И как убийственно всё приятное

— Так много крови, — Аня критически осматривает содержимое ведра; красная слизь оседает на жестяных стенках, пузырится внизу, почти достигает трети объёма. — Это уже опасно. — Бывало и хуже, — хрипит Ника красными губами. — Это всё равно… слюни и вода. Не так… не так много. Мало. Я… Её тело содрогается от кашля; острые плечи трясутся, как в припадке, она вся дёргается и дрожит, словно в ознобе. Запястьем размазывает красное по щекам и подбородку, когда пытается утереться. Аня смачивает тряпицу в воде и вытирает её лицо сама; ткань полнится красными и серыми пятнами. Лицо Ники пыльное и холодное. Она вся такая, и очень-очень липкая. Ане хочется набрать ей кадку и заставить отмыться, но сейчас на это нет времени вовсе. Нужно как-то остановить кровохаркание; это было ожидаемо, если вспомнить, сколько Ника колдовала. Аня ждала красного на руках, но не думала, что будет… так много. Она даже думала, что они не смогут добраться до дома, а оставаться в деревне вместе с ещё одной ведьмой было опасно, потому что местные жители — кроме некоторых детей, вероятно — знали только Аню. Они бы… вряд ли обрадовались непойми откуда взявшейся северянке. Ведьм в последнее время вообще не очень любили. Не то чтобы любили хоть когда-то, конечно, но… — Зачем так много колдовать было? — Чтобы быстрее пиздели, — Ника сплёвывает сгусток с красными прожилками. — Тупые ублюдки зажимаются и защищают этого утырка. Аня прижимает кружку с настоем к чужим губам; Ника пьёт, но давится, схваченная очередным приступом, и настой капает у неё изо рта и носа. — Кого?.. — Препод ваш местный, — её прерывает кашель. Аня вытирает дрожащие губы платком. — Ублюдок, ублюдок!.. — Не кричи, — тихо, но строго обрывает её Аня. — Не кричи. Хватит вообще говорить. Она смотрит на ведро, и внутри сжимается что-то, холодно и болезненно. Красное. Красное. Она чувствует кислое на языке, кислое и горькое, холодное, скользящее изнутри — не из желудка, нет, но из её собственных лёгких. Рука Ники, тоненькая и грязная, похожа на её собственную руку. И однажды Аня тоже так лежала и кашляла кровью. И её брат сидел рядом и плакал; дома никого не было, и он не был ведьмой, не мог понять, что это и как остановить кровь. Аня понимает. Думала, что понимает. Только Нике не становится лучше. — Я не умру, — шепчет Ника красными губами. — Я никогда не умру теперь. — Не умрёшь, — Аня мягко улыбается и прижимает кружку к чужим губам. — Только пей. Ника послушно глотает настой. Морщится от вкуса, высовывает язык и щурит глаза. Кашляет. Аня соскальзывает в мир-за-изнанкой и смотрит на покрытые чёрной плёнкой соцветия. Ника вся исходит этой слизью. — Пей. — Какая разница, — ругается Ника хрипло. — Я не умру. Не раньше, чем этот ублюдок — прикончу, прикончу!.. — Мы никого не будем убивать, — Аня хмурится. — Я не спрашивала!.. — она снова зажимает рот рукой. Кашляет. Красное течёт между пальцев. Перед глазами стоят грубые шершавые пальцы, снимающие одежду и лезущие вниз, больно трогающие между ног. Аня не очень понимает, что видела. Но Ника едва не кричит, когда вспоминает, и она плакала, обнимая Олешу и утешая его, баюкая, и… и, наверное, случилось что-то правда плохое. Ника смеётся вдруг. Утирает лицо дрожащей ладонью. Проглатывает остатки настоя. — Ну и дрянь, а. Ебаная херня. — Это лекарство, Ника. — Дрянь!.. — и снова тратит силы на болезненный крик, сразу же после заливаясь болезненным кашлем; всё её тело крупно дрожит, трясётся, и в какое-то мгновение Ане кажется — ещё чуть-чуть и она просто переломится пополам. Хрустнет, как хрустела рука брата, и не станет её вовсе. И почему-то, хотя Ника была совсем чужой, от таких мыслей Ане стало неуютно. Зов вился внутри неё, отдавался ритмичными ударами, и всё шептал-шептал-шептал. И как будто мало места было этому шёпоту внутри Ани, и он как рвался изнутри, как рёбра выламывал; и они трещали так жалобно. Аня качает головой. Крови в том, что Ника сплёвывает прямо в ладони, становится меньше — а значит, что лекарство помогает. Значит, нужно