Чудак

•••

Третья четверть со скоростью света неслась к своему завершению. Андрей в прямом смысле моргнуть не успел, а уже и каникулы маячили на горизонте, прямо перед самым носом. Всё ближе подкрадывалось осознание, неизбежность. Он был рад, что школа подходит к концу, но что-то тоскливо скулило за грудиной, точило коготки о рёбра. Наверное, это нормально, для выпускника, чувствовать всё это… кто бы школу не любил, как бы не хотел её закончить, но одиннадцать лет всё же оставят свой отпечаток. Князь вот, ощущал этот отпечаток, как отпечаток ботинка на своём лице, размера этак сорок восьмого. — Кня-язь, — голос Саши, почти у самого уха, отвлекает его внимание от мыслей. Андрей мычит невнятно и ждёт, когда друг скажет то, что хотел. — Идея есть, — заговорщически наклоняется над партой и подзывает Князя ближе, видимо, что-то важное, чтобы другие их не подслушали. — На каникулах всё равно заняться нечем вот мы и подумали на природу выбраться, на сутки не больше… Андрей смутно догадывался, что под «выбраться» имелось в виду: «ну, блядь, я уж и не знаю, как упрямого барана выловить!».

•••

Их план, разработанный на коленке в кратчайшие сроки, больше напоминал саботаж, потому что знали все задействованные лица, кроме, разумеется, Миши. Князь чувствовал себя глупо. Это ведь смешно! Идти на такие ухищрения, чтобы вынудить Горшка, развести на общение. Он, конечно, стал вести себя иначе, но в этот раз нормально сблизиться и перестать себя накручивать мешали не выдуманные проблемы, помехи, которые он себе навоображал, а вполне реальный стыд. Поступил, как мудак распоследний, а теперь обратно влезть пытается, ощущение такое будто плотную очередь расталкивает, беспардонно лезет вперёд, никто не окрикивает, но все смотрят с осуждением, отвратительное чувство. Погода на руку ребятам устоялась тёплая, но ветренная. Ветер был сильный, но достаточно тёплый, он приятно трепал волосы и оглаживал открытые участки кожи. Теперь Мишу всё чаще можно было лицезреть не только в свитере, но и в чёрной футболке. Разнообразие, ничего и не скажешь. Уламывать его на ночёвку в лесу пришлось гораздо дольше и тяжелее. Неудивительно, всё-таки это не городская квартира Андрея, где они вдвоём. Это лес, а до него ещё и добраться надо, и там они будут не вдвоём, а впятером. Горшок ныл про неудобства, но Князь лишь глаза закатывал. Про неудобства ему говорил человек, который умывался снегом, а в начале апреля так и вовсе, едва не утонул в луже, которая оказалась ему чуть выше щиколотки! В общем, Князь сильно сомневался, что дело в отсутствии удобств. Андрей прибег к шантажу. Пригрозил тем, что завалится под окна и будет орать всякие непотребства, как в старой доброй песне. Уговаривать решили заранее. С горем пополам Горшок согласился.

