Дача

Байльшмидт уже несколько минут пытался найти удобную позу для сна, переворачиваясь из стороны в сторону. Было уже порядка двух часов ночи, под боком похрапывал русский, изредка бормоча что-то себе под нос. Хоть ночью и становилось прохладно, но, согласитесь, когда постоянно ворочаешься становиться душновато, поэтому Людвиг, уже не надеявшийся на хороший сон, старался как можно тише встать с кровати, чтобы не будить супруга. Такие бессонные ночи стали для немца чем-то обыденным. В такие моменты мужчина заваривает большую кружку кофе и сидит на кухне до тех пор, пока не придёт время собираться на работу, ну или не придёт растрепанный Брагинский, похожий на сонного медведя. Но сейчас, решив, что кофе ни к чему, Байльшмидт, аккуратно закрыв за собой дверь, присел на ступени веранды. В такие тихие, тёмные деревенские ночи особенно хорошо виднелись звёзды. Мужчина давно так ясно не видел Большую Медведицу и Дракона. Возможно, если приглядеться, можно было бы заметить и другие созвездия, однако мысли немца были сосредоточены на другом, и если быть точнее, ни на чём. Мужчина просто сидел на пороге дома в одних трусах (обдувает, конечно, хорошо) и смотрел на звёзды, ничего необычного.  — Ты чего не спишь? — тихий сиплый голос за спиной заставил Людвига мелко вздрогнуть. Либо немец слишком сосредоточился на пустоте, либо Брагинский научился бесшумно открывать дверь.  — Не смог уснуть, — почувствовав на плечах чужие руки, обнимающие его, Байльшмидт запрокинул голову назад. Поцелуй в лоб, нежные прикосновения к шее, щекам. Прохладный ветер, стрекотание сверчков и спокойствие. Мужчина прикрыл глаза. Через пару минут он точно заснёт в объятиях своего мужа, находясь в таком же благоговейном состоянии, что и сейчас.  — Пойдём домой, здесь холодно. А то замёрзнешь и заболеешь, а нам ещё землю на заднем дворе вспахивать. Ухмыльнувшись, немец покачал головой: дурак, что уж тут сказать. Зато свой, любимый.

***

Тихое, влажное и летнее утро. На старых часах, вероятно, четыре с чем-то утра и, казалось, все должны спать. Солнце только начинало освещать и греть холодную землю, лёгкий туман вдали обрамлял осоку и небольшие кусты. Послышался кашель и низкое кряхтение. Иван, надев поверх обнаженного торса древнюю, как он сам, толстую куртку, сидел, закинув ногу на ногу, в большом и уютном кресле, слушая как Людвиг тихо напевал себе что-то под нос. — Родной, какого хрена мы, аки пенсионеры, встаем в три с половиной утра? — глухо буркнул мужчина, стряхивая пепел с сигареты в консервную банку. — Если ты считаешь нас пенсионерами после того, как мы вытрахали друг из друга всю душу минут сорок назад, то у меня для тебя хорошие новости. Ты отлично сохранился, Брагинский, — усмехаясь, Людвиг попытался зачесать свои растрепанные волосы назад, желая вернуть их в привычный вид. Поясницу все еще тянуло, а шея словно до сих пор горела от прикосновений грубых и больших ладоней. — Не язви, принцесса белолицая, — фыркнул тихо Иван, затягиваясь, — Иди сюда. Я знаю, что тебе пиздец, как холодно. Стук твоих зубов слышно на твоей Родине, уверен. Немец лишь покачал головой, но, нежно улыбнувшись, все-таки удобно устроился рядом с таким горячим и уютно-большим супругом. Положив ладонь ему на мягкий живот, Байльшмидт прикрыл глаза, постепенно согреваясь. Жар, исходящий от русского, всегда дурманил и заставлял быть как можно ближе, лишь бы чувствовать эту энергию, тепло и бьющую живым потоком жизнь. От русского всегда пахло домом, хотя он же всегда не понимал, как Людвиг мог это чувствовать. — Согрелся, ты посмотри, — Брагинский широко улыбнулся, сжимая в своих руках мужа, пряча его под курткой, — Похож на огромного кота, ей богу. Мужчина, прижимаясь к широкой груди русского, тихо и смешно фыркнул. Он начал постепенно засыпать. Сон, столь высоко им ценимый, наконец-то к нему приходил, пускай медленно, но уверенно, забирая с собой, далеко — в омут. Расслабленное и сильное тело обмякло, а Иван, наблюдавший за этой картиной, практически не дышал, желая, чтобы супруг отдохнул. Брагинский, прежде чем унести Людвига обратно в кровать, оставил на его лбу теплый и ласковый поцелуй.

