Ангельски или чертовски прекрасные чувства

      На небе в ту ночь не горело звезд. Они будто бы тоже устали за время тяжелой рабочей недели и решили уйти на покой, чуть поблекнуть. Лишь одна из них, будто бы самая усердная, составляла компанию тем несчастным, кто в этот теплый пятничный вечер остался один.       Выдохнув кольца горького дыма, Азирафаэль с какой-то легкой грустью пытался разглядеть что-то далекое там, наверху, чуть выше облаков. Смотрел, но совершенно не видел того золотистого сияния, что в обычные ночи обвивало некоторые созвездия. Быть может, потому что сегодня и созвездий будто бы и не было?       Теплые руки обвились вокруг его талии, а спины коснулось что-то мягкое. Кроули дышал, выпуская пар изо рта, и мягко, будто бы ненастойчиво утягивая его обратно в плен тепла и уюта небольшой квартиры, пытаясь сокрыть от всех тяжелых мыслей, не дать снова уйти глубоко в себя. Не сильно шлепнув по рукам, чьи объятия уже больше стали напоминать змеиные кольца, Азирафаэль настойчиво положил ладони на перила балкона. Ему нужно было еще немного времени.       Не разжав объятий, Кроули перестал тянуть его, а лишь встал позади и положил подбородок на голову ангела. Взглянул на небо, и, увидев там лишь одну звезду, тихо выдохнул: — Что случилось?       Не отрывая взгляда от неба, Азирафаэль тихо прошептал: — Сегодня я ее не чувствовал. — Такое случается, правда же? Она просто решила отдохнуть.       Азирафаэль хмыкнул и повел плечами. В душе сейчас было пусто и будто бы слишком сухо: — Но теперь я не могу спросить, решила она отдохнуть от всех или же лишь от меня.       Со дня наслужившегося Армагеддона прошла пара недель, и, честно говоря, Азирафаэль, видимо, был слишком горделив в своем спокойствии. Нет, в конце концов, раз она не скинула его с небес в первые пару дней, сразу же после всех событий, значит, он все сделал правильно? Значит, он молодец, хороший ангел, можно, значит, выдохнуть и продолжать жить так, как и все время на земле…? — А как часто она…?       Быть может, да. А может быть, у них с Кроули появится еще одна тема для бесед: — Раз в пару лет, обычно. По срокам похоже, но ты понимаешь, а вдруг… — Азирафаэль замолкает, не в силах сказать еще хоть слово. Не то чтобы он так боялся падения. Скорее, это было бы просто крайне нежелательным событием. Да даже дело и не то чтобы в нежелательности. Проблема была лишь в лишении себя и Кроули даже мнимого ощущения безопасности. Они ведь все еще могли бы что-то придумать, с учетом наличия у них возможности относительно безопасно достать и святую воду, и адский огонь, но, даже если на секунду предположить, что Азирафаэль пал… Это могло бы стать проблематичным. — Хватит. Пойдем в дом, ангел. Не думай лишний раз. Не стоит. — Несмотря на свои слова, Кроули не двинулся с места. Знал, что, пока Азирафаэль сам не решит уйти, он ничего не сможет сделать. — Да. Конечно, иди, мой дорогой. Я скоро приду. — Аккуратно сняв с себя руки Кроули и потянувшись за полупустой пачкой сигарет, Азирафаэль снова бросил взгляд на темное небо. Ответь мне, пожалуйста, ответь. Скажи, что я больше не нужен, прогони, скажи хоть слово, но не молчи.       Несколько столетий назад, после пары бутылок вина, сменившихся одной пузатой джина, Кроули признался, что она так и не сказала ему «прощай». Не было ни громких слов о его грехе, не было угроз или даже жалости, что всегда полагалась побежденным. Ничего.       Вечная, лишь поначалу оглушающая, стеклянная тишина.       Никто из отвергнутых так и не смог сказать ни слова в свое оправдание. Они лишь хрипели, скребли когтями, лапами или другими склизкими конечностями сбитую о камни и землю грудь, пытаясь найти сердце, что еще только недавно заполошно билось в ней.       Азирафаэль машинально растер невидимую складку на пиджаке. Нет-нет. Пока рано. Сердце ровно билось, мягко отсчитывая время. Тук-тук. Тук-тук.       Его крылья лишь немного потемнели. После инквизиций и революций они темнели даже больше, так что волноваться не стоит, нет… Да и у Кроули они чуть посветлели, пусть он и пытается это скрыть. Но разве можно скрыть это в крыльях, что раньше были темнее ночи?       Но ничего, ничего, все еще поправимо, стоит лишь немного подождать. Вдохнув едкий дым последний раз, он, чуть прищелкнув, растворил сигарету в воздухе. Надо возвращаться. Из гостиной раздавались тихие щелчки. Присев рядом на краешек дивана, Азирафаэль мягко выпутал пульт из цепких пальцев, прерывая ход сменяющихся картинок. Актриса, что лепетала какие-то глупости, замолчала после одного мягкого взгляда: — Прекрати использовать чудеса. Они же видят. Кроули смотрел на него непривычно серьезно. Хмурился, напрягал лоб. Так хотелось стереть эту тревогу кончиками пальцев, мягко провести, перенять, забыть: — Ты все же их используешь.       Пуговица держится лишь на крайне упрямой нитке. Короткие ногти скоро расправятся с ней, старательно оттягивая в стороны. — Я – другое дело. Мне не ставили лимитов.       Мягко усмехнувшись, Азирафаэль отнял руки от несчастной пуговицы, притягивая гибкое тело к себе. Облокотившись о мягкую спинку, он лег, подложив под спину подушку: — И что с того? У меня их ведь и не было никогда. Лишь на бумаге.       Длинные ноги оплели его полностью. На грудь лег приятный, теплый вес, чуть надавливая, прислушиваясь к мерному стуку сердца: — А вдруг?       Вдыхая уже сладкий, терпкий аромат тлеющего дерева, Азирафаэль повел пальцем по спине, очерчивая защитный круг. Мягкое свечение, что перекачивало с плеч на лопатки, отдавало теплом в его ладони: — И это мы решим. Засыпай, мой дорогой.       Кроули, приподняв голову, раздраженно заглянул в голубые глаза: — Прекращай. Не растрачивай зазря.       И снова улегся в тепло. Азирафаэль, горько усмехнувшись, пропустил огненные вихри сквозь пальцы, чуть задерживаясь на концах. Наклонив голову, оставил поцелуй на макушке, запечатывая круг.       И закрыл уставшие глаза.