Смущение

Ревность

      У Иккинга ужасно болит голова. Нет, не так. У Иккинга адски болит голова, а ещё у него сраное похмелье.       Он сидит в столовой в обнимку с бутылкой холодной воды, которую купил пятнадцать минут назад и понятия не имеет, как будет писать сегодня портрет с натуры. Он прикрывает глаза темными очками и хочет провалиться в небытие.       Хэддок даже не пытается восстановить вчерашнюю последовательность событий, произошедших с ним. Он просто хочет оказаться дома, на любимой кровати, в комнате с шумоподавляющими стенами и тяжелыми плотными шторами на окнах, которые не пропустят к нему ни единый луч света, и уснуть. Но вокруг него туда-сюда снуют студенты, на фоне их голоса сливаются и превращаются в белый шум. Ему вдруг приходит мысль о том, что подремать здесь и пропустить пару по рисунку не такая уж и плохая идея. Главное - хоть как-то дожить до живописи, а дальше он уже что-нибудь придумает.       Его размышления о сне, шторах и парах прерывает звонкий смех. Глаза Иккинга непроизвольно открываются.       Он окидывает темное из-за очков помещение взглядом и видит светлый хвост в конце очереди. Астрид. Но она не одна, она стоит рядом с каким-то высоким темноволосым парнем, который явно умеет шутить. Ну или думает, что умеет. Все мы знаем, что лучший шутник здесь — Иккинг.       Сначала его накрывает волна раздражения. Потом Хэддок вдруг осознаёт, что вода в бутылке, которую он прижимал к голове, уже не такая уж и холодная. Это открытие его ещё больше раздражает. Даже больше, чем смех Астрид в начале столовой. Да что у них там происходит?       — Боги, — тяжело выдыхает парень и запускает руки в волосы.       Вообще-то вчера они пили вместе с Астрид, уж это он точно помнил. Но как Хофферсон удается выглядеть так после такого количества алкоголя? Это, должно быть, незаконно, что он страдает, а она с каким-то красавчиком так громко смеется.       Иккинг находит в себе силы встать в тот момент, когда Астрид и тот самый парень садятся вместе на другом конце столовой. Внутри у него, кроме растущего с каждой минутой раздражения, появляется что-то неприятное, липкое и даже жгучее.       Стараясь выглядеть расслабленным и не таким страдающим от головной боли, он направляется к ним, совершенно без понятия, что будет делать или говорить, но хоть что-то он обязан сказать. Не может же он оставить эту ситуацию так?       Он подходит к столику, за которым сидит Астрид и продолжает смеяться. Боги, ну сколько можно? Темноволосый парень что-то рассказывает ей с набитым ртом, в руках у него – недоеденный сэндвич.       — Астрид, привет! — улыбается Иккинг и немного приспускает очки, — не видел тебя после вчерашней ночи. Если тебе ещё понадобятся внеклассные занятия по истории искусств, обращайся, — он подмигивает ей, прежде чем надеть очки и надеется, что не выглядит полным идиотом сейчас.       Хэддок поворачивает голову, делая вид, что заметил парня, сидящего рядом с Хофферсон только что:       — О, привет! — он разворачивается и уходит из столовой, радуясь, что они не увидели, как искривилось его лицо из-за головной боли.

***

      Иккинг сидит на скамейке за спортивным комплексом. На улице прохладно, но зато здесь головная боль значительно уменьшается. Поэтому он без раздумий решил пожертвовать своей мерзнущей задницей ради избавления от боли.       — Эй, аристократик, — он сначала слышит голос Астрид, а видит её только через пару секунд.       Она выходит из-за угла в бардовом пальто на распашку и с термосом в руке, где с вероятностью в девяносто девять процентов кофе. Что ж, кто-то сейчас получит по замерзшему мягкому месту. Спойлер: этот кто-то – он.       — Искала меня? — сейчас, когда она одна и больше не смеется над дурацкими шутками, он чувствует себя намного спокойнее.       — Да, — она не торопясь подходит к Хэддоку, но не садится рядом, а ставит одно колено на лавочку, — расскажи, что за пьеса Шекспира была сегодня в столовой?       — Понятия не имею, о чем ты. Я сегодня весь день страдаю от похмелья и пытаюсь не попасть на глаза преподу по рисунку. У меня нет времени на пьесы, мы, монархи — люди занятые.       — Да что ты… — девушка несколько секунд молчит, пристально разглядывая его, а потом усмехается, — не думала, что ваше величество будет ревновать.       — Что-о? — удивляется Иккинг, растягивая гласные, — с чего вдруг такие выводы?       — Факты говорят сами за себя, — пожимает плечами девушка.       – Какие факты? — он вдруг начинает рассматривать окна спортзала и понимает, что они такой необычной формы.       Хофферсон садится рядом, так близко к нему, что он чувствует запах её духов:       — А такие, аристократик, — шепчет она, вызывая у него волну мурашек.       Иккинг пытается игнорировать реакцию организма на такое близкое присутствие Астрид, он сосредоточен на окнах и ничего не сможет его заинтересовать больше, — что, если бы вчера ночью у нас действительно были бы внеклассные занятия, а не пьяные споры про художников, то сегодня бы ты не смог стоять.       Иккинг чувствует, как непрошеные фантазии начинают бутонами расцветать у него в мозгу, заставляя сердце биться чаще не только от слов Астрид. Он молится всем богам на свете, чтобы они позволили ему остаться спокойным и трезвым в такой момент.       — Я…э-э-э, — он пытается выдать из себя что-то членораздельное, но выходят только долгие гласные: его молитвы были проигнорированы.       — Кстати, я была впечатлена тем, как ты держался. Учитывая, какое сильное у тебя, скорее всего, похмелье после вчерашнего, — шепчет девушка, запуская в запутанные волосы Иккинга теплую руку, — думаю, что нужно показать, как я оценила твои старания, — она пододвигается так близко к нему, что теперь он не только чувствует аромат её духов, а еще и тепло её кожи. У парня отключается мозг, когда он чувствует, что Хофферсон касается влажными губами мочки его уха, заставляя кожу гореть, перебирает длинными пальцами локоны его волос, пока её губы спускаются ему на шею, оставляя там поцелуи и отпечатки тёмной помады.       — Я бы поцеловала тебя, но боюсь размазать помаду, — тихим голосом говорит девушка, отстраняясь от него. Иккинг не понимает, что происходит. Единственное, чего он хочет, это чтобы горячие губы Астрид вернулись к нему на шею, а потом… — я утащила ключ от аудитории две тысячи десять. Если придешь в себя и через пятнадцать минут будешь там, то я смою помаду для тебя.       Она встает и, не оборачиваясь, уходит, оставляя растерянного Иккинга с отпечатками темных губ на шее вспоминать, где находится аудитория с таким номером.