на моей спине

Бакуго нестрашно. Так он говорит себе, когда руки тащат его в темноту, когда туман застилает глаза и скрывает от глаз поражённые лица его одноклассников. Ему нестрашно, повторяет он мысленно, когда его доставляют в убежище Альянса и привязывают к стулу, когда проходят часы, а у него нет возможности сбежать, и он окружен злодеями, которые продолжают нести чушь и смотрят на него, словно он какой-то драгоценный выигрыш на их стороне. Он почти не спит. Он отказывается от еды, которую ему пытаются дать поесть. Он не прогнётся перед этими мразями, не позволит им расколоть его и дать им почувствовать вкус победы, потому что разве не таким он должен быть? Героем. И герой не подчиняется воле злодеев. Герой побеждает. Ему нестрашно. Легче подавить страх, когда он сосредотачивается на гневе, насмехаясь над их идиотскими предположениями о нём. Трепет от возможности снова использовать свою причуду, когда с него снимают оковы, тоже помогает, даже когда его мозг осознаёт невозможность борьбы; пот струится по спине, пока он тянет время и пытается найти выход. Ему нестрашно, ему нестрашно. Волна облегчения, нахлынувшая на него при появлении про-героев, нежеланна, и всё же Бакуго не может ничего поделать с собой, не может ничего поделать с дрожащими губами, когда он изо всех сил старается сохранить свою позицию, когда Всемогущий поворачивается к нему. — Я не боюсь! — говорит он вслух, даже если его тело работает только на адреналине, и он ждёт момента, когда все злодеи будут обузданы профессионалами, положив конец тому, что кажется очень, очень длинным кошмаром. Но это лишь начало.

