Youth

"Что если, что если мы убежим? Что если, что если мы сорвёмся прямо сегодня? Что если мы распрощаемся со спокойствием и благополучием? Что если мы сойдём с ума? Давай убежим сейчас и навсегда." Troy Sivan – Youth В семь первый урок, первые незнакомые люди и общество, которое потихоньку начинаешь ненавидеть. В восемь первая драка, разбитый нос и пару выбитых молочных зубов. В девять первая порка от отца, ссоры родителей и первая «кликуха» от одноклассников. В десять первое половое воспитание с улицы, вечные избиения и издевки. В двенадцать уже привыкаешь к вечному повторению ежедневных ритуалов: школа, издевательства, пара ссадин по дороге домой, ругать отца и вечная-вечная ненависть. Я всегда был немного замкнутым ребёнком, живущем в своём жестоком мире, где ты с детства брошен на улицу на распоряжение дворовых детей. Уличные дети расскажут тебе о жизни больше, чем кто-либо из взрослых, поведают все тайны, даже самые откровенные, о которых следует умалчивать. Однажды один парень с соседней улицы спросил меня: «Эй, мелкий, смотри какая девчонка! Нравиться?» – ехидно сказал он. Мне было десять и мне было все равно. От слова совсем. — Нет, – отчужденно пробубнил я, не понимая, что ему от меня надо. — Мне всего лишь десять. — Вот именно, что тебе уже десять! Смотри сколько девчонок вокруг и у всех такие белоснежные трусики, так и хочется снять и.. – говорил он шепелявя через брекеты на зубах, о своих извращённых фантазиях, параллельно пуская слюни, наверное приставляя какую-нибудь девчонку. — Мне это не интересно. – я вновь уткнулся в свою книжку. Вообще меня выгнал на улицу отец, чтобы я бессмысленно не болтался дома, поэтому я бессмысленно болтался на улице, на детской площадке, с первой попавшийся книжкой с полки, которую успел ухватить. Парню, который ко мне привязался было тринадцать. — Ты че педик что ли? – определение этому слову я не знал. Поэтому снова ответил «Нет». Но этот идиот все не унимался. — Ну ты хоть дрочишь?! Все нормальное пацаны так делают! – он окончательно меня достал. Я взял эту, довольно увесистую книжку с твёрдой корочкой и заехал ему по голове, он так и рухнул на землю и завопил от боли. Я безразлично посмотрел на него и пошел домой. Как же меня бесили такие олухи, которых и так достаточно в школе, дак они ещё и на улице пристают. Придурки. Пусть они исчезнут. А может и хорошо, что он меня вывел. Оказывается я взял глупую книжку о принцах и принцессах, которые так любят мои одноклассницы. Ещё и учителя постоянно твердят: «Однажды вы все встретите своих принцев и принцесс». Принцы и принцессы – что это вообще значит? Я тоже встречу свою принцессу? А, если я не хочу её встречать, никогда, пусть она заблудиться лучше где-нибудь по дороге или провалиться в канаву. Не нужна она мне. Но не только дворовые дети меня доставали и бесили. Маленький я не вписывался не в одну «банду», да и особо не интересовался, вот меня и задирали, причём каждый день, любили особенно после школы устраивать слежку и кидаться камнями до самого дома. Обычно родители спихивают ребёнка в ближайшую школу рядом с домом, не имея полнейшего понятия, что творится в стенах этих учебных заведений. Хотя мне кажется, что это больше проблема нашего прекрасного общества. Меня постоянно задирали, унижали, и даже дали ласковую кличку «четвероглазый», потому что я носил очки, но я не жаловался или не хотел жаловаться – только слабаки так делают, я хоть и был одиночкой, но не первым точно. Однажды в школе нам задали написать сочинение на тему «Моя семья». Типичное сочинение для учеников младшей школы, где надо было восхвалить свою семью, рассказать, какие они молодцы и, как у нас все «хорошо». Надо было написать, как у нас все замечательно и каждое воскресенье