Смущение

Удовлетворение

      Иккинг не знает, как он находит аудиторию две тысячи десять без приключений. Он идет по коридорам университета как во сне, мимо него проносятся студенты в одежде, испачканной темперой или маслом и преподаватели с большими папками.       Аудитория оказывается на предпоследнем этаже, поэтому добирается он туда долго, его сердце бьется как сумасшедшее, заглушая окружающие его шум и суету.       Возможно, это из-за того, что он проходит больше пяти лестничных пролетов, а возможно, это из-за того, что там, в закрытом кабинете его ждет Хофферсон предположительно, без темной помады на губах.       Когда он подходит к двери и дергает ручку на себя, то с сожалением и даже раздражением отмечает, что дверь закрыта.       — Эй, Хофферсон, — чуть повышая голос, зовет он девушку, — я знаю, что ты там.       В аудитории громко отодвигается стул, а через несколько мгновений в замочной скважине слышится поворот ключа. Дверь приоткрывается и появляется светлая голова Астрид. Она широко улыбается губами, не накрашенными помадой. Иккинг чувствует, что в сейчас у него максимальный шанс получить мини-инфаркт.       — Я впущу тебя после того, как назовешь пароль, дурилка, — простая улыбка превращается в хищную.       — Какой ещё, к Локи, пароль? — не понимает Хэддок.       — Вот тебе подсказка: это про тебя, — девушка опирается о косяк, придерживая ручку двери.       — Э-э, «аристократик»? — у Иккинга нет ни малейших идей, какой такой дурацкий пароль могла загадать эта несносная девчонка.       — Нет, — отрицательно мотает головой Астрид.       — Скажи честно, ты поиздеваться надо мной решила? — не понимает парень.       — С чего такие мысли, Хэддок? — она невинно хлопает глазами, — давай же, напряги мозги. Еще одна подсказка, но только потому что у тебя сегодня похмелье: это связано с пьесой Шекспира.       — О, не-ет, — до него вдруг доходит, что именно хочет услышать Астрид, — ты серьезно?       — Абсолютно, — кивает.       На секунду, он задумывается, готов ли он пережить такое унижение? С одной стороны, его хрупкое королевское эго будет задето, но с другой, ему откроется вход в пустую аудиторию, где он будет наедине с Хофферсон, а такое стоит дорого.       — Знай: ты самая ужасная женщина в этом университете и очень-очень плохой человек!       — Да-да-да, но лесть не поможет тебе, аристократик, — Астрид отбрасывает светлую челку с глаз, — пароль!       Тяжело вздохнув, парень наконец произносит:       — Я приревновал тебя в столовой — это факт.       — К гею, — говорит вдруг Хофферсон.       — Что? — не понимает Иккинг.       — «Я приревновал тебя в столовой к гею» — это полный пароль, как только повторишь, я впущу тебя.       — Ох, ты серьезно?!       — А похоже на то, чтобы я шутила?       — Боги, ты невозможна, Хофферсон, — сдается Иккинг, — я приревновал тебя в столовой к гею. Довольна?       — Более чем, — Астрид хватает его за лацканы пальто и тянет на себя, попутно закрывая за ним дверь. Где-то вдалеке Иккинг слышит, как щелкает в замке ключ.       Они оказываются в небольшой аудитории: зеленая доска во всю стену, несколько столов, большая часть из которых поставлена друг на друга и шкафы с книгами в самом дальнем конце.       — Насколько ты можешь быть тихим? — спрашивает его девушка, её голос намного тише, чем когда они говорили в коридоре.       — А ты не боишься, что кому-нибудь понадобится эта аудитория? — парень оглядывает помещение ещё раз.       — В ближайшие полчаса точно никому, а потом, насколько я знаю, у тебя живопись, а у меня история архитектуры. Справишься за двадцать минут? — Иккинг тяжело сглатывает, понимая, о чём спрашивает девушка и старается всем своим видом не показать, что его сердце бьется о грудную клетку как сумасшедшее.       — Ну-у, двадцать, конечно, маловато, — хмыкнув, гордо произносит Хэддок, — я привык к марафонам на большие и долгие дистанции, — он двусмысленно улыбается Хофферсон в надежде впечатлить.       — Тогда, увы, в другой раз, — пожимает плечами Астрид и направляется к двери.       — Стой! — слишком громко говорит Иккинг, но потом понижает голос, — стой, я готов э-э…работать в любых условиях. Для меня желание дамы — закон.       — Боги, какой выпендрёжник ты все-таки, Хэддок, — качает головой девушка, — как я вообще решилась на это с тобой?       — Потому что я не только потрясающий художник, но и потрясающий любовник? — он приподнимает одну бровь и выжидающе смотрит на Хофферсон.       — О, заткнись, ради всего святого! — протягивает девушка, закатывая глаза.       — А ты заставь меня, — Иккинг выжидающе смотрит на неё.       — Напрашиваешься, аристократик?       — Не то слово, миледи, — он снимает пальто и кладет его на ближайший стол.       Астрид усмехается и делает тоже самое, положив рядом с темным пальто свое бордовое. Потом она распускает волосы, которые до этого были завязаны в хвост и Иккинг, как зачарованный, смотрит на светлые локоны, опускающиеся на её плечи.       — Я не люблю ванильных речей после секса и фразу «заниматься любовью», под юбкой у меня пришиты шпаргалки к зачету, так что будь осторожнее, — инструктирует его девушка, подходя ближе, — и, если кому-то расскажешь об этом, я пущу слух, что ты гей, ясно?       — Предельно, — он кивает, не веря в то, что сейчас вот-вот произойдет, — позволишь начать?       — Рискните, ваше величество, — она с вызовом смотрит на него, заставляя все внутренности Иккинга поменяться друг с другом местами.       Преодолевая волнение, снова накрывшее его, Хэддок в один шаг сокращает расстояние между ними. Он медлит всего мгновение, прежде чем, набравшись наконец смелости, обхватить лицо Астрид руками и поцеловать. В нос тут же ударяет запах её парфюма, оглушая и возвращая в маленьких дворик дома Тростов. Он приоткрывает губы, углубляя поцелуй и чувствует, как горячий язык Хофферсон окончательно лишает его разума. Астрид, казалось, совсем не мешкает, она сразу же обнимает его, а потом выводит на спине длинными пальцами узоры, параллельно спускаясь все ниже и ниже. Достигнув края водолазки, она бесстыдно залезает холодными руками под одежду, выбивая из парня полустон.       — А ты времени зря не теряешь, — рвано, между их поцелуями шепчет Иккинг.       Вместо ответа, Астрид отрывается от его губ и, убирая руку из-под водолазки, тянется к горловине, немного оттягивая её:       — У нас только двадцать минут, а ты еще в штанах, Хэддок, — шепчет она куда-то в шею парня, обжигая светлую кожу горячим дыханием и заставляя Иккинга еле слышно ойкнуть.       Парень старается не отставать от неё, но, когда Астрид проводит языком от основания шеи до челюсти, его мозг окончательно отключается. Поймав губы Астрид, Хэддок увлекает её в глубокий поцелуй и подталкивает её к ближайшему столу.       — Слава Тору, я думала, ты не догадаешься, — выдыхает она ему в губы, как раз в тот момент, когда Хэддок усаживает её на стол и раздвигает ноги, устраиваясь между них. Астрид тут же скрещивает их за поясницей Иккинга, пока тот поглаживает её колено.       — Ты что, сняла колготки? — спрашивает он, понимая вдруг, что касается обнаженной кожи.       — Я не только колготки сняла, — Хофферсон подмигивает ему, а Иккинг тяжело сглатывает, чувствуя, как внизу завязывается узел.       