•••

Поручик, как оказалось, умеет водить. Вот это стало настоящим сюрпризом для Андрея. Прав у него ещё не было, но оно и неудивительно. Князь в конце-концов не тот, кто побоится садиться в машину набитую людьми и с водителем без прав, как, собственно, и все остальные экстремалы-любители. Балу, как человека, которого может укачать, и который в руках держал пару сумок, усадили вперёд, а Андрей оказался зажат на заднем сидении посередине, между Яшей и Горшком. Миша как-то неловко скрючился и упёрся острым плечом в едва закрывшуюся дверь машины. Было невероятно душно, потому он тут же открыл окно, высовывая в него свою лохматую голову. И если в начале поездки Андрей думал, что у него самое неудачное положение в этой машине то, он очень сильно ошибался. Укачало в итоге не Сашу, а Яшу. Бедный Яшка позеленел и слова не проронил за большую часть пути, пока не случилось непредвиденное. Когда уже большая часть пути была позади и с относительно хорошей дороги они съехали, в прямом смысле, на тропинку, ухабистую, заросшую травой до того густо, что ехали наугад, на авось, (авось, никакая яма не разверзнется под колёсами отцовской машинёнки), но на этом их удача закончилась и вылетела вместе с Яшкой в дверь. Он в прямом смысле выкатился, скомканно извинившись, когда яма неизвестным образом всё же появилась. Все четверо проводили его сочувственными взглядами и сами выползли размяться и обсудить, что делать. Горшок первым делом бросился потягиваться. Он с таким блаженством вытянулся в свой полный рост, что аж глаза зажмурил и тоненько замычал. Андрей залюбовался. Балу фыркнул смешливо и неспешно оббежал пару раз машину, не у одного Мишки пятая точка квадратной стала. Андрей, зевнув, пристроился у багажника, выполняя простенькие упражнения и выкуривая сигарету. Не дожидаясь Яшу, они втроём навалились на машину и под бодрый бубнёж Поручика, вытолкали забуксовавшее авто. Ехать оставалось всего ничего, со слов всё того же Саши, который до этого бывал тут несколько раз с родителями и неплохо запомнил местность…

•••

— Мы заблудились, — спокойно выдал Балу выглядывая в окошко с заднего сидения, своё спереди он по-джентельменски уступил Яше, иначе остаток поездки для него бы превратился в сущий кошмар. Хотя и спереди он поглядывал на ручку двери, готовый, если что выскакивать на ходу. — Как заблудились так и разблудимся! Поручик с упорством танка ехал вперёд и только вперёд, не отступая от намеченного маршрута. Поездка грозила превратиться в сплошные петляния меж трёх сосен. Миша тоже страдал в машине, но не от того, что его укачало, а от неудобного положения. Окно он до сих пор не закрыл и, впридачу, высунул из него руку, будто вечерний прохладный воздух хотел в кулак поймать, но тот отчего-то упрямо не ловился, а залетал в салон с мошками и комарами. Балу и Князю было легче. Они были покомпактней и сесть могли так, что затекала только задница и ноги, а вот Горшок, судя по всему, затёк целиком. Извозившись, он горестливо вздохнул и вообще замер с мыслями о том, что по приезду на место назначения его придётся вытаскивать за руки из машины. Андрей, не в силах больше наблюдать за страданиями друга, невозмутимо, будто так и надо, схватился за его ногу под коленкой и уместил поверх своей, вынуждая сесть того полубоком и выиграть немного пространства. Горшок благодарно и устало улыбнулся, чуть сползая, а сам Князь привычно погладил его по ноге. Мол, не за что, Мишка, не за что. В машине не играло даже радио. От города они отъехали всё же далеко, поэтому приёмник шипел помехами, чем неимоверно раздражал всех присутствующих, кроме, разве что, Поручика. Он был слишком сосредоточен на дороге, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

•••

— Счастье какое! — во весь голос вскричал Горшок. Миша правда вывалился из машины. Комом упал на колючую траву и разлёгся на ней, даже не думая вставать. Все над этим дружно посмеялись и, наконец-то, вздохнули спокойно. Особенно Яша, который устроился рядом с Горшком. Правда, он сел. Лечь не решился и вычёсывать муравьёв из волос желанием не горел. Андрей, как истинно городской житель, с большим интересом и энтузиазмом помогал разводить костёр Поручику. Краем глаза он наблюдал за тем, как Мишка и Балу ставили палатки, наконец-то, наконец-то! общаясь и, кажется, даже перешучиваясь. Ну, а сколько можно уже в молчанку играть?! Горшок это, кажется, тоже стал понимать, с лёгкой подачи Андрея, разумеется, но всё же… Из багажника, Яша достал на свет божий гитару, поставил её возле бревна, которое должно было послужить посадочными местами. Все приготовления они завершили только тогда, когда уже стемнело окончательно. Миша сел поодаль других, уставился большущими глазами на костёр и Андрей имел удовольствие наблюдать, как пламя отражается в них. Его плечи поникли, да и в целом поза была закрытая. Обнял себя за плечи и уже так привычно сгорбился. Князь тихонечко встал и, стараясь не наступить на сухие ветки, которые могут звонко поломаться и спугнуть такой момент, подкрался к Мишке. Сел рядом вплотную и приобнял за плечи. — Тебе не обязательно сидеть в одиночестве, я ведь не всегда могу понять, когда тебе действительно нужна компания, а когда ты хочешь побыть наедине с