И как убийственно всё приятное

Рассыпанные по траве капли, собирающиеся на юбке; хлюпающая под ногами тропа, грязь, остающаяся на носах ботинок, землистые капли на ткани чулок. У Ани с собой была набитая травами детская котомка, небольшая, в которой она всегда носила пациентам чайные сборы. Сегодня тоже несла их; на что-то нужно было покупать молоко и немного мяса, если повезёт. Но, наверное, ей сегодня котомка не нужна вовсе. Ноги вели Аню сами; что-то ледяное запеклось у неё в груди, закаменело там и мешало дышать. Она видела черноту, растекающуюся по улицам, сажистые следы птичьих лап, капли слизи, и, казалось, воздух был отравлен отчаянием, которое мог оставить лишь один человек. Если это был человек. Если бы Аня могла сказать наверняка… но это было не в её власти; она просто шла за чернотой, душащей и манящей, и только удивлялась тому, что остальные ничуть не чувствуют этой тяжести. Этого ужаса. Кровь пульсировала у неё в ушах. Ане давно не было страшно вот так, одномоментно, как будто вдруг ей навстречу выскочила прямо сейчас бешеная собака; все её страхи были старше неё, протянутые на многие итры во все стороны, плотные и долгоживущие. Но это отчаяние было совсем другим. Липкое и громоздкое, оно словно пробиралось под кожу. Как будто смотрело на Аню тысячей глаз, тянулось сотнями рук. И звало. И Аня шла. Ноги сами вели её по безлюдным закоулкам. Она не знала, кого должна найти, но могла предположить; и была почти уверена, что Зов теперь привязан к Нике и только к ней. Что-то в ней умело пробираться даже дальше мира-за-гранью. Даже странно, что такой силой владеет малолетняя оборванка. Аня спешно влетела в очередной переулок, едва вписавшись в поворот. Котомка неудобно болталась на спине, чуть сбившись от спешки. На языке стало кисло от вида. Ника прижимала к своей груди маленького мальчика; Аня не помнила его имени, но смутно узнавала отливающую рыжим макушку и рубашку с протёртыми локтями, из ткани, по которой были разбросаны цветастые обрывки-заплатки — наверное, доставшуюся от кого-то из старших. Аня замерла, не смея прервать их. Слишком странно было увидеть… это. Слишком чудно для грубой оборванки, для первопоколенческой ведьмы, которую никогда никто не учил спасать просто потому, что было некому. Ника цеплялась за ребёнка почти отчаянно. И плакала. И он тоже плакал, спрятанный в тесном кольце её рук. И прирученная тьма, душащая и порочащая, тьма, которая, наверно, не должна принадлежать человеку — она клубилась вокруг чужого разума, расцвеченного алыми мазками боли, и защищала. Оберегала. И в Нике было так много странной нежности, болезненной жалости, что Аня себе пообещала не спрашивать и не смотреть. О таких вещах не просят рассказывать. Они почти случайно — наверное — встретились взглядами. Глаза Ники, красные и влажные от слёз, казались металлическими и шелушащимися; что-то словно слезало с её радужки, как кожа с ящерицы. Аня молча сделала несколько шагов вперёд и склонилась над мальчиком. Она ещё не видела его лица, спрятанного в чужих объятиях, но всё отчётливее понимала, что они знакомы. — Ну, ну… Один из тех детей; мальчик, замкнувшийся в себе так стремительно, так странно… не единственный такой ребёнок. Алый от боли. Такой уставший — неизвестно, отчего, потому что дети никогда ничего не рассказывали, и Аня даже слухов не слышала и не старалась разглядеть. Она так редко бывала в мире-за-изнанкой раньше… до появления Ники. Аня никогда не видела так много красного в один момент. — Вы мне поможете? — отчаянно зашептал мальчик, вздрогнув и обернувшись; у него в глазах было узнавание, он смотрел на Аню, как на сошедшую с маминой иконки ведьму, могущественную и великую. — Вы мне тоже поможете, да? — Конечно, — хрипло отозвалась вместо неё Ника, смаргивая слёзы. Её темнота бушевала и кипела, и казалось, что если к ней прикоснуться, то обожжёшь ладони. Аня не рискнула. Она опустила руку на голову ребёнка, мягко потрепала его по волосам, зарылась пальцами в спутанные грязные кудри. — Конечно. Она это сделает. Даже если бы у Ани были возражения, она проглотила бы их; голос Ники звенел