У него голова идет кругом от влажных поцелуев, от шепота Астрид и от умопомрачительного предвкушения. Иккинг думает о том, как же ему повезло, что сегодня череда глупых поступков приводит его к раскрасневшийся, сидящей на столе Хофферсон. Девушка отрывается от поцелуев, в глазах у неё пляшут самые настоящие демоны и думается от этого Иккингу еще хуже. Он старается запомнить каждый момент, каждое прикосновение и вздох. Астрид поднимает руки и стягивает с себя серый свитер. Парень всеми силами сдерживается, чтобы не расплыться в дурацкой улыбке и не ляпнуть что-то глупое, когда видит грудь девушки в темном лифчике.       — Ну же, аристократик, посмелее, — подбадривает Иккинга Астрид, видя его замешательство.       Он тут же целует её, оттягивая нижнюю губу и касаясь её языка своим. У него сносит крышу, когда он чувствует горячую грудь под своей ладонью. Внизу уже затянулся крепкий узел, мысли у Иккинга в кучу, а когда от его прикосновений Хофферсон тихо стонет ему в рот, он чуть ли не кончает. Его сразу же накрывает волна жара, смешанная с уверенностью. Он заводит руки за спину девушки и трясущимися пальцами растягивает лифчик с первого раза, обещая себе потом поблагодарить и Тора, и Одина и всех богов Асгарда, вместе взятых. Он снова касается её груди, целует нежную кожу шеи и тонет в звуках её стонов и резких вздохах.       Иккинг сдавленно рычит куда-то в ключицы Астрид, когда она прижимается к нему вплотную. Он запускает руки под шершавую ткань юбки, под которой шелестят шпаргалки, впиваясь пальцами в бедра Хофферсон и всеми силами сдерживается, чтобы…       — Иккинг, — его имя полустоном срывается с её губ, обескураживая Хэддока и он тут же хочет услышать это снова. Девушка впивается пальцами в его плечи. Иккинг тут же жалеет, что он в водолазке, он хочет чувствовать каждое прикосновение Астрид к его коже. Он отходит от стола и снимает раздражающую его вещь, снова прижимаясь к Астрид. Она целует его, вжимаясь в его бедра, заставляя Иккинга дрожать.       — Скажи еще раз, — шепчет между поцелуями парень.       — Сказать что? — она прикусывает мочку его уха и дорожкой из поцелуев спускается к голым плечам, усыпанным веснушками.       — Мое имя…       — А ты заставь меня, Хэддок, — она запускает палацы ему в волосы и хитро улыбается.       Тогда Иккинг проводит одной рукой по обнаженной спине, а другой касается груди Хофферсон, сжимая и задевая соски. Астрид хватается за его предплечья, шею, плечи и стонет ему в губы, когда пальцы в очередной раз задевают сосок. А потом сдается и он слышит срывающееся с её губ долгожданное «Иккинг».       — Хофферсон, твою мать, — он сдавлено стонет, понимая, что больше не может сдерживаться. Он впитывает, запоминает, зарисовывает у себя в кипящем от напряжения и удовольствия мозгу каждую деталь: запах, хриплые стоны, нежность кожи на шее Астрид и растрепанные волосы.       — Презервативы в пальто.       Все смешивается, превращается в сладко-тягучее удовольствие, сносящее крышу. Он чувствует горячую кожу Астрид под своими пальцами, то, как она прижимается ближе к нему и как он, на секунду задерживая взгляд на ней, замечает несколько капель пота на висках. В какой-то момент Хофферсон нарушает собственное правило и, не сдерживаясь, громко стонет, хватаясь за его плечи и откидывая от удовольствия голову.       Хэддок думает, что это лучший день в его жизни. И совершенно не важно, что на живопись он в итоге опаздывает. Все равно сосредоточиться на лице натурщика у него не получается. В его воображении то и дело всплывает обнаженная Астрид, стонущая под ним и её хриплый голос, зовущий его по имени.