собой, — понижает голос до шёпота, наклоняется чуть ниже. Горшок сел на таком расстоянии, когда жар пламени его не касался, но отбрасывал причудливые тёплые тени на острое лицо. — Ты всегда с этим хорошо справлялся, зачем что-то менять? — Князь ведь никогда не спрашивал, чего хочет Мишка. Может быть, он никогда не хотел терпеть навязчивую компанию Андрея? — Мне важно было бы знать, что ты хочешь, чтобы я был рядом, — улыбается коварно, потому что знает, — Мише тяжело смириться с тем, что он в ком-то так сильно нуждается, так сильно, что понимает природу этих чувств и ещё слабо пытается уйти в отрицание, но это уже бесполезно, почти с самого начала было бесполезно. — Хватит прибедняться, ё-моё. Знать ему важно!.. Ты знаешь побольше моего, — Андрей шало ведёт рукой ниже, улыбается по-лисьи, дышит в самое ухо. Горячо. Должно быть, так же обжигающе, как языки пламени. Срывает, крадёт дрожащий вдох и резко прекращает. — Шур, а давай Кино? — подаётся вперёд. Прикосновение из почти интимного становится товарищеским, и Горшок фыркает пренебрежительно, скидывает руку Андрея. — Дай батька покажет, как надо, подержи моё пиво! — Горшок неловко заваливается вперёд и тянет свои загребущие лапы к гитаре. Балу не спорит, отдаёт инструмент и тишину очень скоро прорезает знакомая мелодия. Исподлобья Миша то и дело поглядывает на Андрея. Тот улыбается легко и с удовольствием подпевает, качает головой в такт мелодии. Горшок более чем уверен, что это небольшая месть за то, что он упрямо не признаёт очевидного, но на самом деле, Андрей про себя паскудно посмеивается, ведь стоило только чуть сдать назад, как Миша уже придумал проблему, и даже полностью отдавшись игре думал о ней. Он не планирует издеваться, просто чуть понаблюдает. Горшок должен осознать. Иметь такой же контроль над положением, как и Князь, нужно, чтобы это осознание пришло и к нему, ведь решение должны принять оба.

•••

Очередная песня подходит к концу. Миша отпивает остывший чай из эмалированной кружки, он немного охрип от использования своего голоса в таком ключе, видно, что он давно не пел, а сейчас разошёлся. Раскраснелся даже, стал похож на румяный пирожок. Хорошо, что не беспонтовый, фыркнул Андрей, не привлекая внимания. Голос Мишин, грудной, низкий, хрипловатый, гладко стелился под музыку. До чего же хорошо играл! Андрей наслаждался, искренне, каждое мгновение. Это так странно… Он ведь об этом так давно мечтал! Чтобы именно так, с хорошей компанией, с такой атмосферой. Лес чарующе молчал, изредка шелестя листьями, ветерок разгонял искорки пламени, они взмывали вверх и очень скоро тухли, растворялись в ночном воздухе. Между тёмными облаками проглядывало тёмно-синее полотно, соткатое мириадами звёзд. Красиво. Как же всё это было невероятно, неописуемо красиво. Андрей прикрывает глаза, вслушиваясь в гитарный перебор. Миша умолк, теперь он перебирал пальцами струны и гитара в самом деле пела под огрубевшими подушечками его ловких рук. Они устроились ближе к костру. Теперь пламя не только мягко освещало острые черты его лица, но и по-настоящему грело, опаляло даже. Балу сидел близко к Горшку, привалившись своим плечом. Он, может быть, даже немного мешал играть, сковывал движения, отчего Мишка был не таким манёвренным, но Горшок не жаловался, выглядел умиротворённо. Яша устроился у них в ногах, улыбаясь и напевая слова песни… Каждый раз Когда сходятся звёзды, сойдя со своих звёздных трасс Всё становится ясно без всех этих жестов и фраз Каждый раз Когда кровь на ладонях и падают слёзы из глаз Очень больно смотреть, если кто-то страдает за нас… Миха совсем выключил голос и играл то, что Яша, Поручик или Балу просили. Так странно было наблюдать эту компанию вместе. Никакого напряжения. Ребята расселись вокруг Мишки совсем, как котята. Видно, как соскучились и Андрей улыбается, ничего не говорит, но его переполняют чувства. У него хорошо подвешен язык, он обязательно найдёт что сказать, но всё это совсем не нужно. Зачем?.. Когда Горшок перестаёт терзать струны, он аккуратно кладёт гитару рядом. Миша смущён моментом. Тяжело было это не прочувствовать. Горшок скуксился, явно от неприятных мыслей о том, что могло бы быть если бы «не». Дурная привычка, но поделать с ней он ничего не может, не в состоянии. Это замкнутый круг, парадокс, потому что от того, что ему стало не по себе от такого количества тепла, ему и за это стало неловко. На сцену вышел Князь, разряжая обстановку просьбой начать рассказывать страшные истории. Излюбленная его тема, о чём все уже были осведомлены, поэтому перечить не стали. Балу с Яшей сочиняли что-то на ходу, отчего выходило смешно, а не страшно, потому что они больше дурачились и в шутку тискались. Поручик же пересказал городскую легенду, на свой мрачновато-флегматичный манер, суховато, но очень информативно, совсем не страшно, а больше интересно. Сам Андрей, как назло, не мог вспомнить ни одной приличной страшилки, всё детский лепет, совсем не страшно. Он уже подумывал о том, чтобы рассказать про Чёрного ловеласа, как разродился наконец-то Мишка. Удивляя всех за вечер в который раз, он принялся рассказывать. Будто это не он молчал обычно большую часть времени, прячась за ехидными и язвительными комментариями.

