Дача

— Аккуратнее, Иван, иначе они все упадут, — строго произнес мужчина, стоя с большим пакетом в руках. — Я, мать твою, стараюсь, — шипит сквозь зубы русский, срывая с ветки спелое и крупное яблоко. В этом году две яблони, что находились на участке мужей, дали отличные плоды, но только вот их количество действительно поражало. Вся территория благоухала и буквально дышала ароматом яблок. Антоновка придавала кислинку, а штрифель отдавал мягкой и ласковой сладостью, которая порой — особенно утром — кружила голову. Брагинский, откусив от яблока большой кусок, специально промычал и прикрыл глаза, чувствуя настоящую сахарность сока, которая стекала по тонким губам, капая на футболку. Широко улыбнувшись, Иван наклонился и, положив ладонь на сильную и потную шею немца, нежно чмокнул его сладкими губами в щеку. Ткнувшись большим носом в ухо Людвига, мужчина со смешком провел языком по мочке того. — Блять, мне ведь щекотно! — не сдержавшись, Байльшмидт, сжав пакет крепче, искренне и заливисто засмеялся. Иван лишь тепло прищурил глаза, отчего в уголках образовались тонкие мимические морщинки. Чуть оттолкнув супруга и выдохнув, немец все-таки укоризненно на того посмотрел. — Что ты за человек, Брагинский? Боже, собирай эти чертовы яблоки и пойдём в дом, скоро скончаюсь от духоты! — Не нежничай. Будь мужчиной, атлет, — смеясь, Иван похлопал мужа по широкой спине, спускаясь ладонью ниже, чтобы обхватить достаточно узкую талию и одним рывком вжал корпус немца в свой, обнимая. От Брагинского исходил жар, тяжёлый запах мускуса и жареного лука, который он приготовил к бутербродам. Ноздри Байльшмидта раздулись, улавливая привычные и родные запахи. Людвиг, поставив пакет с яблоками на землю, оставил горячий и ласковый поцелуй на шее мужа, соединяя языком темные и крупные родинки на светлой коже. Сжимая зубами выраженный кадык, немец глухо усмехнулся, оттягивая на нем тонкую кожу губами, чтобы потом увидеть стремительно алеющий засос. — Мать твою, ты что творишь? Предлагаешь потом ходить на работу с этим? — Иван, томно и глубоко дыша, указал пальцем на собственную шею, убирая со лба пот. Нет-нет, он, конечно, не был против, но все же, согласитесь, это было довольно неожиданно и... — Слишком громко думаешь, Брагинский. Не ворчи. Пошли в дом. Людвиг, скользнув языком по своим тонким губам, игриво прищурился и, подхватив тяжёлую сумку, уверенно пошёл в сторону дома. — Вот змий...

***

— Черт бы побрал эту гребаную жару! — Брагинский, хрустнув спиной, вытер пот со лба. В семь утра уже солнце пекло, пока ещё не удушающее, но уже тянущее свои липкие ладони к шее мужчины (да и, чего лукавить, всех, у кого светило солнце). Душно или нет, а участком надо заниматься: перекопать землю, вырвать сорняки. Мужчина умудрился выдернуть даже небольшой пень старого дерева, которое некогда было вишней. Вообще, мужчина задумывался о том, чтобы поднять уровень участка, снести ненужный, уже заросший колодец и, наконец, поставить нормальный забор, ведь старый уже весь развалился и грозился в скором времени упасть (чёртовы белорусы, которые согласились построить этот сраный забор за два ящика пива!). Брагинский вздохнул. Много дел предстоит сделать, прежде чем прожить благородную старость на этой родной даче. Ну ничего, они с Людвигом справятся, в конце концов деньги есть, руки ноги тоже есть, да и они — два рослых мужика, о чем вы — в самом рассвете сил. Всё прекрасно, переживать не о чем! — Вань, каша готова! Ты там скоро? — из кухни раздался голос Байльшмидта. Немец тоже встал достаточно рано, но в отличие от супруга, который занимался облагораживанием огорода, решил немного позаниматься. Растяжка, приседания, отжимания. Чтобы, так сказать, оставаться бодрым на протяжении всего дня. Он пытался заставить заниматься и супруга, но после четвёртой тренировки, во время которой Иван то и дело ныл о том, как ему плохо и какой же Людвиг противный и жестокий человек, попытки расшевелить русского с утра пораньше прекратились. — Уже иду!