мы всей семьей отправляемая в парк аттракционов и едим сладкую вату, и как мы счастливы нашей дружной полноценной семьей. У нас же было свое «счастье», присущее только нам. Отец уходил на подработку охранником в круглосуточном магазине – два через два – точнее два дня он чувствует себя героем страны за гроши, просиживая штаны на стуле и пялясь в монитор, а потом два дня держал меня в ежовых рукавицах, не спуская глаз, отчитывая при каждой малейшей ошибке. Мать, появляющаяся пару раз в неделю дома, что уже радовало! Ведь тогда она притаскивала какие-то игрушки и конфеты, которые мне не просто не покупались отцом, а запрещались. От неё всегда несло каким-то алкоголем (чаще всего пивом или соджу), но мне наоборот нравился этот приторный запах, он стал для меня каким-то родным. Мама была очень красива, принципе как для любого ребёнка его мать, но моя мама была по-особенному красива: её длинные чёрные локоны, как крылья ворона, глаза с острым вырезом подведённые подводкой и пухлые губы, всегда накрашенные чуть смазанной красной помадой, а глаза её всегда по-хитрому блестели, как у наркоманов после желанной дозы. Она всегда приходила и обнимала меня со своим свойственным только ей запахом: алкоголя и свободы. Она всегда обнимала меня и шептала каким красивым мальчиком я вырасту. В то время я не понимал о чем она говорит, но всегда с упоением её слушал. Отец всегда называл её «шлюхой» и «потаскухой». Я не знал значения этих слов, поэтому всегда просто молчал. Особенно часто он начинал твердить об этом, когда напивался и, развалившись на потрёпанном, изодранном коричневом диване перед телевизором. — Ты сын шлюхи! – говорил он, обливая свою белую майку пивом. — С глаз долой, щенок. Я ненавидел его больше всего на свете, лучше бы его вообще не было. Я позорно сбегал в комнату, забирался под одеяло и тихонько проклинал его, пока он в другой комнате напивался в хлам. Однажды после очередной его попойки, я пробрался в комнату, он так и уснул перед телевизором, и решил попробовать то, что он гложет каждую пятницу. Это было темное пиво с ядреным привкусом горечи после глотка. Я глотнул - оно было горьким и противным, тогда я подумал, что алкоголь не для меня. Все выше сказаное я излил в своём сочинении (ребёнком я был честным), отца естественно вызвали на совещание. Он наплёл завучу и директору, что у меня разыгралась моя детская фантазия, что это все влияние телевизора, возраст и все такое, вот я и пишу всякую чепуху. Эти олухи поверили. Отец пришёл домой и начал кричать что-то вроде: «Неблагодарный маленький сопляк!», я испортил ему всю жизнь и тому подобное, потом я хорошенько получил по губе, из которой ещё долго не останавливалась кровь. // Я не любил людей, очень не любил, все орут, ковыряются в носу, ругаются матом, а парни лазят под юбки к девчонкам. Отвратительно. Лучше сидеть во дворе перед домом, в тишине и спокойствии или под одеялом в кровати, пока отец не достанет, чтобы снова начать читать нотации. Район в котором жила моя «семья», не был особо благополучным, вот и получай результат. Однажды в пятом классе, после шести уроков бесполезного времяпрепровождения, я возвращаться домой обычным маршрутом, как услышал жалобное мяуканье со стороны переулка среди домов у мусорных баков и чей-то дикий смех. Ноги сами завернули меж кирпичных домов, и одиннадцатилетний я увидел, как мои «любимые» одноклассники, точнее банда Вон Ги, состоящая из Джихуна, его брата - Донги и его самого, травили бедного маленького белоснежного котёнка, загнали беззащитное животное в угол и чем-то кидали, тыкали палками, а малыш сжался в углу и пытался шипеть, но все счетно. — Эй, смотрите щас он у нас попляшет, – сказал один из этих грязных, вонючих верзил. — Так его, так! Мое