И как убийственно всё приятное

Незнакомец спешно выкапывал картошку с её грядки. Руками. Маленькие ладошки, все перепачканные и чёрные, откидывали тяжёлую землю; сломанная ботва лежала рядом. Он казался сосредоточенным; не оглядывался по сторонам, не прислушивался, и нельзя было сказать, что он торопился. Он был каким-то до странного наивным, казался упрямо уверенным в своей безнаказанности; рядом с ним обнаружилась корзинка, в которую незнакомец насобирал овощей до самых краёв. Аня едва сдержала порыв протереть глаза. Видеть в этой глуши кого-то постороннего, кто не был частью её семьи или Ковена, было странно. Он точно не пришёл из посёлка неподалёку — Аня никогда не видела там светловолосых мальчиков с узенькими плечами, которые носили коричневый дорожный плащ; она вообще не видела светловолосых северян раньше, только шатенов и таких, как она. И уж тем более никто из местных не стал бы воровать у ведьмы. А все знали, что Аня ведьма; её семья жила в этом лесу уже несколько поколений, и не знать об этом мог только человек пришлый. Пришлый и глупый. Как будто нормальные люди живут в итре от окраин деревни. Почему он зашёл так далеко? Белый мальчик не выглядел вышедшим из леса. Интересно, почему он полез к ней в огород? Голодный?.. Аня осторожно поставила вёдра на землю и оставила их там, обеими руками цепляясь за коромысло, как за оружие. Ей не хотелось нырять в мир-за-изнанкой; лучше было прогнать Белого так, но, конечно, если не останется выбора — Аня сможет внушить необходимость уйти. — Эй, ты что творишь? — спросила она строго. Хотелось звучать и грозно, но она не умела этого; Аня ненавидела ругаться. — Отъебись, — строго приказал ей мальчишка каким-то слишком высоким и мелодичным для мальчишки голосом; он даже не оглянулся на неё, продолжая медленно раскапывать картошку руками. Аня моргнула; внутри было как-то странно. Она рассматривала чужую спину, и ей отчего-то хотелось прикоснуться. И, может быть, хорошенько всё постирать. Незнакомец выглядел грязным. — Прекрати! Это мой огород, — мальчишка никак не отреагировал. Аня нахмурилась от такой наглости. Вор почему-то не пугался прихода хозяев; и даже если он считает Аню слишком маленькой, чтобы дать отпор — хотя сам-то! — то разве он не должен бояться, что она позовёт взрослых?.. — Послушай, если ты голоден, я могу поделиться. Только не груби. Мальчишка замер на мгновение, оглянулся. Лицо у него было северянское, детское совсем, хотя обещающее стать острым. Худое и уставшее. И миг спустя он снова запустил руки в чёрную землю. — Отъебись, говорю, — Аня нахмурилась, собралась было шагнуть к наглецу и ударить его хорошенько коромыслом. Она надеялась, что у Белого нет оружия — колдовать без крайней необходимости не хотелось. Если он не хочет слушать, она его просто прогонит. И всё. Аня пыталась быть доброй. А потом в её разум вторглись чужие касания, заставляя обратиться к миру-за-изнанкой. Острые сажистые пальцы грубо подхватили нити, переплели их, тяжело потянули, едва не сбивая с ног; в висках глухо застучала боль, раскрасила всё перед глазами густой краснотой. Аня замерла с раскрытым ртом. Дрожь спустилась по её телу, от макушки вниз, вдоль позвоночника, оглаживая каждый выступ тоненькими лапками. Аня вся была полна судорожным прохладным мельтешением. Это касание, скорое, небрежное, было сделано почти без раздумий, как будто колдовать для этой странной девочки было так же естественно, как дышать, спать и есть. Она — а это не мог быть мальчик, магия всегда передаётся девочке, без исключений — была такой же ведьмой, как Аня. Она была сильной ведьмой. В мире-за-изнанкой не было и намёка на то, что она собирается раскрывать крылья, но её хватка на канатах была по-настоящему цепкой. Когда Белая поняла, что её страшные сажистые пальцы, похожие на птичьи лапы, просто скользят по канатам Ани, не имея возможности удержаться, она вцепилась невероятно болезненно. Хваткая; но крыльев не раскрыла. Попыталась порвать чехлы, но когти просто скользили по ним и обламывались, причиняя боль им обеим; ведьмы не выступали против друг друга, но, видимо, она-то этого не знала. Первопоколенческая? Но такая юная… Разве в таком возрасте возможно?.. Этой девочке ведь едва ли десять. Белая ругнулась снова, да так, что уши в трубочку могли свернуться. — Эй! — Аня прикрикнула, потом тут же ахнула и