///

Тело Бакуго, кажется, работает на автопилоте, его разум обрабатывает слишком много вещей одновременно, но не желает зацикливаться ни на одной из них, когда день подходит к концу. Его родители встречают его в полицейском участке, мать кричит на него за причинённые неприятности, даже когда она обнимает его до костей, и за ней следует отец. Бакуго обычно ненавидит публичные проявления привязанности — в этот раз он немного ждёт, прежде чем отстраниться. После нескольких часов допроса ему разрешают пойти домой. Только после того, как он принимает душ и ест, тащится в свою спальню под предлогом, что устал, события последних дней настигают его, и контроль, который Бакуго так тщательно держал над собой, нарушается. Всё начинается с мелкого дрожания, а потом постепенно переходит в дрожь всего тела. В груди давит, ему трудно дышать. Слишком жарко, но когда он снимает рубашку, становится слишком холодно, и он кутается в одеяло, стуча зубами от удушливого воздуха. Живот скручивается в узлы, и Бакуго чувствует себя беспомощным, в голове проплывают воспоминания, как оковы впиваются в его руки, и ощущения настолько реальны, что он отбрасывает одеяло, пытаясь ухватиться за что-то, чего нет. Он знает, что должен мыслить логически, должен снова взять своё тело под контроль, но он задыхается, чувство удушья не проходит, и ему так холодно… Вибрация прорезает воздух, и Бакуго бросается к прикроватной тумбочке. Дрожащей рукой он берёт телефон и смотрит, как на экране высвечивается входящий звонок от Половинчатого. Инстинктивно он подносит пальцы к щекам, но они сухие. Тодороки никак не может знать, что происходит, — и всё же он звонит Бакуго, неизвестно по какой причине. Бакуго не должен отвечать. Он всё ещё дрожит, не в состоянии нормально дышать и тем более говорить. Он никогда не чувствовал себя таким уязвимым, и это человек, который уже знает о его слабых моментах больше, чем ему хотелось бы. Бакуго не должен отвечать на звонок, но он отвечает. — Бакуго? — доносится голос Тодороки с другого конца линии. Дрожащий вздох вырывается из горла Бакуго, знакомый звук немного успокаивает. Он откидывает голову назад к стене, впивается пальцами в колени, пытаясь заставить тело расслабиться, и морщится от боли, когда особенно сильная дрожь заставляет его с силой сжать челюсти. — Бакуго, что происходит? Что-то случилось? Это злодеи… Голос Тодороки, поначалу спокойный, приобретает взволнованный оттенок. Бакуго даже не может винить его за поспешные выводы — после всего, что произошло, и с тем, как он должен звучать, конечно, Тодороки предположил бы худшее. — Я д-дома, идиот, — заикается Бакуго. Удивительно, но его сердце, кажется, немного замедляется, дыхание становится более управляемым, теперь, когда у него есть что-то, на что он может отвлечься от паники. На другом конце линии тишина, и на мгновение Бакуго думает, что Тодороки повесил трубку. Эта мысль заставляет его грудь снова сжаться, но затем Тодороки начинает говорить, и Бакуго с облегчением закрывает глаза. — Сегодня, когда я шёл домой, я наткнулся на кошку, — говорит Тодороки. — На ней был ошейник, поэтому я думаю, что она принадлежала кому-то из соседей, но она просто лежала посреди тротуара, словно это было самое удобное место в мире. Бакуго хочет спросить Тодороки, не сошёл ли тот с ума, позвонив ему без причины, чтобы поговорить о какой-то случайной кошке, но даже если слова Половинчатого не имеют смысла, слушание его голоса успокаивает. Бакуго молчит и позволяет Тодороки говорить дальше. Он слушает, как тот описывает кошку, рассказывает, как она позволила ему погладить её, выставляя живот, словно собака, чтобы Тодороки почесал его. Он даже описывает мяуканье кошки — настолько тонкое, что его едва можно было расслышать, и очень милое, по его словам. По мере того, как Тодороки говорит, его тон превращается в более ласковый, и становится очевидно, что он питает слабость к кошкам. Бакуго не думает, что когда-либо слышал от другого подобный звук, но обычно грубая манера разговора Тодороки смягчается; Бакуго сосредотачивается на этом, его мышцы становятся менее напряжёнными, дыхание — более лёгким, пока всё снова не становится почти нормальным. Теперь, когда худшее позади, усталость давит на него ещё сильнее, чем раньше. — Зачем ты позвонил мне, Половинчатый, чтобы поговорить о кошке? — бормочет Бакуго, оборвав Тодороки на полуслове. Наступает короткая пауза, прежде чем он получает ответ. — Нет. — Ты только что потратил на это последние пятнадцать минут. — Я позвонил, чтобы спросить, всё ли прошло нормально после того, как ты уехал с полицией, — произносит Тодороки. — Но мне показалось, что тебе нужно было отвлечься. Бакуго открывает глаза, борясь с сонливостью, пока слова проникают в его сознание. Тодороки говорит так, словно просто констатирует факт, и всё же Бакуго представляет, как он — самый неумелый собеседник из всех, которых он когда-либо встречал, — пытается придумать, о чём бы поговорить, чтобы отвлечь Бакуго. Это не имеет никакого отношения к боли от татуировок, потому что Бакуго не плачет. Тодороки мог бы повесить трубку или прямо спросить, всё ли с ним в порядке, как в прошлый раз, что, скорее всего, закончилось бы тем, что Бакуго сам бросил бы трубку. Но он не стал. Это так нелепо — потратить пятнадцать минут на разговор о глупой кошке, и всё же Бакуго не может заставить себя отчитать Тодороки за пустую трату времени. Он даже не может назвать это пустой тратой времени. Ему плевать на кошку, которую нашёл Тодороки, но это лучше, чем заново переживать кошмар, чем терять контроль над своим телом и бороться с собственным разумом. — Твоих скучных разговорных навыков хватило бы, чтобы заставить кого-нибудь уснуть, — бормочет Бакуго. Он не может заставить себя сказать спасибо. Тодороки, похоже, в этом не нуждается. Может быть, это явная усталость в голосе Бакуго, но он только фыркает. — Спокойной ночи, Бакуго. — Спокойной ночи, Половинчатый. Бакуго кладёт телефон на прикроватную тумбочку и зарывается под одеяло, даже не потрудившись надеть рубашку. Он засыпает в считанные секунды.