сердце не выдержало, оно пылало не понятно откуда взявшейся яростью. Я скинул рюкзак, взял булыжник побольше и швырнул его одному из них в голову. У меня было некая не здоровая любовь к кошкам, я обожал этих маленьких пушистых комочков и втайне мечтал, чтобы однажды проснуться и все люди стали котами. Крови было тогда много, кажется я пробил ему голову, а потом меня избили, знатно так избили, но зато бедняжка за это время смог смыться, ну и так хорошо. Ненависть во мне ко всему живому (кроме семейства кошачих) роса в арифметической прогрессии. Все для меня были чужды, ненависты и отвратительны, особенно собственный отец. Я старался сдерживать свои приступы гнева, но не всегда получалось и я начинал бить в ответ, за что получал в два раза больше. Но. Однажды к нам в район переехал какой-то молодой парень, по слухам говорили, что он бизнесмен и работал в какой-то крупной компании. Он меня заинтересовал. Он всегда ходил в длинном сером пальто и всегда вычищенных лакированных туфлях и с портфеле, но с усталым, никогда не улыбающимся лицом. У меня зародилась странная привычка следить за ним каждым утром, перед тем как иду в школу и после, уже вечером шататься возле его дома (мой дом находился не далеко). Уж лучше так, чем быть дома с отцом. В очередной день слежки он вышел из дома не один, а с каким-то парнем. Они были примерно одного роста и возраста, думаю, тоже. Тот был немного смуглый с красивыми белоснежными зубами. Явно иностранец. Наверное из какой-нибудь южной Испании или Италии. Я выглядывал из-за забора рядом с его домом и наблюдал за ними. Хоть я и был скрытным одиноким ребёнком, но не менее любопытным. Они обнялись, посмеялись над какой-то шуткой, которую выкинул господин Ён Су, а затем он же чмокнул другого в губы. — Эй, Ён Су, а если кто-нибудь увидит! – возмутился иностранец, но все равно рассмеялся и легонько толкнул его в плечо. — И я тебя люблю, до встречи. – развернулся господин Ён Су и зашагал в низ по дороге. Пока я стоял в ступоре и пытался вновь включить все мыслительные процессы, тот иностранец заметил меня в моем «укромном» убежище. Я заметил, как его взгляд метнулся по мне, но не успел он открыть рот, как я дал деру в сторону школы. «Черт!» Весь день я ходил как сам вне себе, и поэтому выглядел ещё более странным. Во мне было тысяча и одна мысль и всем они не могли дать мне ответ. Я впервые увидел настоящих геев, не от тупых одноклассников, ласково называющих их «педиками», отца или дворовых ребят, а настоящих. Как я должен к ним относиться? А какое мне дело вообще кто с кем встречается и спит? Я вот сплю с однолапым кроликом и плюшевым медведем и они мне безумно мне нравятся, хоть отец и орет, что я не мужик, ибо до сих пор сплю с игрушками. С такими мыслями я снова забрёл в их район, я бы мог пойти другим маршрутом до дома, но ноги сами сюда завели. Предатели. У калитки меня ждали две фигуры: господина Ён Су и того второго парня. Я подумал, что мне конец, сам привёл себя к верной смерти. «Интересно, а они быстро бегают, может быть я смогу ещё убежать?» Но меня окликнули. — Эй, пацан, иди сюда, – крикнул Ён Су, явно адресовав мне, на улице не души. Зашибись. — Д..да? – с дрожью в коленях подошёл я и уставился дальше рассматривать свои разодранные коленки. — Что ты видел сегодня утром? – снова строгий холодный голос. — Эй, Ён, да он же весь дрожит! – говорит тот второй. — Хэй, парень, не бойся, мы ничего тебе не сделаем, – переводит взгляд на колени, — А что с твоими коленками? – молчу, продолжая пристально пялить уже куда-то на поношенные кеды. — Ён Су, ему надо обработать раны или может попасть какая-нибудь инфекция! А ну ка, пойдём в дом! – он схватил меня за руку и потащил в сторону входной двери, а я плёлся за ним. У него