металлом, тяжёлый и надломленный, расплавленный слезами. — Расскажи мне, с чем я должна помочь, хорошо?.. — в ответ мальчик громко шмыгнул носом и закрыл лицо руками. Но стоило Ане решить, что ответа она не дождётся, он едва слышно зашептал: — Он выпорет меня, если я расскажу… он меня освежует, сам сказал, — Аня прикусила щёку изнутри. Запястья невыносимо заныли, ей казалось, что там, под тонюсенькой прозрачной кожей, её кости плавятся и растекаются. — Прочитай!.. Ты ведь тоже ведьма… Прочитай сама! — Мне нельзя, — Аня покачала головой и закрыла глаза, боясь увидеть разочарование на детском лице. Точно зная, что его увидит; и всё же переступать через указ матери она не смела. — Если ты не расскажешь сам, я спрошу у… у Белой. Хочешь? Она отчего-то не звала её по имени. Так просто… было правильно. Мальчик быстро-быстро закивал головой. — Ты мне поможешь? Поможешь?.. я больше не хочу так учиться! И Аня мягко гладила его по голове, и они сидели, обнявшись и рыдая, очень долго, а вокруг них кружила нечеловеческая изломанная темнота Ники, и рассыпанные повсюду перья пахли кровью и жжёной травой. Ребёнок уснул в их объятиях; в какой-то момент его глаза закрылись, слипшиеся ресницы затрепетали, а потом замерли, и его тело обмякло, стало таким тяжёлым. Аня какое-то время перебирала его кудри, пропуская их между пальцев и любуясь тем, как слабые, рассеянные солнечные лучи всё равно подсвечивают их медный блеск. Ей так много хотелось… нет, впрочем. Нет. Дело было даже не в её желании — она обязана была спросить. Она должна заставить Нику объясниться, начать разговор, сделать хоть что-нибудь!.. и не могла. Было что-то в её лице, озлобленном и заплаканном; было в спутанных грязных волосах, в солёной белизне под ресницами, в красных пятнах на коже… оно было в руках, которыми она хваталась за ребёнка так, будто это единственный её шанс на… что-то. Чем бы оно ни было. Тьма в мире-за-гранью казалась отдельным существом, разумным… и злым. И Аня боялась, и разрывалась от жалости, и задыхалась, не зная, как справиться со своим долгом, как быть правильной, и жалела себя, и плакала о себе, о другом — маленьком и слабом, и мёртвом совсем… нет, нет! Просто спящем. Чувство, которое она ощущала, было чем-то похоже на тот день, когда она пришла в пустой зал для праздников; там должны были собраться все ведьмы округи, должна была наконец-то вернуться мама, в последние месяцы ночевавшая где-то далеко от дома. И Аня так ждала этого праздника, и специально для него сшила себе нарядную цветочную юбку из двух старых занавесок — но, придя, лишь до рассвета сидела одна, подогнув колени и боясь закрыть глаза. И тени бродили по стенам, и Зов угнездился в ней. И мама не вернулась. Никто не вернулся за ней. Была только кипящая тьма. Это было так похоже; и дикий страх за другого и за себя, волнение, едва позволявшее усидеть на месте, смешивались внутри неё с тёплом Зова, напевающего ей мягко и нежно о новом Ковене. Это было… так странно. И Аня просто боялась поднять на Нику глаза. — Даже не спросишь? — насмешливо вскинулась та. — Не раньше, чем ты прекратишь, — Аня нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Всё это. Слизь и… эти твои перья. У нас ведь не должно быть линьки. Ника на это странно хмыкнула; кожей чувствовался её пристальный и злой взгляд, тяжёлый и острый, похожий на охотничий нож. — Линька, да? — Тебе скоро станет плохо, — Аня покачала головой. — В лёгких кровь будет. Хватит на сегодня, пожалуйста, Ника. И она сама нырнула в мир-за-изнанкой, и развела в нём руками, призывая оглянуться и рассмотреть цветную яркость вокруг, солнечную и залитую чёрной гнилой смолой; и крылья трепетали за её спиной, и пальцы сплелись с чужими, сажистыми и когтистыми. Аня держала её за руки и просила — посмотри, что ты делаешь. Расскажи, что ты такое, откуда в тебе тьма, что душит и стелется по земле. Но Ника не ответила. Ника закричала пронзительно и громко, отскакивая назад. — Сука не смей нахуй трогать! — Аня тут же подхватила мальчика и прижала его к своей груди; он заворочался, задышал иначе, но его ресницы не трепетали, и