///

На следующий день Тодороки присылает ему фотографию кошки, лениво растянувшейся под кустами. Бакуго не знает, что побудило его к этому, но по виду кошки он предполагает, что это та самая, о которой Тодороки рассказывал ему ранее. В ответ он говорит, что Тодороки не умеет фотографировать. Никто из них не упоминает ни о срыве Бакуго, ни о разговоре, но в последующие недели становится ясно, что между ними что-то изменилось. Тодороки больше не звонит, но часто присылает сообщения — в основном фотографии кошек и еды, которые Бакуго считает глупыми, но всё равно отвечает на них. Он не совсем понимает, почему потакает Тодороки во всем, чего тот пытается добиться своими глупыми фотографиями. Возможно, это потому, что он заперт в собственном доме, или потому, что иногда он просыпается посреди ночи весь в холодном поту, или потому, что если он позволит своим мыслям забрести слишком далеко, то сокрушительное чувство вины и разочарования из-за случившегося — случившегося из-за его слабости — поглотит его целиком. Какова бы ни была причина, Бакуго начинает приветствовать вибрации своего телефона, сигнализирующие о новом сообщении. Иногда он сам начинает разговор — и если Тодороки удивлен внезапным изменением отношения Бакуго, это никак не отражается в его сообщениях. Каждый раз, когда Бакуго нажимает кнопку «отправить», в глубине его сознания возникает вопрос: почему, из всех людей, именно Тодороки? Всякий раз, когда он думает об этом, его пальцы парят над цветами, которыми усыпана его кожа. Он не хочет винить во всем этом бредни о родственных душах, которые он так старался отбросить — если он и попал в эту странную разновидность дружбы с Тодороки, так это из-за обстоятельств и его выбора, пусть и сомнительного, а не из-за какой-то заранее предрешенной ерунды. Но если у него должна быть эта связь с кем-то, понимает Бакуго, то, возможно, это не так уж плохо, если она должна быть с Тодороки.

///

Когда Бакуго переезжает в общежитие и занятия снова начинаются, всё в основном остается прежним и в то же время совершенно другим. У них по-прежнему сначала скучные уроки, а потом тренировки. Его одноклассники по-прежнему раздражают, тем более теперь, когда он видит их каждый день. Тодороки по-прежнему действует ему на нервы каждый раз, когда открывает рот. Но в их препирательствах появляется оттенок фамильярности, которого не было раньше, а галерея Бакуго продолжает пополняться снимками самых глупых вещей, которые Тодороки активно пытается обсудить с ним, когда они встречаются в коридорах или перед занятиями. Тренировки больше не предназначены для хвастовства, и Бакуго толкает себя с безрассудной свирепостью, бросая в бой всё и вся, надеясь избавиться от ноющей мысли, что он ещё не достаточно силен, которая повторяется в его сознании и становится сильнее каждый раз, когда он видит, как Деку использует свою грёбаную причуду. Он смотрит на Киришиму, или Ииду, или даже на самого Деку, и воспоминания о той ночи, когда его пришлось спасать, как гребаного слабака, возвращаются. А потом на Всемогущего. Всемогущего, его кумира, героя, на которого он равнялся с детства, который стоит на углу боевой арены, созданной для их тренировок, маленького и хрупкого, не способного защитить себя от камней, которые он пробил бы как бумагу, будь у него прежняя сила. Но он не сделает этого. И это вина Бакуго.

///

Он сдает экзамен на получение временной лицензии. И снова проигрывает.

