И как убийственно всё приятное

— Обещаешь, значит? — Белая вздрогнула всем телом и оглянулась. Рука, протянутая к помидору и почти его уже сцапавшая, застыла в воздухе. Выглядело это настолько забавно, что Аня не сдержала улыбки; эта ведьма действительно была похожа на зверушку, и сейчас это казалось смешным, хотя в целом, конечно, было скорее печальным. Люди себя не должны так вести; настолько… загнанно и устало. Тем более такого не должно случаться с детьми. — Иди нахуй, — буркнула девочка, пристально и зло смотря на Аню. Протянула сажистые пальцы к канатам, прошлась по ним когтями, вызывая свербящее ощущение где-то в висках; в мире-за-гранью она была сплошной чернотой, вязкой бездной, жрущей окружающие её яркие оттенки. Ане казалось, что рядом с Белой всё блекло, расплывалось, теряло цвет и очертания, превращаясь в сплошную гнилостную серость. Наверное, это было плохим знаком. Но острые сажистые пальцы, способные сделать по-настоящему больно — Аня хорошо знала, что способные — сейчас трогали канаты бережно и почти нежно, как будто гладили любимую кошку. Белая, вся дрожащая и чёрная, была трепетно-осторожна и внимательна; прозрачные глаза вглядывались в Аню, в то, как меняется её лицо, улавливали каждое изменение, даже самое маленькое — и, казалось, умудрялись заглянуть и в сердце, добраться до самого его дна. — Зачем ты?.. — А вдруг ты захочешь кинуться? — грустно отозвалась Белая и сцапала таки помидор. Вытерла его о край рубашки, хотя, на взгляд Ани, это сделало овощ только грязнее. Ведьма вся была чумазая, испачканная в земле и чём-то твёрдом, бордовом; в крови, наверное. — Хер тебя знает, трибадка. — Тогда почему ты вернулась? — Белая скривилась. Укусила помидор; Аня отвела взгляд — почему-то смотреть на то, как девочка ест, ей было очень неудобно. — А хули нет? Чужие блёклые губы в красном соке; он стекает по подбородку и капает вниз, на штанину. Белая ест как-то страшно, голодно и хищно вгрызается в мякоть. Аня поймала себя на мысли, что всё-таки пялится, но взгляда больше не стала прятать, в открытую рассматривая ведьму. Ей едва ли лет десять на вид — чумазая, слишком коротко и криво остриженная, с глубокими тенями под глазами, делающими лицо измученным; уголки чужих бескровных губ опущены, в печальных прозрачных глазах есть что-то стальное и тёмное. Она чем-то неуловимым похожа на ведьм с маминых иконок; на тех, которым никогда никто из Ковена не молился, но изображения которых были у всех и везде. Покровительницы силы страшной и дикой; запредельные, могущественные, способные на великое — как хорошее, так и плохое. Это так странно. Она не кажется сильной; только запуганной и от этого озлобленной. — Чё пялишься? — Может, тебе нормальной еды вынести? — чуть хрипловатым отчего-то голосом спросила Аня и поправила спавшую на глаза прядь. Спешно одёрнула рукав, чтобы скрыть красноту запястья. — У меня суп есть. Ему всего дня четыре. — Пиздец, — прокомментировала Белая. — И ты это ешь? — Еда на неделю вперёд готовится, чтобы лишний раз печь не топить. — У вас же жара ебаная, — она удивлённо вскинула брови на пояснения Ани. — Как это вообще… а, знаешь, похуй, я жрать хочу. Тащи свой суп, если мамка пиздить не будет. Аня прикусила язык, чтобы не сказать, что её мама уже давно ушла. Все ушли — она уже много лет единственная ведьма в округе; последний член Ковена, его единственный член, его глава, его прошлое, настоящее и будущее — его всё. — Не будет, — твёрдо ответила Аня дрогнувшим голосом, и в этот момент гримаса Белой чуть смягчилась. Она ухмыльнулась уголком рта и запястьем