были тёплые приятные руки. — Эй, Джесс, какого хрена ты потащил его в дом?! — Ой, да ладно тебе, Ён, мальчику надо помочь, потом будешь донимать его своими допросами, – мне начинал нравится этот «Джесс». У него была темная загорелая кожа, приятный голос и мягкие руки. Он усадил меня на диван и бросил что-то вроде: «Подожди секунду». Я пялился в свои разодранные колени и не знал как реагировать. Сегодня от своей невнимательности я сам шлепнулся, даже не благодаря «любимым» одноклассникам. Господин Ён Су стоял напротив меня, у стены, прожигая взглядом, буквально говоря: «Если он такой добрый, то я нет». Но вскоре вернулся этот «Джесс», и наша зрительная борьба прекратилась. Он полил мне колени какой-то жидкостью, поэтому я чуть сморщился и услышал тихое: «Потерпи», смазал йодом и заклеил пластырь. С гордым видом встал и посмотрел оценочным взглядом на результат, как будто провёл сложнейшую операцию и сейчас спас драгоценнейшую человеческую жизнь. — Готово! – воскликнул он радостно и заулыбался. — Ну все, заканчивайте этот цирк, – снова хмурый взгляд господина Ён Су. — Теперь говори, что ты видел? Я потупил взгляд и пристыжено опустел его на свои колени, аккуратно заклеенные пластырем. Но молчать не стоило, кажется я раздражал его этим ещё больше. — Ён Су! Да что с тобой не так! – воскликнул иностранец. Он снова опустился на колени передо мной. — Скажи, как тебя зовут? — ...Минхо, – не знаю почему, но он вызывал у меня доверие, поэтому я сразу назвал свое имя. — Минхо! Прекрасное имя! Скажи, Минхо, что ты видел сегодня? Ты видел нас с ним? – естественно я понял о чем он. — Д..да.. – неуверенно пролепетал я под суровый взгляд другого и опустил глаза, как провинившийся щенок. — Просто замечательно! – воскликнул он. — Ты уже успел разболтать кому-нибудь? — Да что с тобой такое сегодня! Он всего лишь ребёнок! Перестань, – они начинали ссориться, а я вместо обычной злости и ненависти к другим, вдруг заплакал. — Да потому, что я забочусь о нашей личной безопасности и не хочу снова переезжать! Ты же помнишь, что было в прошлый раз! – они стали кричать все громче, а все из-за моего глупого любопытства. Я начинал злится на себя и свою тупую идею. — Хэй, хэй, Минхо, ты чего, не плачь! – заметил Джесси, как я глотаю слёзы и сразу кинулся ко мне, стирать капли своим большим пальцем. — П..простите, я никому ..ничего не говорил.. – лепетал я, смотря в огромные глаза Джесси с золотым отливом. Я впервые видел такие глаза: добрые и мягкие, в которых можно было легко утонуть. Кажется даже Ён Су смягчился после моих слез. Он подошёл к нам и уже спокойно сказал: — Прости, что так напирал.. Просто, знаешь люди еще не готовы принять наши отношения, поэтому нам очень тяжело и постоянно приходится скрываться.. Только в стенах нашего дома мы можем хоть как-то чувствовать себя в безопасности, – мне стало жаль его – их. Джесси мне нравился, да и Ён Су несмотря на свой скверный характер был ничего. — Я ничего не скажу.. никому, – снова пробубнил я. — Извините.. — Ох, Минхо, не стоит. – грустно заулыбался Джесси. — Пойдёмте, выпьем чаю! Да, пойдёмте! Джесс, ставь чайник! У нас же целая полка сладостей, Хо, пойдём, – к моему удивлению господин Ён Су резко переменился, он стащил меня за руку с дивана и повёл в сторону кухни. — Надеюсь ты любишь мармеладных мишек. О, я их обожаю! — Вот это я понимаю мой Су. – заулыбался Джесси и пошёл за нами. Позже мы разговорились (даже с моей не сговорчивостью и молчаливостью) и поладили. Джесси и (господин) Су (он просил меня так его не называть и не делать стариком) былы потрясающими. Вообщем, он действительно работал в крупной компании в нашем небольшом городишке под Сеулом, а Джесси приезжий, я угадал, он действительно был испанцем, правда