ещё немного. Можно позволить ей отлежаться тут, в доме; Ника ведь не совсем дура, наверное, она ведь как-то умудрилась добраться до сюда, со своей-то северянской внешностью и манерой сквернословить направо и налево. Значит, не будет красть тут больше; хотя брат бы наверняка сказал, что вороватого оборвыша вроде неё пускать нельзя — а Аня не могла позволить другой ведьме кашлять прямо на улице, даже если это будет ей стоить пары памятных безделушек. Да и вообще, что тут красть? Помидоры? Травы, которые Ника наверняка не умеет использовать? Недошитую рубаху Юры? Аня критически пробежалась взглядом по дому: было захламлённо и немного пыльно, хотя она и старательно убиралась; но всё равно пыль скапливалась, особенно на верхних полках, до которых Аня дотянуться не могла. Дома всё было расставлено по её росту, и всё наверху было пусто; оттого комнатка и казалась забитой хламом. Ещё и связки трав, разложенные и развешенные всюду, помогали создать впечатление грязи; но травы эти были необходимы, Аня всё-таки не просто ведьмой была, а главой Ковена. Раньше было больше вещей, да только брат много чего продал, когда они остались одни. Со смертью отца хозяйство пришло в упадок вовсе — они даже куриц забили. Остались одни грядки; а молоко и иногда немного мяса Аня получала за работу в деревне, да Юра охотился. Брать тут было решительно нечего. Тем более Ника вряд ли умела пользоваться травами; она и настой-то пила неохотно, демонстративно фыркала и высовывала язык в перерывах между мелкими глотками и надрывным кашлем. Крови в слюне становилось всё меньше. Но взгляд Ники, парадоксально, становился всё строже и серьёзнее. — Я говорю тебе, — она сделала маленький шумный глоточек. Аня поймала себя на том, что пристально разглядывает движение чужого горла, и тут же спрятала взгляд. — Его надо убить. Пока не поперепортил всех. — Поперепортил?.. — Растлил, — строго отчеканила Ника. — Понимаешь, что это значит? Аня покачала головой. Перед глазами снова встали картинки из чужой головы; руки, лезущие вниз, и красная боль. Зов забился под её рёбрами, словно птица, заметался там, за костяной решёткой, и сделал пугающе больно. Аня сама раскашлялась — и со страхом заглянула в ладони. Крови не было. — Не очень, — шепнула она вдруг онемевшими губами. — Дура, — фыркнула Ника. Сплюнула красную слюну, шумно и тяжело вздохнула. Потянула настой. Высунула язык, с силой протискивая его сквозь зубы. Вздохнула снова. Фыркнула, разглядывая Аню очень взрослыми и грустными глазами. А потом зашептала так тихо, что пришлось почти что склоняться над ней, как над умирающей. — Хорошо, что не знаешь. Это никто знать не должен. — Это что-то опасное? Ника покачала головой. — Это больно и страшно. Вот и всё. — А откуда ты знаешь?.. — тихонько спросила Аня и тут же спохватилась; прикусила язык, пытаясь удержать плохой, страшный вопрос — но было уже поздно. Ника нахмурилась и стала совсем уж похожей на замученную женщину. И в какое-то мгновение Ане вдруг показалось, что она старше, много старше своего облика. — Не твоё дело, — буркнула Ника, тряхнула головой и снова зафыркала на настой. Наваждение спало; она была просто ребёнком, даже младше, чем Аня — и Зов в груди призывал этого ребёнка опекать и хранить. Словно её место было в Ковене. Здесь. Только здесь, а не где-то ещё; не на севере, не в какой-то сьеренорисле… Тут. Ника смотрела перед собой прозрачными глазами. И чернота её кружила по комнате, касалась мягко волос Ани и её плеч, грела и нежила, и изводила, тянула силы. — Ты чего колдуешь? — возмущённо спросила Аня и скрестила руки на груди. — Ты и так кровью кашляешь! Ещё меня дурой зовёшь, а сама-то? — Я не могу. — Что ты не можешь? — Не могу я не колдовать, ясно?! — рявкнула вдруг Ника и кинула кружку. Настой растёкся по полу, травы, осевшие на дне и теперь рассыпавшиеся, были похожи на клочки спутанных мокрых волос. — Я обязана, обязана!.. Она закашлялась снова. Аня, только открывшая рот, чтобы отчитать её, смягчилась. Ей жутко и немного больно было смотреть на