отпрянула, не желая повышать голос на единственную живую ведьму на ближайшие сорок итер. На такую сильную живую ведьму. Наверное, Белая бы могла вскипятить содержимое пары черепушек, если бы захотела. — Я тоже умею так пакостить! Зачем ты мне в голову лезешь? — Отъебись, говорю. Я сейчас уйду, и тебе будет плевать, ясно? — с раздражением приказала — иначе не назвать — Белая. Выражение лица у неё было злющее, щёки покрылись неровными красными пятнами, похожими на какую-то болезнь. Её глаза, и без того стеклянные, рыбьи, помертвели окончательно, когда девочка скользнула в мир-за-изнанкой. Аня сделала то же самое, снова ныряя в сложнейшее переплетение нитей и цветовых пятен. Незнакомая ведьма вцепилась в канаты сильнее; боль перекатывалась у Ани под кожей и вгрызалась глубже, густая и горячая, она терзала её и губила. На губах застыл гиблый кровяной привкус. Аня сосредоточилась на мире-за-изнанкой и распахнула свои крохотные крылья, стараясь защитить канаты от чужих когтей. Белая ощущалась вёрткой и скользкой; её канаты находились в беспрестанном движении, отклоняясь от человеческих рук Ани, и были как будто покрыты какой-то едкой, обжигающей пальцы чёрной слизью. Белая словно вся была пропитана жгучим ядом. А потом всё прекратилось в одно мгновение. Ощущение сажистых пальцев исчезло, чужое присутствие ускользнуло из рук. Белая осыпалась чёрной пылью и исчезла, недостижимая и поразительно реальная. Аня поспешно вынырнула из мира-за-изнанкой, хватая ртом сладкий воздух и едва удерживаясь на ногах. Девочка напротив неё медленно поднялась с колен, удерживая картошку в подоле широкой грязной рубашки ещё более грязными руками. Несколько клубней, Аня бы отдала их, если бы девочка просто попросила. Как можно было бы отказать другой ведьме, единственной живой в округе? Чужое лицо было каким-то сероватым, изнурённым; её черты как будто заострились в эти несколько минут почти безмолвной борьбы, Белая дышала тяжело и глубоко, и Аня видела, как её плечи вздрагивают при каждом выдохе. Казалось, что она вот-вот закашляется. — Сука. Ведьма драная, — девочка отпрянула. И неуклюже бросилась бежать, забыв про корзинку с овощами. Она успела выкопать несколько клубней. В этом году урожай был хорошим, в реке водилось полно рыбы, а люди из посёлка делились — пусть и не очень охотно — молоком и яйцами. Аня могла бы отпустить незнакомку — что-то подсказывало ей, что Белая сюда ещё вернётся, странница в мужской одежде и стоптанных ботинках. Аня не злилась. Девочка выглядела измученной, и, когда она держала рубаху поднятой, было видно впалый живот и выпирающие нижние рёбра. Она, наверное, не от хорошей жизни так… Мягкое касание между лопатками заставило вздрогнуть. Что-то толкнуло Аню вперёд; коромысло упало на траву, а она, приподнимая юбку, кинулась вперёд, прямо через грядки. Аня чуть не выругалась, перемахивая через оградку, через прутья которой тоненькая Белая умудрилась пролезть, и вспоминая наставления брата; Юра велел ей не быть доброй к незнакомцам, пока его нет — и вообще не разговаривать с посторонними, если что, сразу колдовать и заставлять чужака уйти. Брат, наверное, велел бы оставить, раз девочка убегает. Наверное, ударил бы всё же Белую по голове коромыслом, если бы был с ней. Аня собиралась поймать незнакомку. Удержать. Не дать единственной живой ведьме уйти. — Погоди! Тощая и маленькая Белая не выглядела способной бегать быстро; тем более, ей придётся следить за тем, чтобы не выронить картошку. Наверное. Аня не очень хорошо знала, что будет ей двигать в первую очередь — желание сбежать или необходимость что-то есть. Она просто хотела догнать ведьму; это желание было каким-то запредельным, принадлежащим не ей лично, но всему её заложному Ковену. Оно вилось холодом, оно впивалось в виски иглами и тянуло за Белой, как будто они с Аней были связаны прочнейшей нитью. — Да стой же! Аня редко чувствовала такое притяжение; с каждым поколением Зов становился всё тише и тише, всё невесомее, и, наверное, Аня была последним человеком в семье, который может почувствовать эту холодную нить, опутавшую решётку рёбер. Наверное, последний раз Зов отдавался внутри неё в тот день, когда умер отец. И — теперь. Когда она видит ведьму. — Я просто!.. Что-то говорило ей броситься вслед за Белой. Ане казалось, что она должна поймать ведьму. Поэтому она бежала, не