько тяжёлых эмоций в один день, это трудно принимать, очень трудно. Четвёртой четверти никто вообще не видел, как и не было. Закрыл глаза. Мгновение. Открыл, и вот они толпой из пяти человек шагают в магазин за водой после последнего звонка, до которого ещё вчера было столько времени! Где оно сейчас, куда делось? Хотелось бы за водкой, но, если они её выпьют, то кони двинут тут же. Сомневаться даже не приходится. Миша стреляет в Князя глазами, взволнованно немного, и… Андрей знает, что эгоист, понял уже давно, но, как же ему от чужого за себя волнения тепло. Ещё жарче становится, почти невыносимо! Князь нуждается в этой поддержке в этот момент так сильно, что никого не стесняясь, цепляет своим мизинцем палец Миши. Его палец на фоне горшенёвского какой-то миниатюрный, без сильно выделяющихся косточек фаланг. Контраст выглядит приятно, завораживающе даже, это успокаивает, тем более, что Миша не пытается вырвать руку, хмыкнул и идёт себе, немного даже их руками, игриво покачивает. Это бред, но движение это вселяет уверенность. Уверенность в то, что терять этих людей ему совсем не хочется.

•••

Стены школы они покидают до выпускного, который состоится в конце июня. Вечер этого дня выдаётся душным и жарким, совсем безветренным. Князь даже в костюм не решается запаковаться. Опасается, что лужей растечётся по полу. Поэтому идёт в рубашке синего цвета, в которой точно сможет закатить рукава. Миша… в чёрной рубашке. Настолько предсказуемо, что Андрей бы и не предположил. Выпускной ему смутно напоминает проводы из старой школы. Только поцивильнее. Светомузыка, алкоголя меньше, ну а в целом ничего необычного, разве только вездесущего Леонтьева на горизонте не видать. — Пойдём на третий? — Горшок, что удивительно, трезв, кристально. Предложение звучит странно, но заманчиво. Они уходят вместе, оставляя в расчищенной от столов столовой понимающе улыбающегося Балу, недопонимающего Поручика и танцующего Яшу. — Это так странно, — задумчиво вертит Горшок головой по сторонам. Сзади эти ужасно высокие ступени, по бокам стены с подтёками, а сверху обшарпанный потолок. — Странно что? — Миша выуживает из кармана чёрных джинсов сигарету и зажигалку, привычно открывает форточку, чтобы не задохнуться дымом и со вкусом затягивается. Предлагает сигарету Князю. Он не отказывается. Делит одну на двоих с Мишей. — Мы уйдём, нас тут уже не будет, а всё остальное будет… и туалет этот, его, может быть, и починят даже. Прикинь, как смешно будет? — Прикидываю, — улыбается в ответ Князь. — Не будет у подрастающего поколения места, где шкериться. И целоваться на переменках, — поиграл бровями Андрей. — Во! И Эйнштейн в кабинете трудов и ступени эти блядские… — задумчиво произнёс Горшок и вгляделся в лицо Князя, тот улыбался чему-то своему. — Хватит лыбиться, ё-моё! Я тут рефлексирую, между прочим! — толкнул в плечо, вырывая смешок. — Да весело мне, отцепись! — поймал Мишкино запястье и фыркнул, прижав Горшка к подоконнику поясницей. — Если тебя успокоит это, то мы останемся друг у друга. Ты у меня в напоминание о школе, раз уж я так горевать по ней, оказывается, вознамерился, а я у тебя, как… как предзнаменование перемен… Понимаешь? — Понимаю, — Горшок наклоняется к нему, неуверенно обнимает и расслабляется, как только Андрей устраивает свой подбородок у него на плече, руками поперёк спины. — Ну вот, а эти перцы нам в придачу. Разве мало? — В самый раз, я думаю. — Значит, прекращай дурью страдать, раз мы всё выясняли, — сказал, как отрезал Князь, поймав Мишкин влажный взгляд своим и улыбнулся солнечно. — Я рад, что мы всё наконец-то выяснили, — зеркалит улыбку Горшок и получает лёгкий подзатыльник. Андрей так и оставляет руку в его волосах, растрёпывает, вплетается. Горшок крепко обнимает его за шею, в ответ ерошит русые волосы. Пряди за ухо больше не заправишь, Князь постригся коротко. Они, как последние школьники, обнимаются у окна на третьем этаже. Немного неуклюже и бесконечно трепетно.

= Конец =