Я тебя никогда никому не отдам!

Зашла ко мне средь бела дня красивая, нарядная, Взглянули колко на меня глаза твои прохладные. Прошлась, коленками дразня - мол, делай ставки крупные! Уже бывали у меня такие недоступные, Уже бывали у меня такие недоступные! Куда ж ты денешься? Куда ж ты денешься, Когда согреешься в моих руках? В словах заблудишься, потом забудешься, Потом окажешься на облаках! В словах заблудишься, потом забудешься, Потом окажешься на облаках! Отпив глоточек коньяка, пускаешь дым колечками, И намекаешь свысока, что мне ловить здесь нечего. Куда ж нам, маленьким, до Вас, Величество! Высочество! Но в уголках надменных глаз я видел одиночество, Но в уголках надменных глаз я видел одиночество... Куда ж ты денешься? Куда ж ты денешься, Когда согреешься в моих руках? В словах заблудишься, потом забудешься, Потом окажешься на облаках! В словах заблудишься, потом забудешься, Потом окажешься на облаках! Учти, я - опытный игрок, не знавший поражения! Сейчас пойдёт по нервам ток большого напряжения! И ты отпустишь тормоза, и вся надменность кончится - Ведь можно то, чего нельзя, когда уж очень хочется! Ведь можно то, чего нельзя, когда уж очень хочется!..

Виктор Чайка* "Куда ж ты денешься!"

"Женщина стонет и в сопротивлении, и в наслаждении. Поди разберись, что данный стон означает?.."