разбирая дороги — лес выведет её; Белая оказалась не очень быстрой, как и ожидалось, но удивительно вёрткой. Она резко меняла направление, бросалась то вправо, то влево, и Аня едва не падала, стараясь угнаться за ней; несколько раз она даже умудрялась потерять её коричневый плащ без капюшона и белую макушку из виду, но Зов указывал ей верное направление. Они двигались к реке. А потом Белая вдруг кубарем покатилась по земле. Радоваться чужой боли было плохо; но именно из-за того, что девочка запнулась и упала, Аня наконец смогла догнать её, и это было достаточной причиной, чтобы не гасить в себе искру торжества. — Говорю же, не надо убегать, — Белая, до этого сидящая на коленях и кашляющая, нервно обернулась; у неё вся нижняя часть лица, от носа до самого подбородка, была испачкана кровью. — Я не злюсь, что ты воруешь. Давай помогу с… этим. Аня, показывая, что вредить не собирается, подняла руки. Между ней и Белой было шагов пять, не больше. Горло горело; на мгновение Ане показалось, что она закашляется кровью, но приступ всё же не наступил. Заповеди, составленные матерью, действительно работали. Даже без неё. — Не подходи, — просипела Белая отчего-то хриплым голосом и часто-часто заморгала. — Не подходи, или я выжгу тебе глаза. — Ты ведь просто хочешь поесть, да? — мягко начала Аня. — Я могу тебя покормить. Ведьмы не выступают против ведьм, послушай, мы ведь все сёстры. — Не смей прикасаться ко мне, дрянь, да чтоб ты сдохла! — Ты!.. — Аня выдохнула, призывая себя приглушить судорожное что-то в груди. Её сердце колотилось очень быстро и больно; не то, чтобы это было удивительно после такой пробежки. — Ты погоди, я только… Аня сделала несколько шагов разом, присела на землю и потянулась к чужому лицу. — Руки! — взвизгнула вдруг Белая очень высоко и пронзительно. Её глаза, до этого рыбьи, совсем мёртвые, вдруг оживились; взгляд девочки заметался из стороны в сторону, не останавливаясь ни на чём. Она выглядела… испуганной. — Не смей. Не трогай меня, трибадка, блять, херова ведьма, трупоёбка. — Зачем ты так? — Аня поджала губы; слушать Белую было неприятно, она постоянно сквернословила, как какая-то пьяница. — Это из носа или из лёгких у тебя? Я помогу кровь остановить. — Не сдалась мне твоя помощь, ясно? — с надломом прикрикнула Белая. Аня, чуть поколебавшись, всё же отпрянула. Девочка выглядела напуганной; нервная, дёрганая, вся взъерошенная и перепачканная в красном, она была похожа на дикого зверька. — Проваливай в свой ведьмин дом, нахера ты вообще за мной побежала, тупая ты сука. — Тебе бы вымыть рот с мылом, — не выдержала Аня. Даже её терпение не было вечным. — Все ведьмы друг другу сёстры. Я могу тебе помочь. — Просто отпусти меня, — с совершенно неожиданной интонацией произнесла Белая. Тихо и почти кротко. — И больше не увидимся. Обещаю. Аня встала с земли и медленно отступила назад. Порывисто кивнула, не давая себе передумать и сглатывая желание расплакаться. — Ладно. Иди, ловить не буду. Если захочешь умыться, — Аня указала рукой направление. — Там река. Изнутри поднялся гнилостный ком. Зов тянул Аню за ведьмой, подталкивал, прикасался к спине, давил так тяжело, что хотелось свернуться клубочком и просто лежать, пока не станет лучше. Сопротивляться этой нити было тяжело. Отпускать единственную живую ведьму, которую Аня видела с ухода матери — обидно до слёз и горько; она не могла объяснить, отчего было так тоскливо и страшно, не сумела бы никогда в жизни подобрать слова, которые бы описали это состояние. Аня просто тонула в нём и задыхалась, и утирала слёзы тыльной стороной ладони, глядя на то, как Белая уходит. Сначала она медленно пятилась. Потом вдруг подскочила и бросилась прочь. Даже про картошку забыла, не стала собирать её после падения. Такая странная. Напуганная и… несчастная. Полная гнилостного яда даже в мире-за-изнанкой — а люди, расцвеченные яркими пятнами и украшенные сложным узором переплетения канатов, выглядели там намного красивее, чем в реальности. Но не в случае с Белой. Там она вся исходилась чернотой — а тут её можно было даже назвать приятной. Отмыть и откормить бы только. У Ани заполошно билось сердце, изнутри всё обмерзало от Зова. На ногах её удерживало только неосязаемое ощущение, до конца ей не принадлежащее — они с Белой ещё успеют друг другу надоесть. Белая вернётся. Аня больше не будет одна.