на половину, мать у него кореянка, вот он и приехал в Корею два года назад и познакомился с Ёном. Мне было интересно, как они познакомились, на что Джесси просто рассмеялся и сказал: «Какой-то придурок влетел в меня на вокзале, и я послал его куда подальше, так и познакомились». Я бы хотел услышать полную историю их знакомства, но они видимо не спешили рассказывать одиннадцатилетнему ребёнку все тайны отношений, пришлось смирится. После чая и кучи мармеладных мишек, которыми меня накормил Ён Су и просмотра какой-то старой комедии, я чувствах себя впервые по настоящему счастливым. Я стал чаще заходить к ним после школы, практически каждый день, Джесси зачастую всегда был дома – он дизайнер-фрилансер, выполнял заказы дома, в основном связанные с рекламой: баннеры, рекламные листы, объявления, сайты и все подобное, а потом отправлял заказчикам. Я скромно нажимал на их дверной звонок, каждый раз как первый, а потом мне открывал Джесси, с яркой обворожительной улыбкой, от которой я таял, а на душе было тепло, которое я никогда не чувствовал раньше. Потом приходил Ён Су и мы ели мармеладных мишек, смотрели сериалы или играли в монополию. У них также стоял старенький виниловый проигрыватель в форме чемоданчика и коробка с пластинками рядом. У Джесси была огромная коллекция ретро пластинок с известными исполнителями: больше всего мы наслаждались легендарными Queen. Даже Ён на это время переставал ворчать насчет этой «бесполезной коробки». Пару дней я не приходил к ним после школы, потому что у Джесси дэдлайн, а у господина новый серьёзный проект. Поэтому сразу после школы, я направился домой и застал своего отца. Он с кем-то громко разговаривал по телефону, а из его рта брызгала слюна. — Ебанные педики! – кричал он. Мне стало страшно, я сразу подумал про Ёна и Джесси. — Хорошо, что они съебали. Как эти суки вообще могли поселиться в нашем районе! Я выронил рюкзак у порога и рванул к их дому. Там было пусто, как будто они и не жили здесь никогда раньше. Не было никогда этих тёплых вечеров, смеха, игр и вкуснейшего мятного чая господина Ён Су – все исчезло, а остался один я наедине с этим жестоким миром, в котором есть мой отец. Я почувствовал, что во мне что-то сломалось, что уже никогда не восстановить. Это как-будто вырвали с мясом без анестезии и рану уже никогда не залатать. Она будет напоминать каждый раз о своём существовании, когда случайно забудешь о ней. // Ещё через несколько событий и стычек с одноклассниками закончилась моя младшая школа, но я знал, дальше будет только хуже. В средней школе меня чуть не сбила фура дяди Джима. Он американец, приехавший с семьей в наш провинциальный городок в Корее. Зачем он променял свободную Америку на Корею я так и не узнал, но дядя Джим был одним из немногих, кто относился ко мне хорошо, и в ответ он мне тоже нравится. Вообще у меня в голове есть некий воображаемый список – рейтинг, в котором первое почётное место занимает семейство кошачьих. На втором – дядя Джим, хоть чуть и не сбил меня, на третьем – его дочь, Оливия. Оливия единенная девчонка, которая мне хоть как-то нравилась. Ей было около шестнадцати и она уже заканчивала среднюю школу, у неё были красивые формы тела, даже я так считал, округлые бёдра и тонка талия, она была настоящей американкой; где-то я читал, что девушки в Америке взрослеют раньше чем у нас, у них уже лет с тринадцати могут появляться те самые формы, которые называют - женскими. Наши дома находились на одной улице, поэтому я часто выдел её после школы, и мы часто тусовались вместе. Даже с разницей в возрасте нам было комфортно. Мы часто играли в футбол у неё во дворе и иногда к нам присоединялся дядя Джим – он любитель запнуть мяч куда подальше, не рассчитав силу, а бежать за ним