Я тебя никогда никому не отдам!

За тучи спряталась луна, И ей до нас какое дело? Мне этой ночью не до сна, Войду сегодня в твое тело...

"А если честно сказать", группа "Комиссар"

Твой голос - Предчувствие общей беды, Твой край - Толика лунной воды. Твой дух Станет на миг светлей, Мой разум Станет ещё быстрей, Что стеклянными брызгами Вопьётся в твой девственный ум И в кожу, и в кожу... Эти белые руки, Эти голые ноги... Я даю тебе адреналин - То, что ты потеряла, Одержимо танцуя на битом стекле...

"Адреналин", группа "Комиссар"

Первый опыт борьбы против потных рук Приходит всегда слишком рано. Любовь - это только лицо на стене. Любовь - это взгляд с экрана...

"Взгляд с экрана", Вячеслав Бутусов

      Ильин где-то ещё остатками своего истерзанного безответной любовью разума понимал, что то, что он творит, может потом выйти ему, что называется, боком. Но что ты тут будешь делать? Он также хорошо осознавал, что такого удобного случая ему может больше никогда не представиться. Ведь она ему совершенно недвусмысленно и прямо, в свойственной ей манере, дала понять, что рассчитывать в дальнейшем на её взаимность не приходится. А мысли о том, что свою любовь, свои первые чувства, своё восхитительное юное тело она отдала другому, изматывали его, доводили до отчаяния. Если бы это было сейчас возможно, он бы избил Андрея вновь, и избил бы за одно то, что тот отнял надежду на её ответное чувство, которое при иных обстоятельствах (кто знает?!), расцвело бы, возможно, пышным цветом в её душе…       А раз так, то… Может быть, ещё не поздно всё повернуть по-своему? Вот она. В его власти сейчас. Куда она денется, чёрт возьми? Сделать её своей… К чему это приведёт? Он не знал. Он только знал, что это, пусть даже призрачный, но всё-таки шанс… Шанс, который, быть может, разобьёт её сердце, вывернет наизнанку всю её неопытную душу, ввергнет её в пропасть, пусть так, но всё же оставит в ней какой-то след, который просто так стереть невозможно. Если он овладеет ею, это может заставить её думать о нём, пусть даже против воли. А если ему, именно ему, посчастливится разбудить её тело для чувственной любви, пробудить в ней искру, раздуть затем эту искру в пламя страсти, то… почему бы и нет? Почему бы не попробовать, в самом деле? Что он теряет, раз не имеет ничего, не имеет даже слабой надежды на её взаимность в будущем? Разве он не дал себе слово ещё тогда, когда увидел её в первый раз спящей, разве он не обещал себе, что непременно сделает её своей? Он тогда не знал ещё ни о каком Андрее. Но что это меняет, в конце-то концов? Что она может знать о любви в шестнадцать лет? О любви испепеляющей, изматывающей душу и тело, настоящей любви? Разве этот её мажор может её так любить? Разве с ним она познает то сумасшествие, ту страсть, то волшебное исступление, которое может подарить ей он, он один?..       В раскрытое окно доносился одуряющий запах цветущей сирени, что росла под дачным окном. Этот аромат сирени, смешиваясь с ароматом её духов, кружил голову, дурманил, влёк к ней со страшной силой…       И поэтому, недолго думая, отбросив мысли о том, ЧТО может последовать за этой сумасшедшей, пьянящей ночью, оставив мысли о возможных драматичных последствиях этой ночи, он слегка прильнул губами к её лодыжке, которую совсем недавно бережно держал в своих руках, боясь причинить боль, перебинтовывая её босую ногу.       