Redemption

      В лесу, фамильном столетнем лесу, где он бегал ребёнком и скрывался от глаз взрослых подростком, стоит терпкий запах листвы и — вот же ж шутка — тихо поют малочисленные птички. Шикамару входит под сень высоченных осин и считает сосны. Лес Нара всегда был необычным. Он горел, не сгорая, и умирал, оживая. Он был отражением своего клана — бессмертный, изворотливый. Тёмный. Даже в самый светлый день лапы деревьев прятали землю от солнца, будто боялись, что лучи насквозь могут прожечь их корни. Шикамару знал с точностью до сантиметра, где расположена безымянная могила — одна из многих в этом лесу.       За несколько лет — на самом деле очень мало — ничего здесь не поменялось, разве что насыпь камней чуть-чуть осела вниз да трава ещё больше пожухла: так и не оправилось это место от того взрыва и той битвы. Земля всегда помнит пролитую кровь, и хоть этот лес — Шикамару знал почти наверняка — уже привык к крови вместо воды, но всё равно может ли кто-то к такому привыкнуть полностью и окончательно?       Шикамару сбрасывает дорожную сумку с остатками еды из тайников. Прошло всего несколько часов после того, как он покинул Коноху. Солнце ещё не зашло и высоко висело в небе, играясь с облаками и даже припекая, но не здесь, не в этом лесу. Чувствовалась какая-то прохлада, от которой саднило в горле и хотелось кашлять, как от крепких сигарет. Но Шикамару не кашляет — он только смотрит на то, что пытался вытравить из своей головы долгие дни. Шиноби привыкают к убийствам, жестоким и нет, к боям, сложным и нет, к опасности, сильной и нет. Шиноби привыкают, но у Шикамару не получилось, и он всегда знал, что и в перспективе не получится: недаром же гений и всё в этом роде.       Первый камень кажется по весу сравнимым с домом из добротного кирпича, которым так гордятся рабочие Суны. Кажется, Шикамару как-то сам покупал большую партию для отстройки деревни. Он трясёт головой. Это сейчас неважно. Впереди — тысячи камней, которые предстоит вынуть из этой чёртовой могилы, впереди — окровавленные ошмётки полусгнившего трупа, которые надо собрать, как детский сюрикен из набора по акции, впереди — ночь. Шикамару сглатывает. Шиноби не боятся.       Работа идёт весело и быстро. Один раз на лице даже проскальзывает улыбка — вот, до чего можно опуститься, да? В другой раз кажется, что поблизости ходят олени, но Шикамару понимает: они ему ничего не сделают, чувствуют своего, а потому и не высунутся. Позже он видит длинные рога из-за куста — тогда уже одна пятая камней убрана — и вздрагивает. Лес делает знак. Шикамару продолжает работать быстрее.       Вдали ухает сова. Вечер медленно подползает. Шикамару думает о том, зачем он придумал такой идеальный план, когда находит первую частичку своего конструктора. Запах стоит соответствующий. К горлу подступает ком. Трогать это не хочется от слова совсем. Приходится надеть перчатки. Тошнит. Сова ухает ещё раз. Шикамару откидывает часть в сторону — потом он займется этим.       Как ни странно и ни удивительно, остальные части находятся почти сразу же. Возможно, Хидан всё-таки смог регенерировать и тихонечко пробирался наверх, но камни просто давили и давили конечности каждый раз. Адская боль, наверное, была для него настоящим наслаждением. Или благословением? Шикамару смотрит на место в черепе, где раньше были глаза, и не может понять, считал ли Хидан это благословением или наказанием. Прикасаться к мертвой почти что уже не плоти не так противно, как в первый раз, но ком у горло всё равно стоит: противно и мерзко — непонятно, от запаха или от себя.       Когда последняя часть летит в кроваво-белесую кучу, Шикамару выдыхает. Он грязный с ног до головы — в любом из смыслов, — одежда пропахла стойким запахом пропитанной кровью земли, и даже под ногти забились мелкие её частички.       — Наконец-то решил явиться, а, малец?       В животе — холод, в голове — пустота. Шикамару вбирает больше воздуха, но тут же кашляет: от запаха всё так же тошнит. Он узнает проклятущий голос, которым ненастоящий Бог мучил его во снах.       — Вылезай, сволочь, — хрип-хрип-хрип, — поможешь.       И Шикамару вылезает из ямы, которую сам себе выкопал, и смотрит не верящими глазами. Пустые глазницы, в которые он смотрел пару минут назад, теперь поблёскивают глазами и смотрят на него так вызывающе и так устала в одно и то же время, что хочется только отвернуться, но Шикамару не отворачивается — смотрит прямиком в них и даже не щурится.       — Я думал, — губы ещё не успели полностью восстановиться, — он забыл про меня.       Щёки затягивает кожа. Миллиметр за миллиметром покрывая красные мышцы.       — Блять, как же я хотел сдохнуть. Ты не представляешь, ебаный коноховец, что ты сделал.       — То, что должен. Победил. — Кажется, что и говорить легко, и плечами пожимать — тоже, но Шикамару даже дышать сейчас, смотря на то, как Хидан медленно-медленно облизывает пересохшие розовые губы, сложно. Шикамару вернул его, чтобы избавиться от кошмаров. Тянуться к кунаю поздно.       — Я ненавидел этот мир всем своим существованием, понимаешь? — Голова стала еще больше похожа на человеческую. — Думал, что пусть бы этот Дейдара взорвал всё, каждую деревушку, каждый храм и каждого человека, пусть бы Пейн своими цветными глазами уничтожил каждую травинку, которая есть сейчас надо мной. Я слышал, как выли волки и как дрались друг с другом животные, и думал: милостивый Джашин, пожалуйста, убей меня. — Ветер тронул своими щупальцами землю. Шикамару поежился. — А он не убивал, понимаешь? Я звал его, молил, чтобы он забрал свой дар и передал более достойному, чем я, но он, блять, понимаешь, не слышал. Ничего не слышал и ничего не отвечал. Я тысячи раз представлял, как выберусь отсюда и найду способ, чтобы убить себя, потому что…       — Оставь, — быстро обрывает Шикамару. У него кружится голова. Когда он краем глаза видит свои руки, перепачканные грязью вперемешку с кровью, приходится силой воли откатить комок, пробившийся к горлу, обратно. — Я ненавижу твоего Бога. И тебя тоже.       — Что он обещал тебе за моё спасение?       — Покой.       Минута безмолвия.       Смех.       Хидан смеётся истерично. Шикамару силится вспомнить, слышал ли он когда-то его смех, но не может.       Сова вдали ухает. Хидан смеётся и заливается. Он брызгает кровавой слюной, а голова, все еще отделенная от тела, нелепо перекатывается туда-сюда, как надувной мячик. Хочется, чтобы он замолчал, чтобы весь мир — хоть на минуту — замолк. Тело несётся впереди мыслей. Руки сами тянутся к еще почти что не отросшим волосам Хидана. Когда Шикамару приподнимает голову на пару сантиметров над землей, Хидан продолжает смеяться. Он смотрит своему спасителю — как же ужасно об этом думать, как же ужасно быть в этом лесу — прямо в глаза. Он показывает свои новые зубы и произносит почти по слогам:       — Ты и д и о т. Если он выбрал твои сны, то больше не оставит их. Никогда.       Хидан смеётся. Шикамару отбрасывает эту проклятую голову и пытается вглядеться в кромешную тьму, откуда слышится уханье совы. Там пусто. Совсем пусто.       «Он прав, — шепчет ветер на ухо Шикамару, и этот звук — не голос и не шелест, не пение и не крик — оседает в лёгких, мешает дышать, захватывает каждую клеточку и каждый орган. — Твои сны — теперь мои».       Хочется закрыть уши, хочется вырезать это из своего тела и выбросить подальше, чтобы больше никогда не слышать и не чувствовать его. Хочется отмотать время и воткнуть себе кунай в глотку несколько часов назад. Шикамару поднимает глаза от серо-зеленой травы и смотрит куда-то, но взгляд почему-то падает на Хидана.       — Умереть было бы лучше, да?