всегда приходилось мне. Так и проходили зачастую наши беззаботные дни, пока Оливия не настигла меня своим разговором. (У неё был приятный слуху англо-корейский акцент, и её было приятно слушать, поэтому иногда я выпадал из реальности и заслушивался о её прошлой жизни в Техасе) — Минхо, ты знаешь, что такое месячные у женщин? – мы сидели на холме не далеко от дома и наблюдали за закатом. — Ну.. это кровь? — Да, это кровь, а ещё это очень больно. Хочешь посмотреть? Толком не подумав я кивнул. Она сунула свою руку под юбку и вынула уже с капельками крови на длинных загорелых пальцах с острыми ногтями. — Ого,– я смотрел на блестящие капельки крови под лучами закатного солнца. — Она выходит из матки, у женщин лопается не оплодотворённая яйцеклетка, во время месячных не возможно забеременеть, можно трахаться сколько угодно. Хотя лучше все равно этого не делать. — Почему? — Не думаю, что партнеру будет приятно заниматься с тобой сексом, когда ты истекаешь кровью, да и самим девушкам тоже. Меня поразил этот разговор. А точнее с какой легкостью она все это говорила. Сразу видно – настоящая американка, люди в Америке всегда свободнее, чем у нас, они с легкостью могут говорить о сексе, наркотиках, алкоголе и половом воспитании. Я им завидовал, ведь сам не мог быть таким. Она поднялась на ноги, опустилась к моему лицу, мягко прошлась по щеке и поцеловала прямо в губы. Это был первый мой поцелуй с девчонкой, да вообще принципе поцелуй. Позже я думал, мне даже нравилась Оливия, тем самым значением «нравиться», хотя я все равно не до конца понимал значения этого слова. После того приторно сладкого поцелуя её мягких женских губ, я ещё долго приходил в себя. Однажды один из дворовых ребят (тех самых, которые научат всему), притащил порно журнал с обнаженными девушками или «богинями», как они выражались. Тогда мы скучковались вокруг него и таращились на тот потрёпанный временем журнал, который он украл у своего отца, даже не хочется представлять, что последний вытворял на все эти картинки. — Смотри какие сиськи! — Да... — Я б ей вдул! Не думаю, что кто-то вообще понимал значения этих слов, но они говорили. Я смотрел на этих красивых женщин в купальниках или без, кто-то был в костюме горничной, а кто-то медсестры. Парни продолжали пускать слюни на напечатанные изображения. — Как же хочется трахаться! – сказал один из тех, кто был старше нас – тринадцатилетней мелюзги. — Да ты в жизни-то даже не целовался! — Эй! Заткнись! — Я целовался, – выпалил я, зачем, не знаю, но сказал и они устремили все внимание на меня, совсем позабыв о журнале. — Ну, каково это?! Ты потрогал её ноги? А сиськи? Они напали на меня, как стая бродячих голодных собак, а я был маленьким котёнком. Я пытался что-то ответить, но только не складно говорил куски слов. — Ну, блять, ответь же! – закричал один из них. Я вспомнил тот приторно-сладкий поцелуй с Оливией, немного задумался и выдал то, что они хотели услышать. Что-то про грудь, что-то про красивые округлые бёдра и что-то ещё. В итоге они ушли удовлетворёнными, а я больше старался никогда не пересекаться с ними. А Оливия вскоре внезапно исчезла, как и дядя Джим и вся их семья, говорят они были эмигрантами и их обратно выслали за границу, наверное на родину в Техас. Я очень скучал по Оливии и нашим разговорам. Дни моей прекрасной жизни так и пролетали не заметно, я жил словно провалившись в глубокий беспробудный сон, откуда нет выхода. Я задыхался в этой беспросветной тьме и собственной отчаянии, жалости и ненависти по всему окружающему. Я – ребёнок, без мечты, целей и желаний. Я ничего не хотел, кроме того, чтобы сбежать. Так и прошли мои несчастные шестнадцать лет, пока я не поступил в старшую школу – в пансион, в попытках сбежать от себя.