•••

В лес они приволокли три палатки. Две двуспальные и одну односпальную, которую тут же себе заграбастал Поручик. Дальше про деление как-то не задумывались, потому что всё было очевидно. Для приличия, конечно, сказали, кто с кем, а потом решили расползтись. Дождались пока костёр прогорит до углей и засыпали их землёй, сверху притоптали. Угольки красиво переливались, совсем как магма, оранжево-персиковые прожилки на пепельном цвете выглядели завораживающе, но во избежание пожара от этого пришлось избавиться. Палатки стояли на небольшом друг от друга расстоянии. Все как одна, тёмно-зелёные и для городского жителя выглядящие достаточно экзотично. Спальных мешков не было, что не должно было сильно омрачить поездку, потому что на землю покидали пледов и покрывал. От подушки Андрей отказался. У него есть опыт в ночёвках с Мишей. Тот этими подушками пользуется, как угодно, но только не по прямому назначению. Пожелав спокойной ночи, ребята разошлись. — Хорошо ведь, что пошёл? — спрашивает Андрей и потягивается. Мышцы приятно ноют, но к утру это будет ощущаться лёгким дискомфортом. Сейчас есть возможность о том не думать. — Да заебись, — по тону тяжело разобрать, действительно заебись, или совсем нет. — Правда заебись, чё ты смотришь так? — Князь улыбается довольно. — Выбраться из города было хорошей идеей, признаю. Балу красавчик, — Андрей фыркает смешливо и совсем не обижается, что Горшок так показательно и незаслуженно обделил его похвалой. Зато Мишка к нему под бок сосиской прикатился, глазищами своими в андреевские глядит. — А вообще, спасибо, — пренебрежительно дёргает острым плечом, смотрит наконец-то открыто, взгляд не прячет, руками не закрывается, удивительные метаморфозы Овидия. — Да без проблем, — легко отозвался Андрей, подготавливая место для сна. Князю не сложно было уламывать неприступного Горшка на такую авантюру. На Миху стоило только посмотреть, — ну хтонь же! Вылитая! Ему в лесу самое место, ему ж в городе уж не дышалось почти со всеми навалившимися горестями. Пусть хоть тут продыхнёт, шишек, может, насобирает, воздуха надышится свежего. Вспомнит, как хорошо может быть с друзьями. С песнями под гитару, хруст веток, с ароматом еловых иголок, заместо освежителя воздуха с морским бризом… А для Андрея, это само собой разумеющееся. Ворваться и нарушить отлаженный порядок в относительно спокойном существовании Миши. Ну серьёзно, не вечно же ему сидеть взаперти, не вечно страдать от проблем в семье, которые его так настойчиво разрушали, превращали в асоциального затворника, который из собственных дурных соображений закрылся от друзей. Как Андрея только подпустил? Должно быть, он так долго голосил о помощи, сам не зная, что из себя эта помощь должна представлять, что Князь вошёл в его существование, как заранее, предусмотрительно подогретый нож в масло. Что ж, наверное, перемены, даже такие неожиданные и неприятные, как переезд и перевод посреди учебного года принесли свои плоды. Перемены они не всегда к лучшему. Это ведь бред, если кто-то сказал, что к лучшему! Всё от адаптации зависит, от умения адаптироваться, ведь Андрей мог продолжить вести себя, как унылое говно. Забить на существование чудаковатого одноклассника в новом классе и общаться с Балу, Поручиком и Яшей без балласта со своеобразным характером, надо ему вот это всё было? Да, конечно, не надо, зачем?! Квартиру Андрей мог продолжить поносить на чём свет стоит. Ну и что, что больше, что комфортнее, что до работы добираться быстрее, что цена выгодная, что захотели так… он бы мог, конечно, мог бы, но не стал, смирился, перетерпел, а теперь вот, сидит по-турецки, сложив ноги, и рассматривает Мишку, который поначалу показался странным и несносным. Чудаком он показался, едва ли