вытерла красный сок с губ. Аня одёрнула рукава, стараясь спрятать в них пальцы. — Что скуксилась, как будто ныть собираешься? — Не собираюсь. Сейчас суп принесу. Только не убегай. — Убежишь тут от тебя, — Белая хмыкнула так, как будто не была достаточно тоненькой, чтобы просочиться сквозь ограду. — Не обижайся, что про мать спросила, а? — Я не обижаюсь. Девочка остро и внимательно следила за тем, как Аня заходит в дом; как-то глухо и тяжело кашляла, достаточно громко, чтобы было слышно сквозь стены и затянутые тяжёлой тканью окна. Сердце у Ани стучало очень сильно и больно. Тянуло оглянуться через плечо, проверить — дотягиваются до неё сажистые руки? Но она не ныряла в мир-за-гранью; и когтистые пальцы не касались её, не втаскивали насильно, заставляя что-то в лёгких болезненно булькать. Чернота Белой ощущалась, как тёплое покрывало, как надёжная опека. Она была смолой — обволакивала и успокаивала своим присутствием, звала и терзала им. Аня налила суп в одну из множества глиняных расписных тарелок; когда-то в их доме всегда были открыты двери для многочисленных гостей. Но это было так давно. Мама ещё не ушла, отец был жив — и её брат умел улыбаться. Не уходил на охоту на много дней, не был вынужден постоянно переругиваться с людьми из деревни. Юры уже так долго не было… Но Аня запретила себе об этом переживать. Она была почти уверена, что, если начнёт, канаты с этими воспоминаниями моментально окажутся на поверхности её клубка — а это не та вещь, которую можно было бы показать незнакомке. Даже если она ведьма. Особенно если она ведьма. — Ты тут? — Белая сидела на земле у грядки и вытирала рот краем рубахи; капли крови пропитывали ткань очень быстро, расцветая с изнаночной стороны густой краснотой. — Эй, ты чего? — Сама-то, — фыркнула в ответ девочка и снова подавилась кашлем. В поисках равновесия она оперлась крохотной ладошкой о землю, зарываясь в неё пальцами. — Это потому что ты колдуешь постоянно, — Аня нахмурилась и на мгновение нырнула в мир-за-гранью; чернота Белой клубилась, извивалась, как бывает у обычных людей в моменты помешательств. Но выглядела девочка нормальной. — Как же. — Я знаю, о чём говорю. Моя семья… — Пожрать дай нормально, без баек, — Белая вытерла рот испачканной в земле рукой и тут же скривилась, принимаясь отплёвываться от гадкого вкуса на языке. Аня покачала головой и поставила тарелку на землю. Положила ложку — но она не понадобилась. Белая, кажется, не умела есть аккуратно. Она выглядела так, как будто росла на улице — хотя Аня при этом могла поставить на то, что это было не совсем так. Но, даже если ведьма и жила в приличном доме когда-то, она уже давно растеряла все манеры из того мира. И прямо сейчас эта девочка ела суп без ложки, отпивая бульон с края, а крупные куски картошки вытаскивая рукой. Спасибо, что чистой. — У тебя всё лицо в еде будет, — Белая на это только невнятно булькнула и, отпрянув наконец от тарелки, облизнулась. — Ну говорила же. Тебе полотенце принести? — Нахуй, — буркнула ведьма и вытерла рот краем рубашки; жирные пятна от супа смешивались с багряными кровяными цветами, и Аню замутило. Она чувствовала невероятное желание содрать с Белой эту рубашку да выстирать её хорошенько. А лучше — сжечь. И девочку заодно отмыть, раз уж такое дело. Усадить её в кадку с водой, отскрести грязь, хорошенько обтереть щёлоком и травяными сборами, волосы вычесать. — Откуда ты взялась такая? — И ты туда же, — зло отозвалась ведьма. — Откуда взялась, хули тут забыла — а что спрашиваешь, если я у тебя помощи не просила? Разница тебе какая есть? Аня