Похорони моё совершенное прошлое и подари мне несовершенное будущее

Безоблачная ночь накрыла чёрным одеялом город, звёзды мерцали тысячами светлячков. Смоллетт вертелся на диване, плед был скинут на пол. Во сне всплывали картины ненавистного прошлого. Поле боя, кажется, какая-то многоэтажка, точно не видно. Во рту привкус крови, лёгкие заполнены дымом, глаза щиплет горячий ветер жаркой безмолвной пустыни голых стен. Руки, до боли в пальцах, сжимают автомат. Напряжение, сковавшее его тело, никак не отступает. Кажется вот вот из-за угла выйдет враг и убьёт его, а тот и моргнуть не успеет. Плавящий жар тела сжёг последние остатки разума. Крики раненых и нескончаемый град пуль больно бьют по ушам. Последние нервные клетки умирают с каждым выстрелом. Они никогда не возродятся за тот короткий срок затишья. Ждать нечего, радости не будет. Она давно перестала посещать его после каждой победы. Она погребена под тяжелыми воспоминаниями изуродованных тел с опустевшим взглядом. Ни он, ни кто другой, не будет спать по ночам от них. Будет задыхаться, как под тоннами песка и обломков пару дней назад, будет стонать от пожара в висках и вспоминать сирену воздушной тревоги, проснувшуюся не в свой срок. Этот звук прибывший прямиком из ада. С каждым разом душа тонет в кровавой реке безумия. Она пустеет, гниёт. Гниёт всё больше, от страха. Страха неизвестности, каждый раз, когда пуля свистит мимо, и разносит голову товарища. Это невыносимо, постоянно бояться, не знать, когда пуля миновала тебя, а когда ты ранен. Это до того нестерпимо, что хочется закричать: «Убейте же меня наконец!». Мир становится серым, злым, раздражительным. Жизнь не имеет смысла, потому что ты знаешь, что она скрывает под своими солнечными картинками. Чтобы выжить, нужно закрыть чувствам путь к голове и сердцу. Остыть, не выворачиваться наизнанку каждый раз при виде сожженных, расчленённых и выпотрошенных тел, когда-то знакомых людей. Быть солдатом — ноша непосильная для человека. Наконец тело подчиняется. Он приходит в себя, и видит что остался совсем один. Все мертвы. Пока не чувствует ужасную боль в затылке. И тут он проснулся. Резко сел уставившись в одну точку. Тяжёлое частое дыхание никак не утихомирится. Он резко встал, схватил куртку и направился к выходу.