адекватным. Волосы во все стороны, зубов передних нет, во всём чёрном, да ещё и на спички дихлофосом брызгает, ну разве этого недостаточно, чтобы начать его считать странным? Достаточно. Более чем достаточно, но Андрей, как бы не отнекивался, с какой бы уверенностью не приказывал себе ни с кем не сближаться, вляпался в него по самое не хочу и виноват в этом только сам. Вечная его тяга ко всему нестандартному привела к тому, что теперь они оказались совсем-совсем рядом друг к другу, почти кончиками носов соприкасаясь. Руки Андрея уже сами собой шарят по худым бокам. Как когда-то хотелось ладонь оказывается между лопаток, но уже не бьёт и не постукивает, а уверенно туда ложится, навязчиво давит, настойчиво притягивает ближе. Свитер под руками, как вторая кожа. Так плотно ассоциируется с Мишей, что и снимать его, всё равно, что сдирать шкуру. Обнажить не просто тело, а заглянуть куда-то внутрь, там, где тепло зарождается, там, где в подреберье уверенно стучит, наружу просится, открыть грудную клетку, выломать рёбра и нестись прочь. До того стучит надсадно, доверчиво и жарко, что плохо от того насколько хорошо. И Андрей не смеет. Тело в его руках хрупкое, как мраморное, не как монолитная, многотонная статуя, а как глазурь. Тоненькая оболочка. То, что за ракушкой пряталось. Гораздо более хрупкое, неокрепшее, его ломать, пускать уродливые нити трещин, нельзя. Пока не затвердеет достаточно, и Князь просто не смеет себе позволить разрушать. Он созерцает, трогает откровенно, но не ломает, будто вытачивает что-то, где-то массы добавляет, где-то красок, где-то излишки срезает, чтобы правильно, чтобы не изломанно, не криво-косо, а правильно, не в рамках общепринятой правильности, а так как для этого человека правильно будет. Не под себя сглаживает, не скругляет углы, зачем? Ему не нужна покорность, он её не требует, а Миша и не даёт, не предлагает, плавит взглядами, действиями, словами, а потом вспыхивает, что страшно аж, сгорит или не сгорит? А он всё не сгорает. У самой черты, на краю подоконника танцует и не переступает, не падает вниз с этажей, хотя мог бы. Он, должно быть, сорвался бы в бездну, смотрел бы в неё, а она смотрела бы в ответ, и неизвестно, кто в этих гляделках выиграл. Миша даже смотрел порой как-то отчаянно. Не безысходно, потому что выход всегда есть, например, в окно с девятого этажа, верёвкой вокруг горла, шагом с моста… как раз в ту самую бездну, которая смотрит в ответ и очень сильно ждёт. Чем не выход? Очень даже выход, крайний, но какой есть. А тут Андрей. Не то, чтобы жизнь вокруг одного человека вертится, от которого всё зависит, который как на последнем суде, решает, ад или рай, от чьего слова, решения, судьба каждого зависит… Но порой, как же важно просто находиться рядом. Тормошить, касаться, вытягивать из власти печальных снов наяву… Оказывается, это очень важно. Ничего из ряда вон, всё просто, как дважды два, как то, что небо голубое и трава зелёная. Лицо у Андрея горит, он смущён, но уверен в происходящем. Они укладываются на относительно мягкую поверхность. Им достался тёмно-коричневый плед с причудливой заплаткой в виде сердечка, прожжённый, видимо, когда-то в этом месте. Он ворсистый и, кажется, на нём изображён прайд львов, а, может быть, это цветочный узор, не разберёшь так сразу, особенно из их положения. Андрей лежит сзади, почти вплотную, гладит, ласкается, изучающе водит руками и старается запомнить. Он видел Мишу без верха. Но только видел, а не осязал. Трогать — это совсем другое. Куда более чувственно, куда более волнительно и откровенно. Пробирается горячими руками под одежду, ведёт по мягкой коже вверх, к рёбрам, а потом устраивает ладонь в самом низу живота, который под его ладонью чуть напрягается, но несколько