One Day the Only Butterflies Left Will Be in Your Chest as You March Towards Your Death

      Они справлялись с расставанием каждый по-своему: Оливер изливал желчь в песнях, Сэм же, напротив, вычищал все упоминания, тщетно пытаясь разорвать связь Architects с другой, хоть и более популярной, британской группой. Со временем удалось убедить всех, и даже себя, что так было всегда. Даже почти удалось поверить в то, что ему правда похуй на Сайкса. В концепцию «похуй» немного не вписывалось, с каким маниакальным упорством он, в некоторых случаях, просматривал все старые фотографии и интервью, но, в конечном счёте, сумел закрыть глаза и на это. Блондин вообще стал мастером в избирательном закрытии глаз, или же, что более вероятно, был им всегда. Не выходило только отчего-то разучиться читать между строк. И когда Али, послушав «POST HUMAN: SURVIVAL HORROR», во всю обсуждал неожиданные коллаборации и отсылки к творчеству, кто бы предположил, когда-то обожаемых Оливером, Linkin Park, Картер не мог убрать совершенно неуместное выражение скуки с лица. Ему ни о чём не хотелось знать, но, различив среди прочего мусора лишь предложение о завершающей, разумеется, лирической композиции, записанной при участии Эми Ли, парень сразу же схватился за кружку с остывшим чаем, сделав слишком резкий глоток, и попытался не поперхнуться, дабы не выдать свои излишние, весьма нездоровые, эмоции Дину. От этого, определённо, никому не станет лучше. На самом деле, Сэму казалось, будто бы все видят, как в такие моменты внешняя, достаточно крепкая, оболочка отрицания рушится, обличая глупого и наивного идиота, по крупицам собирающего скрытые сообщения в крайне банальных и бесполезных песнях. Ему тоже было тошно при мысли об этой привычке. Либо, он единственный знал, что Оливеру безумно нравилось напоминать о себе, разрушая идеальный мир Сэма, у которого все эти годы никогда не возникало желание написать об их «несчастной» любви. Не после того, что было. Жалкие, жалкие попытки, ведь, в данной ситуации, Сайксу действительно удалось превзойти самого себя. Блондин забивается в угол огромной кровати и в пятый раз переслушивает одни и те же предложения, выкручивая звук на максимум, боясь пропустить хоть слово. Однако пропускать нечего. Это его собственный текст. Под конец очередной фразы в лёгких заканчивается задержанный ранее воздух, и он пытается сделать глубокий вдох, словно выныривая из-под воды. Слишком громко, слишком грубо, и сердце вновь сковывает, кажется, ещё сильнее, чем десять минут назад. Во всех смыслах невыносимо. Невозможно забыть, как ты когда-то оставил первые куплеты, написанные на вырванных тетрадных листах, в том самом блокноте Оливера, который раньше и не искал. Доставал книгу и уронил, а тот прямо посередине. Взгляд зацепился, и просто убрать — выше сил любого, не то, что Картера. На каждой странице — он. Даты, даты, даты, время, места (кухня, парк, паб через дорогу, дурацкая скамейка у озера, туровый автобус, гримёрка после выступления), цитаты: Сэм улыбнулся, Сэм засмеялся, Сэм рассказал про сестру, Сэм поцеловал прямо на улице, сказал, что любит, не смогу без него, уток кормили, заблудились в лесу, ночевали прямо там на одной куртке, говорил, что не уйдёт, верю больше, чем себе, никогда опять — разброс слов и чувств, хаотичные заметки, буквы пляшут, предложения обрываются. Сердце тогда практически остановилось. И этот же блокнот он увидел в самый последний день. Вот только вложил туда не любовь, а остатки своей растоптанной души. Ты был мёртв для мира, теперь я мёртв для тебя.

