Ars amatoria

Ночная тишина гнала его вперед. Люди всегда обманчиво думали, что отзвуки леса, птичий гвалт, потревоженный шорох — это страшно. Вспугнутая стая, устремившаяся в небо, громко хлопающая крыльями, вой зверя за спиной… Нет, истинно жутко — это когда позади гробовая, торжественная тишина. И не слышно ни шага. И не понятно, насколько они близко. Он знал, что следом стелется погоня. И спасаться от нее приходилось вот так — первобытно, отбросив все привычки продвинутого века, оставив на обочине остывающую машину. Просто рвануть в глухой темный лес, как вспугнутое животное, слепо продирающееся сквозь колючие кустарники и спотыкающееся, подпрыгивающее на корягах. Не упасть. Только не упасть!.. Дыхание вырывалось с хрипом, сквозь испуганные мысли пробивалась бессильная насмешка: что, забросил спортзал еще год назад? хорошая была идея? Но жизнь уже довольно над ним посмеялась; Смерть же надменно скалила зубы. На поляну он выкатился кубарем, упал, едва успев руки выставить; почувствовал, как пульсирует подвернутая нога, но заставил себя подняться. Жажда жить подгоняла, не позволяла остановиться, но все же он предпочел осмотреться. Больно кололо в боку. Высокий пологий склон поднимался в человеческий рост, но едва ли он мог задержать тех, кто следовал за ним. Среди деревьев не мелькнуло ни огонька. Он загнанно обернулся, услышав странный шорох за спиной. Ночью все кажется пугающим, особенно — если за тобой охотятся демоны с адскими псами, беззвучно скользящими во тьме. Приглядевшись, выдохнул почти с облегчением; «Пацан какой-то», — пронеслось в голове короткой вспышкой, но тут же завертелось новое беспокойство: здесь, в лесу? с клинком в руках — меч небрежно устроил на коленях, сидел на поваленном дереве? Безумие… Но ни рогов, ни клыков рассмотреть не удалось… — Эй, ты здесь, чтобы мне помочь? — в отчаянии воскликнул беглец. — Помо-очь? — голос оказался женским, звонким. Она поднялась, небрежно поправила темно-красную косуху, повертела мечом, как будто разминая руку. — Что ж, пожалуй, что так… — вдруг осклабилась, шагнула ближе. Пахло кровью. — Должно быть, я добрая душа, что спасет тебя от Ада, так ты подумал? — Ты… кто ты такая? — испуганно отшатнулся он. Не похожа на демонов — у них перекошенные рожи, загнутые рога. Нет, куда страшнее. — Да я тут так, — она непринужденно пожала плечами. Вновь раздался тихий шелест; пала тень от развернутых крыльев. — Всего лишь Хозяин Дикой охоты. Он шарахнулся назад, опять споткнулся, повалился на спину. Нога все еще болела. Задрав голову в отчаянии, он увидел, как над ним медленно появляются демоны. Выступают из тени, словно отламываются от нее. У их ног вились нетерпеливые голодные псы, посверкивающие глазами, где-то рядом слышался визг адских лошадей. Женщина подняла голову, улыбаясь — хищно, пронзительно. — Скажи, герр Людвиг, чем ты думал, когда укрывал мою добычу? — пророкотала она, обратившись к замершему беглецу. Он знал, что деваться некуда, что поляну окружили. Слышал только грохот своего сердца — и резкий голос говорившей с ним. — Наверное, ты представлял, как славно будет оказаться на ее месте, а? — хохотнула она, опустила меч, поддевая Людвига за подбородок, вынуждая испуганно вскинуть голову, чтобы лезвие не вспороло кожу. Это был хороший меч. Острый. Наверняка бывавший в бою множество раз, но хозяин о нем все равно заботился… Хозяин. Людвиг хотел сказать что-то, но лишь испуганно захрипел. Слово оглушало, пробуждало что-то дикое, испуганное, готовое умолять и скрести по земле, лишь бы ему оставили жизнь. Заглянув в глаза ей, увидев красные искры на радужке, Людвиг понял, насколько желание это глупо и опрометчиво. Ему, напротив, стоило умолять о бездушном черном забвении, чтобы никогда не знать, на что способны изощренные адские палачи… — Что, даже не будешь упрашивать меня? Кричать? О, я люблю ваши угрозы, жалкие огрызки людей! — подначивала она, распаляясь, нетерпеливо трепеща крыльями. — Вы думаете, что на свои деньги можете купить весь ебаный мир, но у меня другое, мать его, измерение. То, где есть Охота. То, где я могу снести твою бесполезную голову! — Он обещал мне денег, — наконец выдавил Людвиг, мутно глядя на нее; она казалась то доисторическим голодным чудовищем, то