Я тебя никогда никому не отдам!

Красит черная тушь потухший твой взгляд, Кто виновен во всем, пусть ты или я. Наш корабль ушел по морю любви И напрасно моли, зови не зови. Жаль, что нашу любовь уже не спасти. Море сказочных снов нам не перейти. Пусть другие идут, а мне все равно. Хватит, больше не нужно сказочных снов.

"Сказочные сны", группа "Комиссар"

      Очень ранним утром, когда прохожих ещё почти не было на улицах, тёмно-бордовый «Москвич» подкатил к подъезду. Передняя дверца открылась, вышел Ильин, обошёл машину спереди, открыл другую дверцу. Ленка, поместившаяся на переднем сиденье, даже не пошевельнулась, продолжая безучастно смотреть прямо перед собой. Взгляд её был устремлён в никуда.       - Приехали, - сказал ей Ильин. – Давай помогу…       Она промолчала. Он взял её на руки, вялую, безвольную, как большую тряпичную куклу. Направился с ней к подъезду. На ней была наброшенная на плечи его ветровка, на ногах были тапочки. Свою обувь она оставила в квартире Андрея, когда выбежала в подъезд босиком. Но он нашёл на даче домашние тапки, которые носила его мать, когда бывала там, натянул ей на ноги. Но идти ей самой было больно из-за раны, которую он заново перебинтовал, поэтому он нёс её на руках.       Однако, когда он вошёл в подъезд, собираясь подняться с ней на четвёртый этаж, где была её квартира, она пошевелилась в его руках.       - Пусти… - апатично сказала она. - Я сама…       - Но как ты пойдёшь? Четвёртый этаж… Тебе же больно… Я донесу до квартиры…       - Я сама, - всё таким же равнодушным тоном повторила она. И он осторожно поставил её на пол.       Её повело в сторону, но она ухватилась за перила, болезненно морщась. Он кинулся к ней, взял её за руку, хотел помочь, но она молча отвела его руку, наклонилась медленно и осторожно, сняла тапки с ног, не оборачиваясь, отбросила их назад, один тапок вылетел из подъезда и остался лежать на земле. Брезгливым движением плеч скинула с себя его ветровку, которой он заботливо укутывал её перед тем, как посадить её в машину. Ветровка упала на грязный, сто лет не мытый пол…       - Лена… - он бросился за ней. – Ты чего… вот так и пойдёшь, босиком и… в таком виде?       - Уходи, - всё также равнодушно сказала она. И начала подниматься по лестнице с трудом, опираясь больше на здоровую ногу, скривившись от боли.       Ильин постоял, глядя на неё, потом поднял ветровку с пола, подобрал тапок и вышел из подъезда.       Ленка долго поднималась по лестнице. Ей казалось, что никогда не закончится эта её Голгофа… Добравшись до третьего этажа, она тяжело опустилась на ступеньку и закрыла лицо ладонями… Сил не было. Она была всё в той же своей белой блузке, которую с таким удовольствием надевала вчера на себя. Неужели это было только вчера вечером? Неужели вчера ещё она была счастлива рядом с Андреем? Неужели лишь несколько страшных часов отделяли её сегодняшнюю - опустошённую, поруганную и разбитую с кровоточащими ранами и изорванной душой от той наивной, влюблённой и счастливой девочки? Её блузка была измята, джинсовая мини-юбка с вырванным замком–«молнией» и потерянной пуговицей больше никуда не годилась… Босые ноги замёрзли… К тому же, раненая нога разболелась… Её обувь и сумочка остались там… в квартире избитого Ильиным Андрея… о чём она теперь не могла вспоминать без ужаса. У неё не было даже ключей от своей квартиры. Они тоже остались в сумочке…       Она сидела на лестничной ступеньке, не в силах подняться, сжавшись в комочек от горя. Потом очень медленно поднялась и потащилась на четвёртый этаж…       Сонный Олег открыл ей дверь после того, как она долго нажимала на кнопку дверного звонка:       - Ты чего, опять ключи потеряла?.. – тут он её, как следует, разглядел, увидел её бледное, без единой кровинки, лицо. - Эй, ты чего? Чего это с тобой, Лена?.. Что это за вид у тебя?! Ты где была?.. Ну, не молчи же! Отвечай! – в сильной тревоге он потряс её за плечи. – И… босиком! Что у тебя с ногой? Поранилась? Чего молчишь?       