ласковых движений и Мишу немного отпускает, но замирает теперь дыхание. Князь улыбается блаженно, подтягивается вверх, утыкается носом в висок, целует прямо за ухом. — Дыши, — ладонь оперативно оказывается на впалой груди, задирает свитер. Рука замерла прямо напротив сердца, сорвавшего ритм. — Ага, легко тебе говорить… и вообще, ё-моё, что мне упирается в поясницу?! — Миша завопил шёпотом, а Андрей, тихонько рассмеялся, и, проделав рукой тот же путь, только вниз, рывком выдернул из-под Горшка рядом небольшое покрывало, которое от их возни сбилось и теперь, так неудачно упиралось в спину Мишки, придавленное вплотную бёдрами Андрея. Князь обличающе потряс тряпкой перед носом Миши и придвинулся уже без преграды. Своими бёдрами в чужие. Миша неосознанно тянется навстречу. Андрей не собирался заходить дальше того, что готов позволить Горшок, но пока он не орал, что его домогаются, в общем и целом, можно продолжить. Торопиться им некуда, всё происходящее не отчаянная попытка получить всё да побольше, а лишь приятный эпизод. Один из тех, которые у них будут. Несомненно важный, открывающий несмело дверь. Совсем уж чувственный, до смешного даже, но по-другому никак. Князь неисправимый романтик и, не смотря на то, что он не пытается получить лишь выгоду, он должно быть эгоист, самый настоящий, потому что мерные поглаживания отзываются и в собственном теле, и, вероятно, скоро упираться в поясницу Мише будет далеко не сбитая тряпка. Отстраняться не хочется совершенно и раз его пока не гонят ссаными тряпками, рука снова скользит под одежду. — Ты точно маньяк, понимаешь, да? — в шёпоте слышится притягательная хрипотца, а потом Андрей настойчиво скользит ногтями по груди и слышит сдавленный, совсем задушенный, но до безобразия чувственный стон. Миша ткнулся лицом в собственный же рукав свитера, нервной рукой он накрыл ладонь Андрея. То ли останавливая, то ли… — Прекратить? — он не уверен, что сможет, но спрашивает из ошмётков самообладания и какой никакой вежливости. — Спятил? Я тебя придушу, — звучит вполне себе убедительно, сомневаться, что Миша претворит свою угрозу в жизнь не приходится и Князь продолжает. Под его руками горячая светлая кожа, всё с теми же почти сошедшеми следами синяков. Андрей оглаживает их по памяти, фиговая память, конечно, но какая уж есть. Снова круговыми поглаживаниями, только теперь совсем не целомудренно, а откровенно. Рука с груди очень скоро оказывается на боку, а после и на спине. Ладони накрывают острые крылья лопаток, те очень правильно ощущаются под ладонями. — Какой же ты, блядь… Неторопливый, сука, — Миша шипит, ёрзает и вдруг достаточно ловко выворачивается из-под прикосновений. Думает с пару мгновений, а потом нависает над Андреем, который упёрся локтями на плед позади себя. В светлых глазах мелькнуло недоумение, а потом ему стало не до мыслей, потому что Миша, торопливо, не давая себе шанса усомниться, подаётся вперёд и в этот раз целует совсем не в щёку. В губы. Крепко и сухо, с чувством, но до ума не доводит, отрывается, не даёт как следует распробовать. Зато открыто, очень для себя открыто в подобной ситуации, заглядывает в глаза, ищет что-то в них, и Князь совсем не знает, что. Чтение по глазам вообще наука сомнительная. Особенно в полутьме, особенно, когда глаза его горят адским синим пламенем. На лице Миши, неподходящее ситуации напряжение и Андрей совсем не в курсе, как с этим справляться, единственное, что он может предложить — это спокойствие, которого должно хватить на двоих и ещё чуть-чуть остаться про запас, так, на всякий случай. Видимо, это работает. Горшок отпускает себя. Мозг его перестаёт так напряжённо работать, а на лице расползается клыкастая улыбка. Вот это уже что-то новенькое! Она не похабная и не