      Она отталкивала от себя его руки, не надеясь, впрочем, на то, что он оставит её в покое. Но он внезапно отпустил её и сел возле её ног прямо на пол, обхватил голову руками.       - Лена, - серьёзно спросил он, - вот скажи, мне делать-то чё теперь? Я люблю тебя, а ты меня не хочешь...       - Можешь застрелиться, - равнодушно сказала Ленка. - Я тебя не люблю. Мне вообще пофиг, че ты будешь делать.       - Ты жестока. Я предлагаю ещё один вариант. Давай ещё разок попробуем... Да подожди, не дёргайся ты… Видишь, я тебя даже не трогаю… На этот раз всё по другому будет. Ну, давай, а…       - Ты - больной, - Ленка покрутила пальцем у виска. – Я сразу говорю, мне не в кайф с тобой... Можешь без всяких вариантов двигать домой. Свой дурацкий веник тоже забери… Мне не нравятся розы. Ты не угадал. Я люблю гвоздики.       - Учту в другой раз! – Ильин погладил её по ноге.       Ленка отдёрнула ногу.       - Другого раза не будет, - сказала она. - Нечего сюда ходить!       - Значит, сейчас у меня единственный шанс? – спросил он.       - Шансов никаких. Можешь даже не мечтать. Ты сломал мне жизнь… - сказала она с горьким упрёком и с такой обидой в голосе, что у него вновь сжалось сердце.       - Один раз давай попробуем. Только один раз. Если тебе не понравится, я исчезну из твоей жизни.       Она вскинула голову, пристально посмотрела на него и в первый раз после той ночи проявила какое-то подобие интереса к его словам:       - Врёшь! Неужели, правда, исчезнешь? Не верю тебе…       - Клянусь! Какой бы я ни был гад в твоих глазах, но слово своё я всегда держу! Я его не нарушал никогда. Не веришь, спроси хоть у кого, хоть у Олега спроси, нарушал ли я хоть раз слово. Любовью моей к тебе клянусь, оставлю тебя, если тебе не в кайф со мной будет. Давай один только раз! – оживился он.       - Я не могу. Как только ты меня касаешься, мне хочется сдохнуть, - горько сказала она.       - Ну, значит, я проиграю. И исчезну из твоей жизни навсегда. Только и всего. Смотри, я не трогаю тебя против твоей воли. Я жду, пока ты сама согласишься! Вот смотри, я руки убираю от тебя, пока ты сама согласия не дашь. – Ильин действительно убрал руки. Более того, отодвинулся от неё.       Ленка недоверчиво смотрела на него из-под чёрной чёлки.       - И я могу сразу уйти? Ты меня отпустишь? – с надеждой спросила она.       - Отпущу. Но… сама подумай, зачем нам тянуть? Давай щас попробуем… Давай представим, что того раза не было. Ну, не было его… Тебе не будет больно. Даже этого... твоего... как его там... не трону больше, обещаю... Пусть живёт!..       Внезапно при упоминании Андрея она закрыла руками лицо, и, отвернувшись, горько, неудержимо заплакала, подобно маленькой девочке. Плечи её беспомощно вздрагивали. Ей всё ещё было больно думать о нём...       Ильин, увидев, как она плачет, почувствовал, что сердце его пронзила вдруг странная гремучая смесь боли и чувства жалости и к ней, и к себе, но сквозь это смятение чувств уже зарождалось и властно заговорило о себе сумасшедшее желание, память о наслаждении той ночи, и ему вдруг остро захотелось разделить его с ней. Он поднялся и, приблизившись к ней, легко поднял плачущую девушку на руки...       Он осторожно опустил её прямо тут же на пол, на пушистый ковёр. Начал с того, что просто погладил её чёрные густые волосы, нежно касаясь её руками. Она вся дрожала, глядя на него широко открытыми глазами, а из глаз её лились слёзы. Он аккуратно провёл ладонью по её лицу, стирая со щёк слезинки, прильнул к её щеке, легко касаясь губами её гладкой, упругой поверхности. Она закрыла глаза, её пушистые тёмные ресницы трепетали, щекоча его висок, словно крылышки бабочки, и от этого его кожа покрылась мурашками. Влажные сочные губы её, приоткрывшись, нечаянно коснулись его смуглой щеки. И он не смог удержаться, он поймал эти желанные губы в плен собственных губ. И с жадностью приник к ним, как жаждущий в пустыне путник к живительному роднику. Этот его поцелуй был каким-то не таким, не похожим на прошлые его поцелуи. Она не задыхалась под ним. Он целовал её хоть и жадно, но нежно и ласково, словно приглашая её разделить с ним наслаждение. Это был не властный, подавляющий всякое её сопротивление, поцелуй, но поцелуй, зовущий за собой в мир ласк и сладострастия.       Сначала она никак не отвечала на его поцелуй, но он и не настаивал на этом. Просто целовал, счастливый уже тем, что эти любимые им губы, произносившие порой жестокие слова в его адрес, принадлежали всё-таки ему. Когда губы его оторвались от её губ и начали целовать её шею, постепенно спускаясь вниз, а он сам лёг на неё, она тут же заметалась под ним, тело её напряглось в ужасе, помня о прошлом их совокуплении, сопротивляясь, он тут же прекратил на время свои ласки и лежал на ней неподвижно, давая ей время привыкнуть к нему. И лишь только тогда, когда он своим телом почувствовал, что она прекратила вырываться, только тогда он вновь вернулся к прерванному ранее, весьма приятному, занятию...       На этот раз он начал с того, что стал ласкать мочку её уха. Постепенно язык его проник в её ушную раковину и она дёрнулась и вся сжалась от нахлынувших лавиной на неё ощущений. С губ её сорвался стон, который она даже не услышала сама. Зато этот стон услышал он... Боже, что бы он только ни сделал сейчас, чтобы услышать ещё раз, как стонет она в наслаждении! Эти стоны наслаждения, срывавшиеся с её губ помимо её воли, стоили всех затраченных на неё усилий. В то время, как его язык ласкал её ухо, от чего она вся сжималась, его сильные руки медленно и ласково гладили её тело, чтобы из него ушло всё напряжение... забираясь под одежду, и она постепенно расслабилась под его руками. Боясь спугнуть её внезапно обретённую и очень неустойчивую покорность, он какое-то время ласкал и целовал её грудь... но долго это продолжаться не могло, надо было снять с себя и с неё одежду, а он предчувствовал, что стоит ему только привстать с неё, как он потеряет с трудом обретённый контроль над её непокорным телом.       Всё же он рискнул. Приподнявшись над ней, он начал стягивать с неё "бананы" и вот тут она пришла в себя.       - Нет! - она снова заметалась под ним. - Не хочу! Этого не хочу...       Она увидела, как он расстёгивает ремень на своих штанах, забилась под ним, выбираясь из-под него... Он вытащил ремень из штанов, поймал её за руки, подтащил её, сопротивляющуюся, с голыми ногами, по полу к ножке стола, сказал:       - Прости, Лена, но это ради твоего же наслаждения... придётся немного потерпеть... А то мешать мне будешь. Испортишь себе весь кайф. Я тебя знаю...       С этими словами он стянул её руки ремнём, и не обращая внимания на её оскорбления, сыпавшиеся на него градом, привязал её к ножке стола...