воином из зыби веков — сплавленным подобием их обоих. — Я не знал… Она рассмеялась — и демоны вместе с ней. Это было жутко — раскатистый хохот в испуганно притихшем лесу. Людвиг втянул бы голову в плечи, но боялся раскроить горло. Их смех расцарапывал ему душу. — О, вот как ты решил? — прошипела она, резко наклоняясь, находя его бегающие глаза — приковывая взгляд намертво. — Знал, что в Аду новая власть, знал, что Высшие бегут, пытаясь скрыть свои грехи… И ничего не понимал! Нет, герр Людвиг, ты всего лишь жадная тварь. Но ты послужишь другим уроком. Несколько теней соскользнули на поляну — не свалились, как Людвиг, а медленно стекли. Демоны в темных мундирах с поблескивающими в лунном свете серебряными пуговицами. Фигуры, словно вышедшие из кошмарного сна. Людвиг едва мог видеть их движения, различать абрисы. Кажется, плакал, но боялся шелохнуться, провести ладонью по щеке. Женщина перебросилась несколькими словами со своими демонами, сделала пару неясных знаков, раздавая приказы. — Вы не можете… — захлебнулся Людвиг. — Все давно уговорено, ты не значишь ничего, — отрезала она, обожгла снисходительным взглядом. — Нам просто нужна жертва. Выхватила нож, наклонилась. Бесцеремонно рванула на груди Людвига дорогую рубашку, выдрала пуговицы с мясом. Занесла нож, но не вбила между ребер, как он думал, а принялась вытанцовывать по ним, выцарапывая сложный магический узор. Он закричал — сначала от облегчения, что его не убили сразу, потом — от страха, когда почувствовал, как мокрое и горячее стекает по груди. — Как говорит мой брат, люди забыли, что такое война, — будто бы разочарованно заметила она, шепнула украдкой. — Боятся, когда порежутся. Раньше вы были крепче… Это чтобы ты не сбежал, — рявкнула она Людвигу, впиваясь ножом больнее, проворачивая его. — Когда окажешься на той стороне. Он хотел было спросить, о чем она. Заорать снова, выплескивая обжигающий ужас, страх, злость. Но она не дала ни секунды, впилась ножом в горло — вспышка, бешеный крик! — и резко дернула влево. Еще несколько мгновений он давился хлынувшей кровью, сипел, чувствуя, как огнем жжет располосованную шею, а потом утих, уткнувшись лицом в мокрую землю. Лес все молчал.

***

В темноте витражи во Дворце казались почти пугающими. Кара медленно брела по неосвещенному коридору, рассматривая их, думая: а ведь когда-нибудь и меня на них увековечат, как этих героев войны с ангелами, закуют образ в цветное стекло… Все мы станем историей, растворимся в легендах, которые будут походить на истину лишь отдаленно — как будто бы вот при таком херовом освещении. Хотелось бы до этого момента не дожить. Иронично получалось: Кара совсем недавно проклинала замок, который внезапно достался ей во владение, ну, после того, как она отхуярила рогатую голову одного адского аристократа. Она терялась в нем, ненавидела просторные величественные залы. Ей куда спокойнее и удобнее было бы жить в разваливающейся двухкомнатной квартирке с уютной тесной кухней, какая у нее была когда-то на окраине адской Столицы. Словно услышав ее жалобы, вселенная гадко ухмыльнулась и подкинула ей огромный Дворец Сатаны, в котором заплутать было еще проще. Кара не любила себя так называть. Еще не привыкла. Именовалась то командором, то — громко и надрывно — Хозяином Дикой охоты, то попросту Карой. Но никогда — не тем тяжелым, давящим титулом, что она донашивала за Люцифером. Замок спал. Кара остановилась у дверей, которые казались похожими на двери в ее спальню, и толкнула одну из створок плечом. Стиснула зубы: если ошибется, то плюнет и пойдет спать к солдатам, в казарму. Но тяжелые берцы ступили на знакомый мягкий ковер, и Кара устало наклонилась, чтобы развязать туго затянутые шнурки. Ночью все казалось немного другим, зачарованным. Неслышно шагая вперед, Кара огляделась, увидела Ишим, сидящую в кресле. Рядом небрежно валялась книга, заложенная шелковой лентой, — какой-то из сентиментальных романов, что казались Каре глупыми и наивными. В ее мире людям перерезали глотки и загоняли их, как добычу. Ничего общего с воздыханиями и приторными разговорами о вечной любви. Но Кара знала, что такое эта любовь. Пусть толком не могла облечь в слова, — все равно знала. Она воин, убийца, вожак стаи. Сатана. Поэтому