масляная, она игривая и, самую малость, властная. Вот это контраст, из огня да в полымя. В палатке не очень удобно и, к сожалению, приходится вспомнить, что они просто люди, у которых затекают конечности от неловкого положения, о том, что у Мишки без пятнадцати сантиметров два метра роста, и о том, что прошлое положение было удобнее, хотя и в нём долго пролежать бы не вышло, учитывая, что Горшок неспокойно ворочается и иногда мучается с кошмарами. Палатка в лесу при таком раскладе вообще становилась не самым удачным вариантом для ночлега, а для подобного рода прелюдий, так и вовсе… Тут не поэксперементируешь, поэтому, пораскинув мозгами (Андрею ещё удавалось думать головой, а не тем, что пониже), хотя картина того, как Горшок нависает над ним, хрупкий, но всё равно широкоплечий, с изящной шеей и ключицами, выглядывающими из-под ворота свитера, который сбился, оголяя костлявое плечо, надо сказать, кружил голову и сбивал мысли с целомудренных. — Я, конечно, красивый, — Князь складывает руки за головой, вальяжно откидывается на них и дерзко заглядывает в глаза, намеренно провоцирует и прекрасно это знает, но ему интересно, искренне любопытно к чему это может привести сейчас. — Да, на слона похож, — чтобы выглядело зрелищнее, Горшок оторвал руку и изобразил уши, точнее только одно. Его положение и так стало весьма и весьма не устойчивым. Андрей не постеснялся этим воспользоваться и очень удачно поддал коленом шутнику под зад. Забавно ойкнув, Миша завалился вперёд, стукнувшись подбородком о лоб Андрея. Несильно, но зубами щёлкнул. Миха совсем не романтично уселся на живот Андрея под ним. Князь немного дёрнулся и фыркнул, примерно с таким звуком из шарика выходит воздух. — И это я слон! — поморщившись и уместив руку на бедре Миши, посетовал Князь на такую несправедливость. А потом, в отместку, припал губами к бледной шее прямо перед своим носом. Несильно прикусил кожу и откровенно заржал, когда Миша задёргался. — Щекотно ёб твою, Андрюха! — Князь удержал его на месте и беспощадно провёл несколько раз языком. Горшок зашёлся в приступе хохота, свернул шею под странным углом, но его это не спасло, а усугубило положение. Смеялся он беззвучно, хотя получалось всё хуже и хуже. Велика была вероятность сорваться в гомерический хохот. Только тогда Андрей сжалился, когда дыхание у Миши засвистело, а на горле забился пульс от нехватки кислорода. Ленивая возня раззадорила обоих, поэтому не позволив опомниться Андрей схватился руками за влажную шею и притянул Мишу к себе, целуя. Уже не так поверхностно. Чувственно подталкивая разомкнуть полные губы, Андрей гладил его по плечам и затылку и Мишка, наконец, поддался напору. Сначала немного неловко, примеряясь, а потом распробовал, вошёл во вкус и пылко перехватил инициативу. Повёл уверенно. Горшок, блядь, даже глаза приоткрыл. Устремил чёрный взгляд прямиком на Андрея, лениво рассматривая выгоревшие ресницы. Обвил рукой за пояс и, не разрывая поцелуй, они улеглись на бок, лицом друг к другу. Миша, шало сверкнув тёмными глазами, оторвался и прихватил клыками, едва ощутимо, нижнюю губу. Потянул на себя, поймав сладкий выдох. Руку, так удачно, устроил на горящей персиковым румянцем щеке. Заправил прядь волос за ухо и вдруг вспомнил про серьгу. Возобновил поцелуй, чуть оттягивая серебро и сорвал стон прямо в губы. Его прошибло возбуждением. Таким концентрированным, что перед взглядом цветные круги заплясали, как бензиновые пятна в лужах расплылись, а Андрей всё шарил рукой, оттягивал горловину свитера, уже привычно оглаживал позвонки. Одежда мешалась, её бы снять! Проследить губами позвоночник, плечи, ключицы, шею, без лишних преград… Но не время и не место. Не всё сразу, как приятно бы не было. Да и прохладно ещё. Хотя, звучит