***

Людвиг вздохнул и прикрыл глаза. Греть бока о тёплую землю на фоне заката это, конечно, хорошо, но домой идти было бы тоже неплохо. Ужин сам себя не приготовит, знаете ли. — Вань, уже идти надо. — Ой, Люд, кому надо? Мне и так хорошо, не хочу никуда идти. И чё ты как не родной, иди сюда, — Брагинский, чуть привставая, похлопнул рядом с собой. Ну как можно отказать чарующей улыбке и широким, крепким объятьям? Ну вот, собственно, делайте выводы. Байльшмидт, бормоча себе под нос что-то про "ленивых и вредных русских медведей, которые сначала греют свои бока, а потом наверняка будут ложиться спать голодными и ворчать до самого утра", плюхнулся рядом с супругом. Земля была очень тёплой. Подобно материнским объятиям, она согревала руки, спину и заднюю часть ног, а аромат поля, пронизывающийся последним согревающим, уже совсем редким, проблеском солнца, теплил душу. — Вань, мы останемся сегодня без ужина, — Людвиг обнял мужа, пересекая широкую грудь рукой. Так хоть уютнее будет. — Ничего, чай попьём. Немец прикрыл глаза, глубоко вздыхая. Чай, конечно, вещь хорошая, но индейку, которую мужчина замариновал сегодня после обеда, хотелось бы приготовить. Впрочем, чай так чай. И тепло с уютном будут, и плюшки не будут пропадать.

***

Байльшмидт сжал свой нос двумя пальцами, пытаясь его согреть. Раннее субботнее утро выдалось довольно холодным. Хотелось укутаться в тёплое одеяло и обнимать не менее тёплого супруга. Но сейчас кровать застелена, а муж вносит велосипеды в дом, кряхтя что-то себе под нос. Остаётся лишь сидеть на кухне и пить почти остывший чай, задумываясь, все ли вещи упакованы (хотя если нет, не будет проблем вернуться ещё раз). Мужчины провели на даче почти ровно месяц, и за это время много чего произошло. Даже кажется, что Брагинский похудел на пару-тройку кило, его мягкий животик стал меньше, это, наверное, единственное, что расстроило Людвига (его лишили приятной лёгкости и почти что уюта!), мужа он, конечно же, любить не перестал, но все же животик нравился немцу, даже очень. — Ну ничего-ничего, дорогой, вот приедем в город… — шёпот был почти пугающим, а обычно милое обращение - жутким. Благо, русский этого зловещего шёпота не услышал. — Люд, я закончил. Вещи в багажнике, ключи, кошелёк взял. Ты как, ничего не забыл? — Иван, немного запыхавшийся, стоял напротив Байльшмидта, сложив руки в боки. Людвиг осмотрел кухню. Всё более или менее аккуратно, посуда чистая, сложенная в шкафчик, единственное, что надо было ополоснуть - кружку, из которой мужчина пил чай. — Хм, всё, вроде, взял. Я сейчас вымою стакан и можем выезжать. — Хорошо, дорогой. Мужчина с глубоким вздохом встал с кресла. Не успел он и двух шагов сделать, как был прижат к широкой тёплой груди. — Ммм, — немец, сжимая в объятьях супруга в ответ, заскулил. — Иван, я не хочу уезжать. Брагинский нежно улыбнулся, поглаживая мужа по спине. Русский тоже не хотел возвращаться. На даче было так уютно, так хорошо. Но, увы, отпуск закончился, скоро опять надо будет привыкать к бешеному ритму работы, да и жизни в городе тоже. — Мы обязательно приедем сюда ещё не один раз, — Иван чмокнул немца сначала в лоб, потом в губы. Людвиг же, согретый и укутанный теплом мужа, ласково и расслабленно улыбнулся, чувствуя тёплые ладони на собственной пояснице. Переживать на счёт работы сейчас нет особого смысла. Поэтому пока можно спокойно ехать по пустой дороге, оставляя за собой холодный утренний туман.