то, как острые хрупкие плечики сотрясаются от кашля. Во рту собирался кислый привкус металла. — Я тебе ещё сделаю кружку, — вместо злых слов произнесла Аня и поднялась с места. — Только выпей, пожалуйста. Ника в ответ захрипела и замотала головой; задвигала руками, как угодно намекая, что пить ничего не будет. Попыталась что-то сказать, но не смогла — слова у неё застревали в больном горле, гортань двигалась, но после первого же звука её снова схватывал кашель. Так они и остались. Ника отплёвывалась кровью, Аня убирала беспорядок: сначала привела в порядок полы, потом стала вытирать полки, то и дело поглядывая на Нику. Всё как из рук валилось. Кружащая вокруг мягкая чернота должна была успокаивать — но Ане только тревожнее становилось. Она бросила уборку, даже не прополоскав тряпку. Собралась за водой, вышла за порог — и бросила вёдра, зная, что оставлять ведьму в таком состоянии опасно, особенно девочку совсем. Зов в груди пульсировал болью. Аня пыталась сесть за шитьё — у брата оставались рваные вещи, и всё руки не доходили их залатать. Но она едва ли могла вдеть нитку в иголку — всё думала о чужом отчаянии, о плачущем мальчике и руках, лезущих под одежду и делающих больно. Она не смогла шить. Она ничего не могла — и снова оказалась около Ники. Ты провалилась в болезненное забытьё; тяжело дышала, как будто в её лёгких всё ещё была кровь, покашливала, металась. И никак не ослабляла своё пристальное внимание к миру-за-изнанкой даже во сне. Аня выдохнула. Закрыла глаза и позволила себе нырнуть тоже, потянулась, разминая крылья. Мягко коснулась Ники — и пронзительный крик выдернул её обратно. Ника подорвалась, села на кровати. Лицо её было искажено не просто страхом, а каким-то почти животным ужасом. Так смотрят загнанные, обречённые звери на своих убийц. Так смотрела Ника. Оглядывалась по сторонам, будто искала кого-то; а чернота, вечно её окружавшая в мире-за-изнанкой, вдруг осыпалась, распалась на множество малюсеньких частичек и разлетелась, как пепел. Сажистые когтистые руки поднялись в странном жесте. Как будто Ника пыталась защититься. От кого?.. — Это просто я, — прошептала Аня. — Просто Аня. Не тот человек, с руками и… Ника рвано выдохнула. — Он мёртв. Я не боюсь мёртвых, — зло отчеканила она. Но злость эта была показушной — Аня видела, как она напугана. — Зачем ты полезла? — Ты металась и колдовала, — Аня закусила губу. — Во сне колдовала. Ника фыркнула. — Чё, не можешь так? — и расхохоталась совсем на отрицательное покачиваете головой. — А ещё меня учишь. Я прекрасно знаю, как обращаться с даром. — Ты себя губишь, — возразила Аня; но в голосе не было и капли уверенности — если она может колдовать во сне, то что она ещё может? — Я могу защитить себя. Я могу быть права. Могу отомстить, — севшим голосом заговорила Ника. Что-то в её тоне пахло угрозой. Аня прикусила язык, пытаясь сдержать тошноту. — Я могу сплавить черепушку каждого ублюдка, который захочет меня тронуть. Её губы были красными, как спелые ягоды. — Я могу защитить не только себя. Я могу почти всё. Ясно тебе, глава ковена? — А какой в этом толк, если ты скоро умрёшь? Ника усмехнулась. — Я вечная. Прямо как Маска. Страх встал у Ани поперёк горла. Всё тело как онемело, она не сразу смогла даже представить, что ответить. Мысли собирались неохотно, распадались на слова, расплывались, и каждую приходилось ловить за хвост и запрягать, как лошадь в плуг. — Это плохое сравнение. И плохие слова, — Аня нахмурилась. — Людям нельзя быть вечными. Это запрещено. Зов внутри стучал. Аня приготовилась к тому, что Ника её всю изругает, что будет смеяться и глумиться над всем тем, из чего состоял реальный мир, что она надругается над каждым законом мира-за-изнанкой, как она делала обычно. Внутри замерло страшное предвкушение. Аня подумала, что ей придётся распрощаться с надеждой быть тут не единственной ведьмой. Но Ника сказала совсем другое. — Я знаю, — она утёрла кровь с губ. — Только мне не хочется туда, понимаешь? Мне не хочется с ним. Руки, трогающие ткань, и красная боль.