///

«Почему я стал причиной конца Всемогущества?!» На этот раз Бакуго даже не пытается сдержать слезы. Он не задумывается о них ни на секунду, позволяя им течь по его лицу, когда всё, что его гложет, становится слишком большим. Использование его причуды не наполняет его обычным волнением. Бакуго движет отчаяние, эмоции когтями впиваются в него, когда он сражается с Деку, пытаясь найти что-то — что угодно — что снова придаст всему смысл, что вернет ему безопасность, когда всё было просто, и он мог бы просто сосредоточиться на том, чтобы стать лучше. Почему. И в конце концов он побеждает, но остаётся ощущение, что они оба проиграли.

///

После всего Бакуго истощён. Он и Деку расходятся без слов, как только Айзава отпускает их. Всё, что должно было быть сказано между ними, уже сказано. Мышцы Бакуго болят, пока он добирается до ванной, захватив чистую одежду и намереваясь принять душ, чтобы избавиться от грязи, покрывающей его тело, прежде чем сможет как следует перевязать себя. Горячая вода жжет его раны. Бакуго откидывает голову назад, дышит через рот, когда капли стекают по его лицу, и чувствует, как с его груди спадает тяжелый груз. И ещё одна вещь падает с его плеч. Она легче, возможно, потому, что не он один несёт её. И все же, когда Бакуго вытирает полотенцем волосы, он все еще слышит свой собственный голос, пробивающийся сквозь крики, может вспомнить слезы, текущие по его лицу, когда всё, что он долгое время хранил внутри, вылилось наружу. Трудно признать, что он ошибался, трудно смотреть на долгий путь перед ним, когда ему казалось, что он был так близок к вершине. Он устал, и не только физически. Несмотря на это, когда Бакуго раздумывает о том, чтобы вернуться в свою комнату, идея ворочаться в кровати, оставшись наедине со своими мыслями, его не привлекает. Вместо этого он направляется на пятый этаж, к единственному человеку, которому невольно дано понять, что чувствует Бакуго, даже если он не может знать всей правды о его боли. Бакуго лишь недолго колеблется, прежде чем постучать в дверь Тодороки. Тодороки открывает её почти сразу. Его волосы растрепаны, как будто он в какой-то момент спал, но если и спал, то на его лице не осталось и следа сонливости, и он, похоже, не удивляется, увидев Бакуго у своей двери в такой час. — Ты дрался, — замечает Тодороки, закрывая дверь после того, как Бакуго протискивается мимо него в комнату. — Ни хрена себе, гений, — бормочет Бакуго, лишившись привычной колкости. Тодороки молчит, только смотрит — ожидая, что он что-то сделает, понимает Бакуго, объяснит, почему он здесь. Но что он может сказать, когда и сам не знает ответа на этот вопрос? — Я… — Пока он тянет время, Бакуго обращает внимание на полностью переделанную комнату Тодороки и заставляет себя сдержать смешок. — Даже здесь ты все еще молодой мастер, да? Его смех звучит фальшиво даже для его собственных ушей. Тодороки, похоже, не находит это забавным; лунный свет, проникающий через слегка приоткрытые двери сёдзи, не скрывает жесткости взгляда, которым он смотрит на Бакуго. — Этот был самым большим из всех, — говорит он после того, как Бакуго ничего не делает, а просто стоит молча несколько минут. — Что? — Цветок. Рука Тодороки нависает над правой стороной его груди. Кажется, он не замечает этого движения, но Бакуго не может отвести взгляд, сглатывая комок в горле, представляя, каково было Тодороки. Он не сомневается, что эмоции, стоящие за этой татуировкой, были для него самыми сильными. — Могу я увидеть его? Глаза Тодороки слегка расширяются, и Бакуго напрягается, когда тот не отвечает сразу, задаваясь вопросом, не перешел ли он невидимую черту — но затем Тодороки кивает, одним быстрым движением снимая рубашку. Даже в тусклом свете Бакуго может легко разглядеть цветы, распространяющиеся от сердца Тодороки; черные, гладкие и четкие линии на фоне бледной кожи. Рисунок такой же, как он помнит со спортивного фестиваля, за двумя исключениями — знакомый цветок, пробирающийся к горлу Тодороки, и новый, покрывающий правую сторону его груди, что кажется сотнями крошечных цветков, сгруппированных в середине больших лепестков, доходящие некоторыми кончиками до ключицы Тодороки. Бакуго двигается, не задумываясь, пока не оказывается перед Тодороки, и его пальцы нависают над татуировкой. Резкий вдох Тодороки не слышен, пока Бакуго медленно прослеживает линии, едва замечая небольшое изменение температуры под своими прикосновением, когда он переходит от левой стороны Тодороки к правой. Странно, что всего несколько месяцев назад Бакуго испытывал