покачала головой, слабо улыбаясь. Несмотря на демонстративную небрежность, Белая смотрела на неё иначе; морщинки вокруг её глаз, появившиеся от настороженного прищура, чуть разгладились. Она казалась… заинтересованной и всё же благодарной. — Просто интересно. Ты ведь знаешь, откуда я, а сама даже имени не назвала. — А тебе, трибадка, больше всех надо? — Белая зло захохотала, скаля зубы. — Что мне-то будет с этого? — Я тоже скажу своё имя. — Нахуй мне ты? Я собираюсь уходить, — Аня на это чуть склонила голову набок. На самом деле, Белая не выглядела как человек, способный уйти далеко. Тот факт, что она забралась в такую глушь, был удивителен — если немного подумать, то становится понятно, что она не из селения вроде того, что в итре от дома Ани; нет, Белая была явно из места покрупнее, может быть, даже являлась городской. И, наверное, была северянкой — слишком уж вся бледная и выбеленная, прямо прозрачная. — Ты уже обещала это. Девочка посмотрела на Аню по-звериному. — Дура. Пристала же, трибадка, блять, нахера тебе имя, — она не выглядела дикой. Белая была брошенной; холод Зова опутал грудную клетку, и Аня пропустила вдох. — Ник, — представилась ведьма, противореча себе. Аня хмыкнула. Пока что её впечатление было в целом верным. Белая, кажется, всё же легко начинала доверять. Или была измучена, или в действительности не провела на улице много времени… или же постоянно использовала магию, считывая чужие намерения. Худший вариант. — Это мужское имя. — Не похую ли? Я ношу его, как мужчина, — она гордо вздёрнула подбородок. — Смотри, я одета в штаны. Аня хихикнула в ответ. — Но ты девочка. Я же вижу. — И чё? — У тебя должно быть человеческое имя. — Чем тебе мужское не человеческое? — Ты девочка, — Белая вместо ответа кинула в Аню кусочком картошки, оставшимся на дне тарелки; она цыкнула в ответ и упёрлась руками в бока, подражая тому, как ругалась мама. — Точно девочка. И, доказывая это, она нырнула на мгновение в мир-за-гранью, мягко утягивая Белую за собой; чернота, до этого почти бесформенная и широкая, обрела плотность и вес. Аня распахнула крылья в дружелюбном жесте, но ответной любезности не получила. — Не лезь в мою голову, поганая ведьма! — Белая рывком вынырнула. Шумно отставила тарелку в сторону, вскочила на ноги. — Я не лезу. И это начала ты! — Аня шутливо-обвинительно указала на девочку пальцем и рассмеялась. — Вообще-то мальчики колдовать не умеют, если ты не знала. Белая фыркнула и посмотрела удивительно скептично. — Как же. — Разве твоя мать не говорила об этом? — О, — Белая моргнула несколько раз; потом на её лице медленно отразилось недоумение, очень быстро ставшее карикатурным. Вздёрнутые брови, странно поднятые уголки губ, ужасно выразительный взгляд до этого мёртвых прозрачных глаз. — Так тут всё же живут взрослые? С тобой. — Только мы с братом, он вот-вот вернётся, — о том, что тот ушёл в лес три недели назад и до сих пор не вернулся, Аня говорить не стала. И тщательно закрыла нужный канат, не зная, видит ли Белая её воспоминания, когда нежно скользит когтистым пальцем по чехлу. — Он взрослый. — Видимо, недостаточно, чтобы ты называла его просто взрослым, — девочка была внимательная и въедливая, и Аня фыркнула, расплываясь в улыбке. Говорить с живым человеком — кем-то кроме её семьи — вот так просто, не по делу, было странно. Говорить с ведьмой — страннее в несколько десятков раз. Ковен опустел слишком давно. Глаза отчего-то щиплет. Аня думает, что очень соскучилась, и это так странно — она видит Белую второй раз в жизни и знает о ней ну примерно ничего. Умение