***

      Оливер пришёл к нему в третьем часу ночи и долго стоял на крыльце, до упора вжимая кнопку звонка, пока за дверью не послышались тяжёлые шаги. Сегодня Bring Ме The Horizon, вроде как, не выступали в Брайтоне, тем не менее парень, вместе с увесистой дорожной сумкой, почему-то был здесь. Вглядываясь в темноту улицы через небольшой проём, Сэм как-то неправильно обречённо вздыхает, а потом всё же пропускает ночного гостя в дом. На стене в гостиной работает плазма, но надоедливый звук заранее выключен. Там рассказывают что-то про исследование космического пространства и выращивание картошки на Марсе. Шатен читает строчку с информацией в нижнем углу экрана и отворачивается. Картер закрывает дверь на замок, смотрит в глазок и проходит на кухню, где с окна тянет ночным августовским воздухом. Прохладно. Лето снова заканчивается. Он оглядывает Оливер с ног до головы в какой раз, будто с каждой секундой в нём что-то меняется. Нет. Такой же, как и пару месяцев назад. Как и полгода. Как год. Как два. Как два с половиной года назад. Сэм не знает, что было раньше, потому что они знакомы именно два с половиной года, но ему кажется, что и три года назад всё было точно так же. Сайкс выглядит жалко. Спутанные волосы, чёрная растянутая толстовка, красные глаза с ярко-фиолетовыми синяками под ними. Он закидывается чем только может, а это не добавляет общему виду какой-либо элегантности и шарма. Больной, побитый, сломанный. Несмотря на всё это, прежде, и даже сейчас, под слоем безысходности, Сэм видел в нём что-то прекрасное. Где-то за барьером наркозависимости Оливер был красивым. Ему, по крайней мере, всегда так казалось. — Зачем ты приехал? — Извиниться, Сэм, я знаю, что ты злишься, но мне очень жаль, — Оливер, снова обдолбанный, падает на колени и проползает до него ещё около пяти метров, пока блондин непроизвольно хмурится. Для кого этот цирк? Хочется попросить Сайкса встать и уйти устраивать свои представления в другом месте, однако рот с трудом открывается даже для неопределённого мычания. — Прости меня, блять, ты же знаешь, я не хорош в этом. Оливер вообще ни в чём не хорош, если уж на чистоту. Даже просто существуя, он конкретно так проёбывается, а Сэм проёбывается вместе с ним. Проебался, как только начал эти отношения. Когда влюбился в его зелёные глаза. Как я позволил тебе вонзить клыки так глубоко? Сайкс облизывается и опускает свои холодные руки на его бёдра так, что блондин вздрагивает. Снимает домашние штаны, приближается, лижет головку члена шершавым растрескавшимся языком с белёсым налётом, проходится по отверстию уретры, оглаживает уздечку. Потом целует кожу на бледном бедре Сэма, и его член скользит по щеке, мажет смазкой, оставляя поблёскивающие влажные следы. Картер не должен, но он упирается затылком о стену и позволяет Оливеру делать то, что он делает, не контролируя ничего. Шатен касается обветренными раскрасневшимися губами головки, приоткрывает рот, скользя по возбуждённому члену ниже, насаживаясь на него. И Сэм сдавленно стонет, выдавая себя. Это невозможно сдерживать, хоть он и прекрасно знает, что вновь совершает ошибку. Оливер просовывает одну из рук между его ног и касается яичек. Осторожно сжимает, поглаживает самыми кончиками пальцев, проводит по мошонке. Через три минуты Сэм близок к разрядке, но он не пытается продержаться дольше — только не с парнем, чьи движения становятся быстрее, и остаётся лишь ощутимо толкнуться вперёд пару раз, чтобы кончить ему в рот. Сайкс глотает и практически сразу вырубается на холодном полу. По телевизору рассказывают что-то про жизнь африканских львов в заповедниках ЮАР, а Картер тащит похудевшее тело Оливера на диван, снимает с него грязную одежду, разглаживает морщины на лбу, укрывает пледом. Да, это грёбаное отчаяние, душащее изнутри. Оно скребётся своими острыми когтями, оставляя глубокие рваные раны, сохраняя лишь боль и злость. Он любит, слишком сильно, но больше не может так жить, поэтому и собирается позвонить Тому утром. Оливер пробудет в полном отрубе ещё долго, а затем, разумеется, не сможет далеко уйти, не в нынешнем состоянии. Его грохнут или изнасилуют в первом же притоне. Да и сам он, по правде говоря, будет не против подставить свою тощую задницу какому-нибудь уёбку за новую бесплатную порцию, за возможность опробовать хоть чуть-чуть. И всем будет наплевать. Сэму тоже, наверное, должно быть наплевать. Парень поднимается с пола, выключает мерцающий ящик, гасит свет, оставляя Оливера отсыпаться, возвращается, чтобы повторно проверить его пульс, и после уходит на кухню, где ещё несколько часов пьёт неразбавленный чёрный кофе и пишет, пишет, пишет. Это будет чем-то действительно стоящим. Прямо сейчас ему хочется разбить собственное сердце на тысячу мелких осколков, чтобы больше никогда ничего не чувствовать. Закинуться горстью тех же таблеток, которые постоянно принимает шатен, уступая дорогу лишь пустоте. Сэму не нравится быть. Призрак в твоём доме. Мне нечего терять.       Оливер находит смятые листы в глубине своего блокнота только спустя месяц. Ему абсолютно всё равно, но солёные слёзы сами бегут по впалым щекам. Однажды бабочки останутся лишь в твоей груди, Когда ты будешь встречать свой последний вздох. Скажи, какого будет не чувствовать моих объятий? У Оливера истерика. Он задёргивает шторы и швыряет на пол лежащее на тумбочке зеркало, разбивая стекло на сотню осколков. Совсем недавно там был кокаин. Именно так разбивается его, нет, их сердце. В пустых стекляшках отражается потолок, окно, люстра, цветы на полу, фотография Сэма, аккуратно вложенная в тёмно-синюю обложку. Блондин улыбается. Дыра, что я сделал в твоей груди, слишком большая, чтобы не замечать. В этот момент у шатена возникает непреодолимое желание взять самый крупный поблёскивающий фрагмент и провести им по своей руке, нарочно задевая вену. Прекратить весь этот кошмар. На шум прибегает Том, которого здесь в принципе не должно быть. Он же вызывает скорую, моментально придя к выводу, что у брата случился неминуемый нервный срыв, без сомнения, на фоне бесконтрольного употребления всевозможных веществ. Конечно. Всё так. Правда, как не иронично, у настоящей причины этого состояние удивительно конкретное имя. Я думал, что у нас есть будущее, но, на самом деле, не было ни единого шанса.