***

Джим проснулся в туалет, но когда он вернулся, то заметил что Александра нет. Хокинсу от чего то стало неуютно, и он обыскал весь дом, но его нигде не было. Последним вариантом, оставался самый неправдоподобный для мальчика. Он пошёл в прихожую и попробовал открыть дверь, та поддалась. Странно, мистер Дэвид запирал её на ночь. Неужели Александр ушёл посередине ночи на улицу? Выйдя на лестничную площадку, он увидел что на ступеньках на верхний этаж, сидит тот, кого он искал. Рядом стояли три бутылки пива, четвёртая была у него в руках. Заметив мальчика, он посмотрел на него таким взглядом, от которого у Хокинса похолодела кровь. — Убирайся, маленький паршивец! Джим вздрогнул, но не ушёл. — Но, Алекс… — Что Алекс? Что ты ко мне пристал?! Что ты смотришь?! От тебя одни проблемы! Лучше бы ты сдох вместе со своей роднёй! Джим замер, по щекам солёными горячими ручейками потекли слёзы. Он убежал в дом громко хлопнув дверью. Смоллетт громко ругнулся и прижался губами к бутылке. Оторвался от неё только тогда, когда почувствовал как из глаз выбежала влага. Тут дверь квартиры отворилась, и вышел Дэвид, разбуженный и растрёпанный. Расстроенно смотрел на него, где-то читалась жалость. Смоллетт её ненавидел. Он кинул яростный взгляд на друга. — Ну и чего уставился? Давай, смейся! Что же ты молчишь?! Скажи что-нибудь больное, как все! Смейся над бешеной собакой, которую давно пора застрелить! Вы все меня ненавидите, считаете сумасшедшим! Дэвид спокойно подошёл к нему, не меняясь в лице. Александра это пугало, он негодовал, и кричал уже с отчаянием, пока из глаз текли слёзы. Он и в правду был похож на умалишённого. Ливси опустился на колени ступенькой ниже, и обнял его. Смоллетт оторопел. — Я понимаю тебя, понимаю твою боль. После этих слов наёмник не выдержал. Александр уткнулся в плечо друга и разрыдался, в голос, не стесняясь. Дэвиду тоже было больно, служба и для него прошла не без следа. Ему приходилось слышать бешеные крики тех, кто не хотел лишаться ног или рук. Он видел голую плоть человека во всём её величии. Особенно тяжко было пытаться успокоить тех, кто был обречён. Но Алекс ходил в самоё пекло, убивал и умирал. Подхватывал жуткие болезни, из-за чудовищных условий и ран. Вся эта боль сводила с ума. Самоё суровое наказание для хирурга, это лечить близких людей, ещё хуже терять их на руках. Однажды Александра принесли с ужасным ранением, требовалась операция. Ливси отказался проводить её, не мог доверить жизнь друга своим дрожащим рукам. Операцию проводили срочно, без анестезии и даже обезболивающего. Наркоз был бы для него роковым, а обезболивающего просто не было. Оно было самым востребованным, а путь поставным машинам был отрезан врагами. Ливси остался рядом, и видел как друг в последней надежде, на грани сознания, сквозь рыдания и смех протягивает руку и молит о помощи. А Дэвид стоял не в силах пошевелиться, и ничем не мог помочь. Даже подойти и утешить не был в силах, тело совершенно не слушалось. Ему оставалось только с ужасом наблюдать за страданиями лучшего друга. Тогда-то у Александра и двинуло. Он долго не мог встать на ноги, Ливси и вовсе удивлялся как он не скончался от болевого шока. До сих пор на верхней части живота, красуется длинный шов, всё ещё напоминающий своему хозяину тот ад. Но прежним Алексом он уже никогда не стал бы. Это была последняя капля. Из весёлого, где-то даже наивного смельчака, он превратился в загнанного страданиями зверя, который доверяет только себе и показывает клыки при любом дискомфорте. Он потерял всех друзей, его уже никто не любил. И только Дэвид остался рядом, но и ему суждено было недолго быть с ним. Проблемы Смоллетта не прошли даже по возвращению домой. Нестабильная, агрессивная психика убийцы, не выдержала. В итоге он чуть не застрелил единственных близких, сестру и младшего брата. Александра осудили и лишили права приближаться к семье. Вернувшись на волю он стал преступником, на его совести погибло много жизней. В конце концов и Ливси отвернулся от него, закрыв перед ним дверь, велел не возвращаться. И теперь он снова был тут, даже не отомстил. Доктор не сдержал порыва и стал гладить его по макушке, молчаливо успокаивая. И Алекс почувствовал облегчение, с каждым всхлипом боль утихала, и реветь хотелось всё меньше. Наконец он успокоился, громко дыша в футболку друга. Стало и в правду легче, много лет лежавшая на его душе тяжесть, стала ощущаться невесомей. Он расслаблено закрыл глаза, поступить как нибудь по другому не хватило сил. — Ты должен извиниться перед Джимом. Поговори с ним, — мягко обратился к нему врач. Смоллетт резко отстранился, лицо заметно помрачнело, он смотрел вперёд, что-то обдумывая. Ещё долго не решался на что-то. Потом, громко выдохнув поднялся. Дэвид не поспешил за ним. Джим закрылся в туалете, но дверь была не заперта. С глубокого детства его пугали что замок может сломаться и он останется там навсегда, чтобы ребёнок никогда не запирался. Так Джим и делал, даже так сильно обидевшись, он не запер дверь. Он сидел под раковиной, плача в колени. Смоллетт подхватил его подмышки и усадил на бортик ванной. Хокинс нагнулся и спрятал лицо в ладошках, не желая показываться. — Ей, ты прости, — он осторожно положил руку на спину ребёнка. — Я вспылил… немного. Не обращай внимания. — Нет, — всхлипнул Джим — ты прав. Я виноват, от… от меня одни проблемы. Я вам всем мешаю. Вдруг Джим почувствовал как его повернули к себе и оторвали руки от лица заставив смотреть на себя. — Нет, Джим, ты ошибаешься. Я был не прав, в своих бедах я виноват сам, — твёрдо сказал Александр, но следующие слова прозвучали не такими уверенными. — Прости меня, если сможешь. Джим ошарашенно уставился на него. Неожиданно он прижался к наёмнику и обвил руками торс мужчины. Смоллетт сдавленно выдохнул, удивлённо глядя на ребёнка. Рука как-то сама зарылась в пушистые волосы. Гордость велела прекратить всё это, но так приятно было. Александр понял что кажется начинает привязываться к мальчишке. Хотя, это началось ещё раньше, иначе он бы не рисковал жизнью чтобы оставить в живых Хокинса. Под удивлённый возглас мальчика он поднял его на руки и понёс. — А теперь спать. Перед тем как его уложили Джим спросил, совсем по детски: — Что с тобой случилось? Почему ты сидел на лестнице? Кто-то тебя обидел? — Не беспокойся Джимми, со мной такое часто бывает. На кухне был Дэвид, складывал бутылки на стол. — Хорошо что вовремя затащил вас, соседи сверху уже завозились, — улыбнулся он. В ответ, Александр рассмеялся, наверное первый раз, искренне, без сарказма, за долгое время.