Она не просыпалась. А он, всё более и более разгораясь, отбросив от себя всякую робость, с которой дотронулся до неё поначалу, двинулся губами вверх, покрывая частыми и всё более смелыми поцелуями её длинные красивые ноги. Его дерзкие губы постепенно добрались до внутренней стороны её бёдер. Кожа здесь была очень нежная, бархатистая… Узкая джинсовая мини-юбка синего цвета, обтягивающая её роскошные взрослые бёдра, которую она утром надевала на себя, стремясь понравиться Андрею, определённо мешала его дальнейшим действиям, и поэтому он потянулся к «молнии» на боку, ухватился пальцами за «собачку». Молния, как назло, застряла на полпути, и тогда он дёрнул её на себя. Выдернул, что называется, замочек «с мясом», пуговка, застёгивающая юбку, отлетела куда-то во тьму, он даже не видел, куда… не до того ему было. Стянув юбку, то и дело застревающую на её широких бёдрах, вниз к её лодыжкам, он, наконец, без всякого сожаления освободил её от этого ненужного сейчас предмета одежды. Юбка полетела на пол… Туда же вслед за юбкой он собирался отправить её белые трусики. Но тут она пошевелилась, просыпаясь, открыла свои сонные голубые глаза в оправе чёрных, густо накрашенных тушью, ресниц и в ужасе уставилась на него.       В следующую секунду, мгновенно вспомнив всё происшедшее, она приподнялась на постели, опираясь на локти, инстинктивно согнула в коленях ноги. При этом раненая нога вновь отозвалась на её резкое движение полузабытой уже болью. Она вскрикнула от этой боли и какого-то заволакивающего сознание первобытного страха. Она увидела, что лишилась своей юбки.       - Что ты делаешь? Нажрался уже! Убирайся! - Она села, выставила руки перед собой, словно бы защищаясь от его посягательств, но эта не крепкая преграда из её рук, которая не могла ровно ничему помешать, заставила Ильина лишь криво усмехнуться. Она заметила на его лице эту страшную усмешку. Алчное выражение глаз, с каким он смотрел на неё, не оставляло никаких сомнений в его намерениях.       - Я закричу! – предупредила она его дрогнувшим голосом. – Только попробуй тронуть меня!       - Кричи, - спокойно сказал он, и эта его спокойная уверенность напугала её больше всего. – И чего ты этим добьёшься? Кто услышит тебя здесь? Глубокая ночь. Никого нет. Все спят.       - Ты не посмеешь… - сказала она внезапно ослабевшим голосом. – Не посмеешь. Нет!       - Я уже давно решил сделать тебя своей. Знаешь, бэби, это был только вопрос времени. Рано или поздно это всё равно должно было бы случиться. Так почему не сейчас, не сегодня? Я тебя хочу! Я и так слишком долго ждал…       - Ты сошёл с ума! - в страстном порыве выкрикнула она.       - Мне нравится твоя горячность, бэби! Да, тут ты права, я давно схожу по тебе с ума!.. Ты должна быть моей...       - Нет!       - Да!.. Почему мажору твоему можно, а мне нельзя? Скажи, чем я хуже его? Помнишь тот наш поцелуй тогда, на озере? Тебе же понравилось, Лена, и я это знаю.       - Ты врёшь! Мне не понравилось! – крикнула она в отчаянии. – Ты отвратительно целуешься! Ты целуешься хуже всех из тех, с кем я целовалась! Просто дерьмо!       Ильин засмеялся. Засмеялся искренне, от всего сердца! О! Как она ненавидела сейчас этот смех! Если бы она могла, она бы, наверно, задушила его за этот его смех…       - Неужели хуже всех? А мне показалось, тебе было в кайф, бэби, а я, знаешь ли, никогда не ошибаюсь в таких вещах. Твой ёб…рь вряд ли тебя так целует… Я видел… он тогда от зависти чуть не сдох… Все видели!       - Тебе просто показалось, - сказала она как можно более презрительным тоном, стремясь его унизить.       - И со многими ты целовалась? – взяв её за подбородок, приподняв лицо и глядя на неё в упор, внезапно переставая смеяться, спросил он. Тёмно-карие глаза его (два узких лезвия на смуглом лице) смотрели холодно. - А с кем спала? С ним?       - Не твоё дело! Я не спала с ним...       - Ты - девочка, нетронутая? Чё-то мне не верится после того, как ты пришла к нему сегодня вечером на хату... Я тут подумал, бэби… не повторить ли нам тот наш поцелуй? Здесь и сейчас. – Он внезапно опрокинул её на постель, навалился сверху, впился с силой в её мягкие полуоткрытые губы. Ленка пыталась увернуться от его губ, мотая головой по подушке, отворачиваясь, но это, разумеется, было невозможно. Бешеный напор, с которым он действовал, просто изумлял, не давал никаких шансов. Она вновь почувствовала его язык у себя во рту, снова ощутила, как он хозяйничает там, переплетаясь с её языком. Ей не хватало дыхания, она задыхалась… грудь её бурно вздымалась… Она сделала напрасную попытку сбросить его с себя… но самым натуральным образом у неё просто не хватило на это сил… Он перехватил её руки за обнажённые запястья, крепко прижал их к постели…. Она извивалась под ним, пытаясь выбраться из-под него. Он ощущал под собой её гибкое горячее тело, которое билось, стремясь освободиться, и это возбуждало его до крайней степени. Он почти умирал от желания. Если бы она только знала, что этим самым, наоборот, «заводит» его ещё больше, доводит его почти до страстного исступления, она бы, наверно, в ту же секунду прекратила извиваться, сопротивляться. Но она была неопытна в науке любви и страсти, а он имел уже немалый опыт по этой части… Он продолжал целовать её в губы, пока она почти совсем не обессилела… Голова у неё кружилась, глаза были закрыты, чёрные ресницы трепетали… Он терзал её рот своими губами, потом переключился на шею, и она могла вздохнуть чуть свободнее. В голове был какой-то туман, захлёстывающий её волнами… Перед закрытыми веками вспыхивали яркие пятна.       Переключившись на её шею, он убрал руки с её запястий, и она ощутила, как эти горячие, жадные руки, нимало не медля, тут же проникли к ней под блузку, она почувствовала его горячую ладонь на своей груди, там, где билось её испуганное сердце, словно пойманная в силок птичка… Другая рука уже срывала с неё трусики, последнюю преграду к сближению. Она застонала, дёрнувшись, рванувшись из последних сил, в диком ужасе, когда почувствовала, как его пальцы проникли в её жаркое узкое лоно…       - Не надо! Пусти меня! – закричала она. – Не трогай меня!.. Ты не посмеешь! Не посмеешь… - крупные горячие слёзы покатились по её щекам, скатываясь в ушные раковины.       - Тихо… тихо… - успокаивающе, нежно проговорил он, - не бойся, не вырывайся так, бэби! Не дёргайся ты! Слышишь, не бойся… Не надо бояться… Я тебя люблю! Я тебя хочу!..       Она почувствовала, как настойчивые пальцы покинули её, ушли оттуда… Но это не принесло ей облегчения, это её совсем не успокоило, а повергло в ещё больший ужас. Она вся напряглась под ним. И он ощутил это. Умело лаская, гладя её полуобнажённое тело (у него не осталось терпения снять с неё до конца блузку и полурасстёгнутый бюстгальтер), он, целуя её, опускался всё ниже, и там, где только что побывали его ищущие пальцы, она вдруг ощутила его жаркие губы и настойчивый ласкающий язык… Никто и никогда до сих пор не ласкал её там таким образом. И стыд горячей волной залил её щёки… Она попыталась оттолкнуть его голову, избавиться от этих бесстыдных и сумасшедших ласк… и в бессилии упала обратно на постель. В висках как будто стучали какие-то маленькие молоточки, волны неведомой до сих пор истомы охватили всё её юное тело, она испытывала неизвестные до этой вот ночи очень острые ощущения, которые почему-то хотелось продлить, ещё больше усилить, и это было для неё ужаснее всего… ужаснее насилия, совершаемого над нею…       Сколько это всё продолжалось, она не могла после вспомнить, но помнила отчётливо, никогда не могла потом забыть тот миг, когда он вошёл в неё. Она почувствовала что-то большое, сильное, упругое, скользнувшее по внутренней стороне бедра. Вмиг предательская истома, охватившая её сознание и тело, исчезла, как и не было её, а на смену ей пришла боль, которую не могли успокоить ни его горячие ласки, ни страстные поцелуи… Она уперлась ему в грудь руками, встрепенулась, и с её губ сорвались жалобные стоны:       - Больно! Мне больно! Отпусти меня!..       Он словно её не слышал, вдалбливаясь в неё, утоляя, наконец, долго сдерживаемую страсть. Падая в пропасть без дна, она неистово билась в его руках. Повязка на ноге частично сползла, рана на многострадальной ступне опять открылась… и на белой простыне остался широкий алый след…