он не просыпался, как будто его сон был навеян магией. — Что с вами двумя сделали?.. — отчаяние, охватившее Нику, было заметно, наверное, даже человеку, магии не имеющему. Напряжение звенело в воздухе. Казалось, чуть тронешь — и прозрачность осыпется тысячами и тысячами осколков. — Ублюдок он, — просто отозвалась Ника, ничего больше не поясняя. Только смотрела широко раскрытыми глазами и поджимала дрожащие, посиневшие губы. Она часто сглатывала, и Аня была почти уверена, что во рту у неё уже давно закрепился привкус металла. — Давай, Олеш, вставай. Её голос смягчился. Бушующая темнота скользнула по канатам мальчика, осторожно и нежно огладили чехол сажистые пальцы, и одним простым жестом, в котором Аня отчётливо могла видеть выверенность, Ника вытащила из его разума сразу и сон, и ужас. Искушение заглянуть в чужую голову на одно короткое мгновение стало невыносимо сильным. Но Аня остановила себя. Мама не просто так придумывала правила; она учила выживать. Ресницы мальчика — Олег, Олеша, Оленька, милый, смышлёный, сам выучивший буквы, а потом вдруг поглупевший и погрустневший враз — тут же затрепетали; мысленно Аня отметила, что сон действительно был навязанным. Наверное, сегодня нельзя отпускать Нику одну. После такого всплеска ей должно стать хуже, неважно, сколько в ней нечеловеческого. Может, она будет даже не в состоянии подняться на ноги, когда расплата за колдовство опустится на её плечи. — Пойдём. Мы тебя до дома не проводим — мне нельзя, помнишь? — заворковала Ника, мальчик закивал в ответ. Ане странно было знать, что эта вороватая оборванка, которой бы стоило вымыть рот с мылом, способна так над кем-то ворковать. Действительно похожа на мальчика, порывистая и грубая… она просто не могла себя так вести, как будто по-матерински. Но вела. Аня сжала руку на плече Олеши; искушение вложиться в его искусственное спокойствие было страшным и уже ожидаемым. Ане хотелось впиться в свои руки ногтями и зубами, чтобы прервать его. Но вместо этого она аккуратно утёрла слёзы мальчика своим платком и покорно двинулась за ним, не решаясь перевести взгляда на идущую рядом Нику. Только слушала её тихие шаги и то, как она тяжело и слишком уж ровно дышит. Они шли между плетёных заборов, и слева от себя Аня различала попытки подавить надрывный кашель; и Олеша испуганно на них оглядывался, и каждый раз Аня отчего-то его одёргивала, уговаривала не обращать внимания. Перед глазами у неё стояло лицо Ники, испуганное и всё перемазанное краснотой, как в их первую встречу. И на синих губах тоже была кровь, она текла из уголков, капала на землю, она сворачивалась в сгустки, как у больных чахоткой, и выходила так наружу, гнилостная, плотная и чёрная, и так похожая на нечеловеческую сажистую тьму, из которой состояла Ника. — Иди домой, — прошептала Аня, обнимая Олешу и вкладывая ему в руку платок; мальчик всё равно утирал покрасневшие глаза ладонью, но дышал ровно, без всхлипов. — Возвращайся. Мы тебе обязательно поможем, ладно? — И мы больше не будем так учиться? — Не будете, — Аня мягко улыбнулась, чувствуя, как Зов в её груди растекается лихорадочным жаром. Как при болезни. — Обещаю. Как будто Ника была болезнью. Маленькая, бледненькая чума с перемазанным кровью острым лицом. — Это хорошо, — Олеша улыбнулся; все канаты его были в черноте. Аня не знала, защита это или угроза, но Зов пел ей о новом Ковене. Ковене, в котором она не будет одна. — Я вам верю! И он махал им вслед, когда Ника, сплюнув на землю — Аня разглядела в плевке красноту — схватила её за край юбки и потянула в лес. Она, как Аня поняла, старалась не высовываться на людные улицы. Это было разумно — местные были смуглые, черноволосые или рыжеватые, усыпанные веснушками, как сама Аня. Северянская внешность Ники привлекала внимание; а этого допускать нельзя, если тебе так нравится промышлять воровством. Если ты маленькая ведьма, за спиной у которой никого могущественнее нет. У Ники не было. Она пришла, первопоколенческая, и жила без Ковена, который мог бы вступиться за неё и дать ей крышу над головой. — Так с чем ты ждёшь помощи? — Ника на это только