Ленка, ничего не отвечая, с трудом шагнула в темноту знакомой прихожей, но тут она совершенно выдохлась. Она оперлась о косяк и съехала по нему вниз на пол. Олег едва успел подхватить её… Кажется, он начал догадываться…       - Ты где была? – заорал он. – Сто раз говорил я тебе, догуляешься!..       - Не кричи... – слабо проговорила она. – У Ольги я была…       - У Ольги?! Что ты делала у Ольги?!.. Не ври мне сейчас, говори правду, с кем была и где! Кто это сделал с тобой?.. Кто?.. Говори!       - Мне больно! Отпусти меня!.. Я спать хочу… У Ольги я была… Нога болит. Я поранилась… наступила на стекло бутылочное в подъезде…       - Где, в нашем подъезде поранилась? А почему ты босиком? Кто забинтовал тебе ногу?       - Я потом всё расскажу, - едва выговорила Ленка. – Я устала… Я потом… расскажу… Не могу сейчас…       - Кто сделал это с тобой? Я убью его! Говори! Молчит ведь, дурёха малолетняя!.. – Олег не на шутку разозлился. – Я убью его. Или посажу. Сначала посажу, его там опустят, сделают из него козла! А потом, когда выйдет, просто убью суку!..       - Олежка! Я так не могу… больше не могу… - Ленка разрыдалась. Она долго сдерживалась, но тут уже сдержаться больше не могла… Но, даже и рыдая, она не называла имени, которое он от неё требовал. Перед ней разверзлась пропасть… и она продолжала лететь в эту пропасть… В этом несчастье был замешан и Андрей… Она не хотела пачкать его имя в грязи, в которую по глупости вляпалась сама, она продолжала любить его, а если бы она упомянула Ильина, это неизбежно бы привело к тому, что рано или поздно выяснилось бы, что она была у Андрея. Никакими силами невозможно было вырвать у неё признание. Олег ничего не мог от неё добиться.       Позже, едва добравшись до своей кровати, она провалилась в тяжёлый сон. Спала долго. А когда проснулась, уже ближе к вечеру, не встала с кровати… Отвернувшись к стене, она неподвижно лежала, погружённая в свою беду, отказываясь от еды. Горе её ещё росло, увеличивалось, когда она думала об Андрее… Она вся сжималась, закрываясь руками. Что, если он узнает? Как теперь быть? Он будет думать, что она обманула, бросила его, оставила избитого. Ведь невозможно рассказать ему правду. Правда слишком неприглядна, слишком ужасна! А старуха-соседка! Она ему всё расскажет в красках… Она плакала, думая об этом. Как же это всё гадко! Она вспоминала, как хотела отдать свою невинность непременно только любимому парню, как она была горда и высокомерна, как думала, что это будет только по любви… А в реальности оказалось, что всё это сплошная боль… и грязь… Она страдала от унижения. Она почти физически ощущала на себе чужие руки, когда вспоминала о том, что произошло, и думала об этом… Она ругала теперь себя за то, что не отдалась Андрею раньше. Если уж в этом нет никакого волшебства, как она раньше думала, по крайней мере, он бы был первым, и было бы не так обидно и не так гадко.       Ильина она ненавидела до глубины души. Как он вообще посмел сделать это с нею?! Так вот она какая эта любовь, вот какой она может быть на самом деле? Жестокой, развращающей душу и тело...       Три дня провалялась она так в постели, не желая никого видеть, слышать, не желая ни с кем говорить.       Олег приходил к ней, приносил еду, которую по большей части уносил почти несъеденной на тарелке обратно на кухню. Он выспрашивал её, требуя назвать ему виновника её несчастья, она упрямо молчала, и он, наконец, отступился от неё.       Через три дня Ленка всё-таки встала с кровати. Физически она быстро оправилась, но морально была надломлена и изменилась до неузнаваемости. Она больше не смеялась легко и свободно смехом счастливой и беспечной шестнадцатилетней девушки, она больше не была ею…