***

      Сэм делает ещё одно резкое движение и полностью садится на кровать, закрывая глаза. Ты знаешь, что я не могу дышать без тебя. Он пытается скрыть абсолютно глупую улыбку, параллельно вытирая руками опухшее лицо, потому что слышит главное, слышит. И прекрасно понимает. Оливер наконец-то неправ, у Сэма получается делать это в одиночку, получается жить без него. Получается говорить «похуй», не думая о лжи самому себе. Блондин всё ещё помнит, каким убитым чувствовал себя тогда. После всего. Каждый день непременно был хуже предыдущего, и ребята всё время обеспокоенно переглядывались, предлагая прервать тур, но он упрямо выходил на сцену, а потом забивался на заднее сиденье турового автобуса, укрывался мерчем и замирал так до следующего города, прячась от пристального взгляда Тома. Скорее всего, он искренне ненавидел Сайкса именно из-за этого. Когда же всё-таки удавалось заснуть, Сэму снился полностью обдолбанный шатен, отсасывающий ему на коленях в продолговатой кухне. Простое действие, которое тот, безусловно, отточил до совершенства, выбивая очередные дозы со скидкой у барыг. Для Сайкса это не было чем-то таким. Особенным. Временами, конечно, становилось и хуже. Например, дни, когда Картер, выпив бутылку-другую терпкого виски, видел сны, в которых Оливер добровольно заканчивал собственную жизнь. Его охладевший труп раскачивался из стороны в сторону под потолком просторной спальни, а после сваливался на пол с характерным глухим звуком. Тогда, просыпаясь от леденящего страха, блондин неосознанно молил о помощи и больно ударялся о твёрдую поверхность верхнего места головой, привлекая к себе ненужное внимание. Это был бесконечный и, к тому же, замкнутый круг. Закат их любви. Картер судорожно сглатывает, находясь ближе всего к тому, чтобы сорваться и позвонить: то ли поблагодарить, то ли послать нахуй. Прошло столько лет, а Оливер всё ещё пытается ему что-то доказать. Получить прощение. Вот только Сэм уже давно простил, смирился, хоть и не смог забыть. Слишком поздно, любимый. Так было всегда. Любовь больше не витает в воздухе.