***

— Вань, активнее! Строгий голос немца, говорившего с легким, но грубым акцентом, вонзился в уши и виски его супруга острыми прутьями. Людвиг, занимавшийся физ.нагрузками каждый день, наконец-то уговорил Брагинского сделать лёгкую, по его мнению, разминку и зарядку. Иван не фанател от спорта настолько, чтобы заниматься им, мать вашу, в 6 утра! Лишь порой он мог слабо размяться, наблюдая за собственным мужем, который, приходя из спортзала, буднично рассказывал, как жал от груди 110 кг. — Закройся, атлет, блять, — хрипло проговорил русский, со слышимым хрустом спины и локтей выполняя упражнения. Испарина покрывала бледный лоб, а ноги продолжительное время ныли от напряжения. — Еще 7 минут, ты сможешь, — Людвиг, расправив широкие и мощные плечи, с усмешкой посмотрел на мужа, которого подбадривающе похлопал по спине. — Буду благодарен, если спустишься ниже, дорогой. Это гораздо приятнее, — с едкой улыбкой саркастически произнес мужчина, выпрямляясь и падая всем весом на супруга, который, зная привычки любимого, успел его поймать. Байльшмидт, решив, что, видимо, тренировка окончательно закончена, крепче обхватил тело русского, сжимая его в своих сильных руках. Духоты все еще не было, поэтому они спокойно могли себе позволить такие минуты нежности. Иван, поняв, что немец не сопротивляется, лишь самодовольно хмыкнул и посмотрел на него сверху-вниз, оставляя ласковый поцелуй на кончике прямого носа. Он повел вереницу теплых поцелуев по высоким скулам Людвига, несильно покусывая светлую кожу. Увлекшись, Брагинский не заметил как его супруг тихо и трогательно замычал, ощутив кусачие поцелуи на чувствительной шее. — Иван, — шумно протянул немец, укладывая узкие и грубые ладони на живот мужа, чуть его отстраняя, — Я весь потный, прекращай. — Тебе ведь нравится, — басисто засмеялся Брагинский. Его широкая и крупная рука плавно спустилась ниже, сжимая поясницу супруга. — Идиот. Мужчине действительно нравилось, но ведь не говорить об этом напрямую, так? Тем более Иван и так знает своего мужа вдоль и поперек, а значит, что следующие часа два они проведут куда с большей пользой. По мнению Брагинского, конечно.

***

— Агрх, блять… — Брагинский швырнул оставшиеся карты на стол. — Ты сто процентов подтасовал колоду!  — Просто умей проигрывать. И не будь таким серьёзным, Вань, это всего лишь игра, — немец поднёс кружку ко рту и залпом допил чай. Что уж сказать, Байльшмидту повезло, в этом кону все козырные карты прошли через него, и, соответственно, русский остался с мелкими мастями на руках. Обидно? Конечно обидно. В карты Ивана учил играть его дед, и, по мнению многих пьяных друзей (играли только после того, как хорошенько выпьют, а некоторые даже проблюются), Брагинский был хорошим игроком и, конечно же, тем ещё шулером. Ещё одну партию мужчины решили не начинать. Они сидели довольно долго, успели выкурить по сигарете, доесть печенье и составить план на завтра. Этого вполне на сегодня достаточно.  — Мм, Люд, пойдём уже в кровать, я так устал, — растягивая гласные произнёс русский. Мужчина встал, слегка размялся и, сделав несколько шагов, обнял своего мужа со спины, положив свою голову ему на плечо. Спустя минуту, широкая шершавая ладонь Брагинского прошлась вниз по груди и торсу, цепляя край футболки Байльшмидта. — Или мы можем заняться чем-то более интересным…  — Ты же сказал, что устал, — мужчина внимательно следил за рукой супруга. Не то, чтобы немцу это не нравится, наоборот, это вызывает трепет, однако утомился не только Иван. Каждый день рано вставать, заниматься, пахать на заднем дворе, а затем снова заниматься — «каждый гребаный день, безусловно, уникальный в своём проявлении, и это неоспоримый факт, так что закрой рот и тряси своими булками, да, опять, иначе я засуну тебе в рот блядские носки, и ты не посмеешь их выплюнуть, обещаю» — слегка утомительно. — Для тебя я всегда найду силы, дорогой.  — Вань, я не против, правда. Но сейчас я сильно устал, между прочим, как и ты, — Людвиг положил свои ладони на ладони мужа, поворачивая голову, чтобы на него посмотреть. — Давай лучше пойдём полежим, пообнимаемся. Серьёзно, когда в последнее время мы просто обнимались? Белёсые брови Ивана дёрнуть вверх. — И вправду давненько. Ну если ты этого хочешь, то я задушу тебя в своих объятиях. Ты потом никуда её денешься. Немец хохотнул: — Это ты от меня уже никуда не убежишь, тряся своими аппетитными булками.