она не стала ничего говорить, просто шагнула к Ишим. Это было какое-то немыслимое притяжение: где бы Кара ни была, все равно стремилась домой, к ней. Из леса бы выбралась, найдя единственный надежный путь; в лабиринте отыскала бы дорогу. Все — чтобы упасть к ее ногам, по-звериному кладя голову на колени, забыться, ненадолго прикрыть глаза, успокоиться, расправить плечи — никто не ударит в спину, в уязвимое место между крыльями. Ишим пошевелилась, проснулась. Она и не засыпала глубоко, терпеливо дожидалась Кару, как обычно, коротая время за книгой, пытаясь подогнать медленно текущие минуты. Сама Ишим не выезжала с Гвардией в такие беспокойные ночи, когда им хотелось погони и крови больше, чем справедливости; она последовала бы за Карой куда угодно, в самое гибельное проклятое место, в отчаянный последний бой, но их жестоких забав Ишим не принимала. — Кровь, — тихо сказала Ишим, скользнув рукой в ее волосы. Медленно подняла ладонь, посмотрела; лунный серебряный свет облизывал ее пальцы, красные пятна казались темнее — но все же не такими темными, как демонская кровь. — Не моя, — коротко отозвалась Кара. Она никогда не умела работать чисто. И больше ничего не сказала, ненадолго захлебнувшись всем этим: осторожными нежными касаниями, скользнувшими по ее шее, по выбритым колючим вискам. Снова почувствовала пальцы в волосах — короткое, ласковое поглаживание. Это было совсем другое, не пьяный азарт, пробивающий ее во время драки или погони, обжигающий, совсем дурной. Но нечто такое же нужное, необходимое, от чего в груди сладко ныло. Кара замерла, пытаясь продлить мгновение, прижалась к ней ближе, крепче, вдохнула еще не растаявший запах цветочных духов — сирень, лаванда… Себя Кара не называла Сатаной. Пока еще нет. Но вот Ишим — Ишим была для нее первой леди Ада. Просто потому что других не существовало. Потому что Кара готова была на любое зверство, лишь бы в конце прийти к ней и найти успокоение в ее руках. Она прошептала что-то такое, нервное, очень искреннее — и совсем больное. Кара же понимала: если однажды не найдет Ишим в этом кресле, если не сможет упасть перед ней, как верный рыцарь, как в ее глупых сказках — она просто сойдет с ума. — Это как одержимость… — Ишим прерывисто вздохнула. — Безумие… — Но ты же демон, silar me, не так ли? — тихо рассмеялась она, снова и снова целуя ее тонкие запястья. Ишим промолчала. Знала, как это губительно для них обеих: иногда наваливалось глухое отчаяние, осознание, что нельзя так друг за друга держаться. Все ссорятся, все рано или поздно не могут терпеть друг друга; Кара еще помнила прошлую их размолвку, когда она заперла Ишим подальше перед решающим боем, оставила далеко позади, чтобы не распыляться, не думать о том, как бы кто не задел ее, а сосредоточиться на противнике. Тот бой Кара выиграла. Но едва не сдохла прямо перед Ишим, когда сразу же, еще не остывшая, окровавленная, понеслась к ней, рывком распахнула запертые магией двери — и рухнула перед ней точно так же. Признавая вину, провозглашая поражение. В тот момент Ишим — маленькая, хрупкая Ишим, не способная поднять тяжелый меч палача, — могла бы легко решить судьбу Ада, убить нового Сатану, разбить ее на тысячи осколков. Выцарапать ей глаза — Кара не стала бы сопротивляться — или обрубить душу несколькими ледяными словами. Но Ишим только протянула руку и коснулась глубокой царапины под глазом. Больно и хорошо. Потом Ишим испуганно отдернула пальцы, извинялась дрожащим голосом, сама напуганная и счастливая, что Кара вернулась. А та так и застыла, кривясь от боли, улыбаясь через силу, глядя на Ишим жадно и — да, одержимо. — Что вы опять натворили? — мягко пожурила ее Ишим, возвращая Кару в реальность. — Поссорились с людьми? — Никаких ссор, — хищно ухмыльнулась Кара, — только один глупец, который решил поживиться. Им не нужны проблемы с демонами, они позволят нам немного пошуметь, — она рассмеялась, словно речь была не о чьих-то жизнях. Не о крови на ее руках. — Высшие бегут, потому что знают: их никто не защитит, им неоткуда ждать спасения… Она оскалилась; голос звучал страшно, голодно. Это было нечто сильнее Кары. Она знала, что должна отплатить этим аристократишкам, привыкшим считать себя неприкосновенными. Вернуть