Стрекоза

— Как он? — Хуже, Господин. Боюсь, что до утра Ваш отец не доживёт…       За свои двадцать шесть вёсен Мью не первый раз возвращался от северных границ их земли, куда был назначен ярлом. Высокий и статный, гордый, сильный и благородный… но сдержанный, холодный и властный в обращении с подданными, которые давно побаивались его, зная, как изменится их положение, если нынешний конунг покинет этот мир, а бразды правления перейдут молодому альфе. Сам Мью любил отца, но той невидимой сдержанной любовью, которая проявляется не в словах, а в поступках, безоговорочном подчинении приказам старшего альфы и уважении к своему правителю. Супруг конунга почил, когда Мью было семнадцать, и это означало, что молодой альфа вот-вот останется один на целом свете. Впрочем, в последнем, как выяснилось, он ошибался. — Отец, — Мью преклоняет колено перед альфой, с трудом держащим голову на высоких подушках. — Вернулся… Успел, — конунг водит слабой рукой в воздухе, и Мью понимает его без слов, ловит ладонь отца своей и несильно сжимает её. — Сын мой. Вот и закончилась моё время… Скоро начнется твоя эпоха. Знаю, какой ты сильный, но придется стать ещё сильнее.       Мью вслушивается в каждое слово, не пытается возразить, утешить. Он знает: когда приходит конец, всё, что остаётся — это смириться с его неизбежностью. Отец болен. Болен неизлечимо. И тело его, и выдержка ослабли за столько лет бесконечных войн. — Будь справедлив к своему народу, честен, прежде всего перед самим собой и своей совестью. Власть ослепляет. Но оставайся зрячим, не возвышайся честолюбием над простотой и чистотой сердца. Слышишь меня, Мью? — Слышу, отец. Вы не тратьте силы сейчас. — Их и так уже нет, Мью. Тратить больше нечего… Мью? — Что, отец? — Прежде чем уйду, хочу рассказать тебе о своей постыдной тайне.       Мью уверен, что отец просто бредит в начинающейся агонии. Но конунг широко распахивает помутневшие глаза, вновь начиная говорить: — У южных границ нашей земли, меж густых лесов, есть маленькая деревня. Там, — старший альфа сглатывает, — там живёт… — начинается жуткий кашель, но, поборов его, конунг продолжает, — там живёт твой брат… Прости меня, Мью.       У молодого альфы кровь стынет в жилах: какой ещё брат?! — Отец… Вы бы поспали, а то… — Мью!.. — крик отца больше похож на глухое карканье во́рона. — Знаю, что виноват перед тобой и твоим папой… Но так вышло, что ты не единственный мой сын… Он там совсем один, воспитывают чужие, папа его, как и твой, давно покинул этот мир, так что… скоро у него никого не останется. Только ты. Так дай же мне слово, что позаботишься о нём… Пусть это будет моей последней волей. — Раз живёт там… Пусть и дальше живёт, — плохо соображая, Мью отвечает первое, что пришло на ум. — Нет! Ему всего шестнадцать… На тех границах так неспокойно. Он же… Он же твоя кровь, Мью! Позаботься о нём… Дай мне слово.       Мью медлит с ответом. Слишком неправдоподобной, болезненно-бредовой кажется ему исповедь отца. — Дай мне своё слово… что исполнишь последнюю волю умирающего. Иначе не будет мне покоя на том свете, а тебе — на этом.       Мью знает: как бы там ни было, но отец должен уйти со спокойной душой, ибо покой — это то, чего он был лишён при жизни. Пусть он погибает не на поле битвы, но он — как никто другой — заслужил лёгкого пути прямиком в Вальхаллу. Мью прикладывает морщинистую руку отца к губам и ко лбу: — Всё исполню, как Вы говорите, отец. — Хорошо… Благодарю тебя… Только ты уж помягче с ним, он такой ранимый, с детства не знавший ни любви, ни ласки… Нет теперь у вас никого, кроме друг друга.       Мью кивает, особо серьезно не воспринимая эти наставления. Кем бы ни был этот малец, спуску он не привык давать никому. — Галф… Галф его имя. Запомни…       Забудешь теперь, — мысленно сокрушается Мью.       Отец, кажется, забывается хрупким сном, его растревоженное откровениями дыхание становится чуть ровнее. Мью ещё какое-то время сидит подле него, затем появляется лекарь, и молодого альфу просят выйти, чему в какой-то степени он рад, так как все ещё не может принять за правду слова отца.       Галф. Шестнадцать лет. Брат.       Да как такое могло произойти?! Отец же так любил папу, так горевал, когда его не стало… А теперь мне только этого малолетнего бастарда не хватало!       Мью даже не удосужился узнать, кто он, этот Галф, альфа, омега или ещё кто… Да и какая разница! А он… Он-то знает, кем он приходится конунгу? Если нет — то пускай так и дальше будет. Меньше знает — крепче спит. В конце концов, я не давал отцу слова, что буду заботиться о нём, как кровный брат.       Только глубоко заполночь Мью одолевает дремота, но едва ли солнце начинает сиять на небосводе, как на его половину Длинного дома врываются разом павшие перед ним подданные, в унисон кричащие: — Да здравствует новый конунг!