дёрнулась; выражения её лица Аня не увидела — отвела взгляд и принялась со всем усердием рассматривать землю под ногами. Грязь, слякоть — недавно был дождь; трава, которая отчего-то кажется пожухлой, уставшей, хотя, стоит чуть присмотреться к отдельной травинке — и оказывается, что с ней всё хорошо. Так страшно только. И одна смола вокруг. — Не здесь, — холодным голосом отозвалась Ника, отпуская край юбки; она звучало безжизненно и измотанно, в её движениях Аня видела что-то рваное, непривычное. Не то, чтобы она хорошо знала, как Ника двигается… но они уже не единожды виделись. Ника была другой. — В мире-за-изнанкой ты… теряешь форму, — Аня послушно двинулась вглубь леса; тут ещё было безопасно, звери сюда редко заходили — поэтому охотники пропадали неделями там, в самой глуши, где под деревьями уже нет света. Только сырые тени. — Исходишь чёрным и… — Я знаю. Слова упали между ними тяжело и гадко. Аня прикусила щёку изнутри; привычно чуть закатала рукав раньше, чем поняла, что делает. Но Ника всё равно шла впереди и не оглядывалась, и поэтому Аня всё же скользнула ногтями по зудящим ожогам. Они все были покрыты жёсткой корочкой, которую она постоянно сдирала, снова и снова, даже не всегда это замечая. — Ты сама нанесла их, не так ли? — Ника не обернулась; спросила так, как спрашиваю о чём-то простом, о чём-то бытовом, наверное. И её сажистые пальцы щёлкнули Аню по носу, и так странно было смотреть в её глаза, огромные и безжизненные, когда вокруг — только тьма, заслоняющая собой лес и небо, бурлящая и текущая, и не человеческая вовсе, о чём Аня, наверное, никогда не сможет сказать. Что-то большее, чем просто оборванка в грязной мужской рубахе. Что-то несчастнее. — Откровение за откровение, может быть? Так будет честно. — Ты так хочешь знать? — Ника ухмыльнулась голосом; Аня видела её спину и одновременно — огромные потухшие глаза в черноте. И внутри бился живящим тёплом Зов. Аня подумала — ей совсем не хочется. Ни капли. Счастье не оставляет после себя металлический отсвет и чёрную слизь. — Я глава Ковена, — Ника хохотнула. Уши горели. — Я… обязана знать. — Так иди и смотри! И на запястьях чужие руки, и память не прячется под пеленой. Иди и смотри. Иди и возьми — так просто, так небрежно и скоро, так по-удивительному открыто и доверчиво, что просто невозможно поверить, будто это она, Ника, делает. И мужские грубые пальцы скользят под юбку, по бёдрам, и поднимаются всё выше и выше, и простынь красная, и пахнет так ужасно знакомо, так грязно и мерзко, и глаза горят, и непонятно, от слёз или от ненависти, и… И Аня улыбается так мягко, как может, хотя не уверена ни капли в своём дрожащем теле. — Я не смотрю в чужую память, — она сжимает ладони Ники в своих. — Расскажи мне, пожалуйста. Сама расскажи. — Он с ними, как со шлюхами, — шепчет девочка, вся бескровная, с красными губами. От пены. Аня сначала тянется за платком, но почти сразу вспоминает и вытирает её рот рукавом без капли брезгливости и сама этому удивляется. Зов баюкает её, довольный и тёплый. — С кучей детей, а никто не видит, потому что… потому что… Она запинается, но не плачет. Голос её ровный и чёткий. И сбивается вскоре на хрипы. Кровь собирается в лёгких и пробивается наружу, и Аня знает, как это больно — опускаться на колени посреди леса и открывать рот широко, так, что потом болит челюсть. Кровь кажется чёрной. Ника кажется кем-то больше, чем… — Просто вещь, блять. Тычется и, сука, держит, даже если решишь расцарапать ему лицо, — цедит она зло и заходится в новом приступе. Аня садится на колени у чёрной крови; пачкает юбку грязью и рукав — пеной с чужих губ. Она нежно гладит Нику по спине, и мышцы напрягаются под пальцами, и вся она содрогается от жуткого кашля. Кровь капает изо рта. Так много… сгустки выходят из горла. — Нам надо домой, — воркует Аня. — Там есть травы… это может помочь. Пойдёшь со мной? Пожалуйста. — Ты понимаешь, что видела?.. — хрипит Ника, рывком пытаясь подняться и снова утирая с губ красное. Оно только больше размазывается по болезненно-белой коже, покрытой испариной. Аня качает головой. — Пойдём. Хорошо?