их, блядь, с небес на землю. Герцог Валефор во время войны вешал всех, кого подозревал в неверности, кто, по его мнению, говорил против Сатаны — тогда еще Люцифера. Целый лес из виселиц высадил. А когда на горизонте замаячил серебряный гвардейский флаг с перекрещенными зульфикарами, Валефор позорно бежал в мир людей, бросив свою семью расплачиваться за преступления. — Наивный долбоеб, — зло выплюнула Кара. — Он сделал только хуже. Сдался бы мирно, мы бы его и отдали под суд, как всех остальных, так нет же, устроил нам охоту, — прорычала она. — Еще и человека втравил. С ним пришлось повозиться, но… — Кара, ты когда-нибудь думала, что будет потом? — вздохнула Ишим, сонно покачала головой. — Когда наши враги закончатся. Когда не с кем будет воевать. — Я сражаюсь всю жизнь, но мои враги что-то не спешат переводиться, — она нагло усмехнулась, приподнялась, чтобы заглянуть в глаза Ишим. — Война найдет меня, где бы я ни была, и я не хочу, чтобы она прекращалась, чтобы утихал звон стали и предсмертный крик. Моя война. Моя охота, моя погоня. Но я не допущу, чтобы она ранила кого-то из вас! — Кара бережно сжала ее ладонь, погладила. Демоны всегда говорили: так пылко она любила только свою жену и кровавую битву. Ишим не стала спорить. Хотя тревожилась за нее, с болью отпускала, все равно не пыталась удержать, и в этом Кара каждый раз видела немой, но болезненный укол за то, что она сама сделала, заперев Ишим. Но та была мудрее, и Кара с легкостью это за ней признавала, уважала. Лишить Кару драки значило жестоко отрубить половину ее, оставить на адском троне жалкого калеку… Успокоившись, Ишим снова принялась перебирать ее волосы, ласково поглаживая. Это странно напоминало Каре о детстве, когда она так же безмятежно лежала на коленях у матери, а та расчесывала ее и напевала что-то… У матери был красивый, нежный голос, как и у всех ангелов, а песня сплеталась, как причудливое полотно, рассказывая о свободе и полетах в бесконечном небе. Но Ишим молчала, однако эта тишина была не тяжелой, а уютной, домашней. Наверное, некоторое время назад Кара не стала бы сидеть тут, она сразу схватила бы Ишим, увлекая ее на кровать, одержимо целуя, наслаждаясь ее тихими радостными вскриками. Но сейчас что-то изменилось, сместилось. Погоня потушила огонь в ее сердце, и Кара ненадолго успокоилась. Студеная ночь помогала немного привести мысли в порядок. Ветер, скользнувший в окно, холодно коснулся шеи. — Иногда я думаю, что будет дальше, — тихо пробормотала Кара. — Что я не смогу остановиться. Что кого-нибудь нужно будет спасать от меня. Но до сих пор я как-то справлялась, и я буду стараться, правда. — Потому что ты всегда была одна? — подсказала Ишим. — Да. И это сложно. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я развешивала врагов на наших воротах… — Но мы не можем отпустить их и ждать, что они не вернутся с армией, — покорно повторила Ишим. Они говорили словами друг друга — признавая правоту, но упрямо не желая отступать. Кара фыркнула; ей не хотелось спорить. Но ее и в сон не клонило. Просто сидеть и говорить о чем-нибудь с Ишим, даже если она засыпает, рассказывать о том, как блестит нож в лунном свете, как хрустит кость под тяжелым военным ботинком; устроиться рядом, теснясь в кресле, близко-близко, слушать ее дыхание, греться ее теплом, как змея на озаренных солнцем камнях. Вжаться в одно, накрыть ее мягкими встрепанными крыльями, пряча от воющего в агонии мира, запахи которого Кара приносила на одежде и волосах: кровь, порох, земля, удобренная жертвой. Может быть, она и была какая-то неправильная; слишком одержимая, слишком безумная, жадная до свежей крови и огненных прикосновений, которые она дарила и принимала. Ишим и война; Кара так и не могла сплавить обе стороны своей жизни, натыкалась на углы, шипела, ругалась, но продолжала идти той же дорогой, лезть напролом сквозь тернии и волчцы — как там было в древней книжонке… Не получалось; она ползла упрямо, как змея — Змий! Срывала ногти до мяса, волоклась, словно отнялись ноги, но не могла отказаться ни от Ишим, ни от вечной бойни. Ее вечный Ад, круг, колесо, вертящееся в хаосе миров. Но пока Ишим держала ее за руку, пока позволяла прижимать, бережно баюкая, Кару не забирала война насовсем.