отвращение к татуировкам, связывающим его с Тодороки. Он боялся, что его слабости будут выставлены на всеобщее обозрение, что его боль превратится в боль его родственной души, в оружие, которое будет использовано против него. Сейчас, прослеживая изгиб лепестка тысячелистника, Бакуго думает обо всем, что произошло с ним с тех пор, как он поступил в UA. Он думает о проигрыше на Боевой тренировке, о спортивном фестивале и его бое с Тодороки. О том, как его похитили и спасли, о последующих неделях, когда он боролся с кошмарами, а история чатов его телефона пополнялась фотографиями бездомных кошек и холодной собы. Он думает о своем поединке с Деку, о том, что разделил секрет Всемогущего, и обо всем о том, в чем он ошибался, в чем запутался и чего боялся. Он вспоминает, что Тодороки тоже провалил экзамен на временную лицензию. Как худшие моменты Бакуго рисуются на коже Тодороки, так и худшие моменты Тодороки рисуются на коже Бакуго. Бакуго дотягивается до кончика листа, палец погружается в ключицу, и вдруг ход его мыслей обрывается фырканьем смеха, вырвавшимся из уст Тодороки. Бакуго поднимает глаза и видит лицо Тодороки невероятно близко. Даже когда он убирает руку от щекочущего места, словно обжёгшись, на его лице остается намек на улыбку, а щеки теплеют, когда он делает несколько шагов назад, чтобы оставить между ними некоторое расстояние. Отвлекшись, он и не заметил, что подошёл так близко. По крайней мере, Тодороки выглядит довольно смущенным, когда снова надевает рубашку, почесывая то место, к которому только что прикасался Бакуго. Пытаясь найти что-нибудь, чтобы нарушить неловкое молчание и отказываясь встречаться с Тодороки глазами, взгляд Бакуго падает на чужие штаны, покрытые рисунками, на которые он раньше не обращал внимания. — Это… коты? Тодороки выглядит озадаченным, пока не прослеживает за взглядом Бакуго, а затем кивает. — Да. — У тебя на пижаме чёртовы коты? — Бакуго смеется, и на этот раз не принужденно, звук бурлит и льётся через губы, даже когда он поднимает руку, чтобы заглушить его. — Это так на тебя похоже, Половинчатый. — Приму это за комплимент. — Пошел ты, — говорит Бакуго, несмотря на ухмылку, все еще растянутую на его лице. Он измучен, его раны пульсируют под бинтами, и Тодороки смотрит на него с самым равнодушным выражением лица в мире, но внезапно Бакуго радуется тому, что именно этот импульс заставил его постучать в чужую дверь сегодня вечером. Оказывается, ему это было нужно. Что бы это ни было. К тому времени, когда он в состоянии перестать смеяться, Тодороки сидит на своем футоне, одеяла сбились вокруг его колен, и он смотрит на Бакуго. Несмотря на поздний час, он не выглядит обеспокоенным тем, что Бакуго здесь, издевается над ним за его гребаные дурацкие пижамные штаны, все еще не объяснив свои травмы, свои слезы и то, зачем он вообще пришёл сюда. Но, к счастью для Бакуго, Тодороки не кажется любопытным по своей природе, или, возможно, эта связь каким-то образом даёт ему понять, что Бакуго не хочет говорить об этом. Тишина снова заполняет комнату, и Тодороки только говорит: — У меня есть запасной футон. Бакуго едва не давится, гадая, не является ли это одной из неубедительных попыток Тодороки пошутить, но тот продолжает смотреть, явно ожидая ответа. Бакуго колеблется. Он может вернуться в свою комнату, один, или остаться. Это кажется простым выбором, и всё же остаться — значит признать связь, которую он изо всех сил пытался отрицать до этого момента. Бакуго не замечает, что его пальцы перемещаются к татуированным цветам на руках, пока случайно не задевает синяк и не вздрагивает от боли. Отпустив руку, он смотрит на знакомые линии на своей коже, а затем на крошечные кусочки, выглядывающие из-под рубашки Тодороки. И тогда он принимает решение. — Где он? Возможно, это его воображение, но Тодороки, кажется, улыбается, когда указывает на шкаф позади него. Футон аккуратно сложен, на нем лежат одеяло и подушка; Бакуго проверяет, не запылились ли они — неудивительно, что нет, — прежде чем устроиться рядом с Тодороки, стараясь не обращать внимания на то, как тот смотрит на него, когда он забирается под одеяло. С улицы дует лёгкий ветерок, приятный на фоне теплого воздуха комнаты. Тодороки лежит на боку, откидывая назад волосы, которые при этом движении падают ему на глаза. — Спокойной ночи, Бакуго. Бакуго надувается, поворачивается так, чтобы оказаться спиной к Тодороки, сжимая подушку левой рукой и игнорируя хихиканье, доносящееся из-за его спины. Проходит несколько минут, прежде чем он отвечает. — Ночи.

