О любви и дружбе

       Колетт шарахается в сторону, если видит на улице рыжеволосого мужчину или юношу, и ненавидит крыс.        Колетт давно привыкла, что хорошее заканчивается слишком быстро.        Колетт отбрасывает ролики куда подальше и бросает номер рыжего парня с крысой в чёрный список. Отец всегда говорил ей, что у рыжих души нет.        Сейчас, спустя три месяца их недоотношений и тяжелый месяц свободы от них, Колетт не понимает только одного — как? Почему именно это рыжее ничтожество, не знающее о высокой кухне ничего?        Иногда Колетт кажется, что она вот-вот сойдёт с ума и утопится в собственной ванной. Не от любви, нет. От ненужности.        Хорст всегда был сильным, что до Марлен, что после неё. Он не начал пить, не убил её любовника, даже не расстраивался, кажется. Хорст просто знал, что женщины предают. Колетт иногда задумывалась, решилась ли на отношения Марлен из-за зарплаты, или повелась на его силу.        Тату влетает в его объятия, утыкаясь носом в белый поварской китель. Рыжий сын Гюсто — не для неё. Рыжим лисам в её жизни делать нечего.        Хорст принимает её всегда, просто впускает в квартиру в час ночи и идёт ставить чайник. Хорст к ней тоже привыкает, наверное, потому что выуживает с полок вишнёвый и мятный чаи. Бросает в чашку сразу два пакетика — знает, что именно это сочетание Тату будоражит, накрывает, успокаивает. Колетт расслабляется, вдыхая знакомый запах, а Хорст лезет и вытаскивает из закромов что-то сладкое (взял на заметку после её первого визита), кажется, упаковку зефира или маффины из кондитерской на первом этаже его дома. Заваривает чай, пододвигает сахарницу поближе и прикрывает окно — Хорст помнит, что она легко простывает.        У Хорста бессонница, и он каждый раз с интересом наблюдает за тем, как эта девчонка появляется на пороге его квартиры.Иногда кажется, что это внеочередной глюк, но Колетт проходит, хлопает дверью и садится на стул. Возможно, эта работа загонит его в гроб, раз преследует даже по ночам.        Лингвини изрядно попортил жизнь им обоим. Хорста он лишил работы, Колетт — спокойного сна. Но Хорсту проще, он легко устроился через знакомых шефом в не такой известный, как «Гюсто», но тоже популярный «Этуаль», а как быть Колетт? Ведь любовь — большая или маленькая — на дороге не валяется, не подберешь.        Под утро, когда уже начинает светать, Хорст тянет её в спальню, тянет в буквальном смысле, на собственных плечах — Колетт вырубает на ходу после таких ночных визитов. Они не спят вместе в вульгарном смысле этого слова. В этой квартире Колетт всегда ждёт футболка, в которой так удобно спать. Хорст падает на кровать, довольно зевая и прикрывая глаза, пока Колетт стягивает осточертевшие джинсы и натягивает пахнущую мужским одеколоном футболку, забираясь на кровать и сворачиваясь возле мужчины калачиком. Хорст в своей бессоннице притягивает её поближе к себе и, почувствовав под тканью косточки бюстгальтера, хмыкает.        — Сними. — Колетт бормочет что-то неразборчиво из сонного марева, но он у неё и за внутренний голос отвечает. — Давит же.        Колетт не боится его, доверчиво и неумело пытаясь расстегнуть застёжки через футболку. Хорст тихо смеётся ей на ухо, забираясь руками под футболку и стягивая мешающуюся тряпку.        Хорст большой и тёплый, он обволакивает её всю, целиком, как мягкий утренний туман, и Колетт забывает, что завтра ждут очередные проблемы. Хорст сопит у неё над ухом, не пытаясь уйти на диван в гостиной, как обычно предполагает этикет; пару раз он пытался, но пальцы Колетт вцепляются короткими ногтями в него до синяков, и он привыкает. Как и она привыкает чувствовать спиной размеренное биение его сердца. И во сне, прижимаясь к тёплому боку Хорста, Колетт кажется, что всё так, как надо, и изменять ничего не хочется.