колдовать, ругань и вороватость — вот и вся информация. Слишком мало, чтобы привязаться; даже чтобы считать её хорошей, этого мало. Но Аня почему-то считает. — Раз ты не хочешь говорить своё имя, я буду звать тебя Белой. Ты же задержаться планируешь, да? — уточнила Аня, почти в своих словах уверенная. Сложно сказать, Зов это или какие-то детали, которые удаётся уловить краем разума. — Бредятина, — девочка поморщилась, отставила тарелку, немного прошлась вбок и встала на носочки, стараясь дотянуться до нижних веток яблони. Ей не хватало роста. Ане подумалось, что Белая будет ниже неё на три четверти головы. — Хуй с тобой, зови Никой. А тебя как, ведьма? — Анна, — Аня задрала подбородок и картинно улыбнулась; как на маминых иконках у алтаря. Она не была на них похожа ни капли. Неловкая, улыбчивая, вся подвижная — не так выглядят главы Ковена. — Анка, значит, — Бел… Ника встала на носочки ещё раз, едва глянув на Аню. Яблоко так и не смогла достать. — Пожрать в дорогу дай, Анка. И я пойду. — А… куда ты? — Куда угодно. Хоть до Сьерре-но-Рислы, — Аня удивлённо вскинула брови, и Ника — не Белая, Ника, девочка по имени Ника — нахмурилась. — Что, не знаешь, что это? — Понятия не имею, — ответила Аня с улыбкой. — Белокаменный Ключ. Слышала, а? — Ника хмыкнула на отрицательное покачивание головой и утёрла рот подолом рубашки. — Дура. Это вольный город на берегу Кипящего моря, на самых Столовых горах. — Всё ещё не понимаю, о чём ты, — отозвалась Аня, пытаясь представить себе целую кучу высоких домов из белого камня; получалось плохо. Здание, в котором Ковен отмечал праздники и проводил обряды, было больше похоже на очень длинный коридор, низкий и тёмный. Он был, разумеется, деревянным. Единственным каменным зданием, которое Аня видела, была церквушка в деревне — но мать не позволяла подходить к ней близко, потому что они были ведьмами. — Сьеринарислы… Звучит по-южному. — Ты что, вообще в школу не ходила, ведьма? — Я буквально живу в лесу, — Ника на это только закатила глаза. — В вашем селе есть школа, — ведьма как-то неловко оглянулась и втянула голову в плечи. — Мужик там, конечно, дрянь редкостная, но читать-писать учить даже такой мудак осилит. — Но я не могу ходить туда, — Аня указала рукой на дом, потом жестом обвела грядки. — У нас даже без скотины много хлопот. Как я буду успевать носить воду, если мне с утра нужно бежать в школу целую итру? Она училась, тем более. У неё был Ковен. Дети после школы становились странными и чаще болели. Аня не знает, почему их отпускали туда. В Ковене такого не было. — Ты хоть читать-то умеешь? — Ника склонила голову вбок. — Или только кашеваришь? — Какая разница? — Аня возмущённо упёрлась обеими руками в бока. — На мне весь дом! — А говоришь, со старшим братом живёшь. Что он у тебя, безрукий? — холодно заметила Ника и пожала плечами. — Бытовая беспомощность? Аня поджала губы. Мать велела ей всегда сохранять спокойствие и доброе расположение, но сейчас это было невозможно. Ника раздражала — тем, как просто и свободно она говорила отвратительные вещи, тем, как задирала нос, будто была какой-то беглой аристократкой, вокруг которой раньше толпами плясали слуги. Тем, что за всё это на неё не получалось злиться, потому что Аня никак не могла развидеть удушающую ядовитую сажу и испуганные прозрачные глаза. — Я не буду тебя кормить, если ты будешь оскорблять мою семью, — на это Ника только рассмеялась, громко и зло, демонстративно хватаясь за живот. — Как будто ты собиралась. Аня думает, что была бы не против, и Зов в её груди впервые в жизни расползается теплом.