///

Бакуго хочет стать лучшим героем. Это не изменилось и никогда не изменится. Он по-прежнему выкладывается на тренировках, подгоняя себя, чтобы стать сильнее, оттачивая свои движения и ища новые, лучшие способы использовать преимущества своей причуды. Разница в том, что теперь, как он нехотя признает, он, возможно, не так одинок на своем пути, как раньше. У него есть люди, которые подталкивают его к продолжению попыток, которые будут бороться с ним за вершину и заставлять его работать для этого еще усерднее. У него есть люди, которые будут тренироваться с ним. И у него есть родственная душа. Очень раздражающая родственная душа. Та, у которой ужасная привычка отвечать ему, носить пижаму с грёбаными котами и постоянно заваливать его телефон глупыми фото. Но также та, которая чувствовала боль Бакуго в своей собственной плоти и которая продолжала давить, даже если Бакуго сначала было наплевать на цветы на их коже. Та, кто покрыл спину Бакуго цветами тысячелистника, когда была ребенком, а затем закрылась от преследовавших её эмоций, пока не пришла в UA. И теперь, месяцы спустя, Бакуго может медленно видеть изменения в Тодороки, почти так же, как и в себе. — Знаешь, — говорит однажды Тодороки. Они приезжают в UA с курса временной лицензии, после полудня, проведенного с кричащими детьми. — Я все еще должен тебе бой. За спортивный фестиваль. Бакуго останавливается и смотрит на Тодороки. Ему интересно, что заставило его заговорить об этом — имеет ли это какое-то отношение к его разговору со Старателем — но сейчас не время показывать, что он знает об отношениях Тодороки с его отцом больше, чем тот позволяет ему. Он никогда бы не признался в этом вслух, но Бакуго очень надеется, что однажды Тодороки сам решит рассказать ему об этом. Но пока… — У нас есть еще несколько часов до комендантского часа, — сообщает Бакуго. На его лице появляется ухмылка, когда он меняет путь, направляясь к тренировочной площадке вместо общежития, и слышит шаги позади себя, когда Тодороки догоняет его, пока они не идут бок о бок. — На этот раз не сдерживайся, Тодороки. Тодороки улыбается, и в его голосе звучит вызов, когда он отвечает. — Никаких сдерживаний.