это, как плохое оправдание. Андрея бы вряд ли смутил хруст шишек и мелких веток под двумя телами в ходе чего-то большего, чем самые простенькие ласки. Воздух бы вокруг очень быстро накалился. Даже костра никакого не нужно. Лёгкие уже горят, из глаз чуть ли искры не сыпятся. Только лишь всполох и всё взлетит на воздух. Это уже будет совсем не маленький костёр под сводом голубых ветвей, а сжирающий всё на своём пути, всеобъемлющий пожар, стихийное бедствие. Оно ничего не пощадит, всё то тёплое, светлое между ними, похоронит под тоннами копоти и чёрных углей, пеплом осядет в глотке, поэтому… Не сейчас, потом. Они отрываются друг от друга. Раскрасневшиеся, тяжело дышащие, подростки с бушующими гормонами, но и с мозгами. Какой несусветной глупостью было бы всё это потерять! Просто сказочной глупостью. Образовывается уютная тишина, прерываемая шумным дыханием Миши и его копошением. Он всё никак не может устроиться и в итоге, Горшок плюхается на живот, упирается подбородком в сложенные руки и водит малозаинтересованным взглядом по пустому пространству палатки. Его внимание цепляется за причудливые тени ветвей. Они плохо различимы в полумраке, но оттого воображение работает неустанно. Слева, например, что-то сказочное, почти, как извилистый плющ, а вот справа, лапа непонятного чудища. Хотелось выйти наружу и посмотреть на звёзды, но сегодня небо было затянуто облаками, не на дождь, но звёзды были видны лишь проплешинами, вечер это, впрочем, не портило ничуть. — Может быть, всё и правда, ну, легче что ли, понимаешь, да? Просто навалилось всё, комом, блядь, придавило, вот я ко дну и пошёл, а щас легче, я дышу, чуешь? — смотрит на Андрея, прижимает его ладонь к своей груди. К гадалке не ходи, а вот сейчас Мише действительно поговорить надо, прорвало. Видимо, отпускает его потихоньку, ракушка треснула, вылупился. — Ну, ты натура тонкая, склонная к саморазрушению, не удивительно, Миш, ничего из случившегося не удивительно и даже ни капельки не сложно, представляешь? — ласково гладит по груди. — Может, только чуть-чуть, — между пальцами, которыми он демонстрирует это «чуть-чуть» и миллиметра пространства не наберётся, Андрей щурится по-доброму. Может быть, ему это и кажется прописной истиной, той, которая на поверхности, прямо перед самым носом плавает, но, как это обычно бывает, люди склонны всё утрировать, преувеличивать, слона из мухи раздувать, видеть проблему там, где её и подавно нет, а потом, когда приходит осознание, так легко становится! До смешного просто и Князь посмеивается, сдавленно сначала, а потом и вовсе срывается, Мишка следом. — Чё ржёте, болезные? — кричит из соседней палатки Балу. Поручик поодаль, должно быть, закатывает глаза и цокает языком, беззлобно, но очень выразительно. С навязчивой мыслью, что друзья идиоты попались. Из всех миллиардов ему достались самые дурные и он к ним в придачу, потому что идиот не меньший. — Анекдот вспомнили! — отзывается Горшок, едва не повизгивая, скрючившись рядом с Андреем и закинув на него худую ногу. Руки к груди поджал, совсем как лапки. Закатывался уже беззвучно, пока Князь ржал в голос, сжимая костлявое плечо. — Один и тот же? — весело отзывается Сашка. — Один мозг на двоих, говорю же — чудаки! — звучит почти восторженно. — Э! Товарищи шуты, расскажите, а? Нам тоже посмеяться хочется, правда пацаны? — бьёт легонько по брезентовой стенке палатки, обращается уже ко всем. — Очень. — А то! — Ну слушаете, раз так… — Андрей откашлялся важно прежде, чем демонстрировать своё ораторское искусство, посмотрел шаловливо на Горшка, поймал его лёгкую, не отягощённую ничем улыбку и, почувствовал то самое тепло, где-то в груди, у самых рёбер: — Учился, значит, в одной школе, в одиннадцатом классе, пацан. Михой звали…