Со стороны

      — Прошу прощения, — первыми словами было извинение, хриплое, призывающее к перемирию, как и приподнятые в миролюбивом жесте руки.       — Почему вы здесь? — Лоуренс придерживался собственных границ.       — По той же причине, что и вы, — не насмешка, констатация, — Позвольте представиться, Питер Хокинс, — теперь протянутая ладонь, — Тогда, вы поспешили покинуть нас, — напоминание о первой встрече.       — Я не хотел беспокоить вас своим присутствием, — ответив на жест, кивает Вашингтон.       — Но вы пришли первым не так ли? — крайне справедливое замечание.       — У меня были причины, — ёжится Вашингтон, едва не скалится.       — Говорите, как солдат, но держитесь аристократом, — улыбается Питер.       — Это плохо? — шаг назад.       — Нет, — спешное оправдание, его можно было принять за икоту.       — В таком случае, могу предложить разойтись, — чуть склонившись, Лоуренс сжал мушкет крепче — прощальный подарок дрогнул в непослушных пальцах.       — Вы спишите? — опасливое любопытство: без страха или упрёка.       — Моя супруга, — начинает Вашингтон, по-кошачьи поворачивает голову, вот-вот зашипит, — Моя супруга ждёт меня, — настаивает.       Сердце болезненно сжалось в напряжённой груди стоило ему вспомнить об Анне.       Милая, Анна, милая.       Как она? Как она справилась с потерями?       Приглядывала ли она за Джорджем, а он за ней?       Навещает ли младший брат Сару, свою племянницу?       Почему он так легко забыл её?       — Сэр? — обращение кажется насмешкой, а коснувшаяся лица тень судорогой.       — Мне пора, — по-детски, неправильно неловко — так сбегают нашкодившие мальчишки.       Забиваются в углы, ожидая приближения фигуры матери.       — В таком случае, — едва не сбив с головы потрёпанную, широкую шляпу Хокинс потёр голову, не веря, — Полагаю, мы ещё встретимся — при других обстоятельствах, конечно? — предложение.       — Я не настаиваю, — мрачнеет Лоуренс.       — Пусть солнце всегда будет над вашей головой, — взмах ладонью.       — Берегите себя, — кашель кусающим комом собирается в глотке; улыбка Питера отзывается в памяти, от неё Вашингтон только резче развернулся на коротких каблуках.       Уходит, перебросив истощённый ремешок мушкета через плечо.       Торопливо, петляя и оглядываясь через плечо каждый десяток широких шагов.       Проклятье.       Переступив порог, и всем телом закрыв дверь, Лоуренс шумно опустил засов.       Пальцы до боли давили на неровное дерево — движение, и он уткнулся бы лбом: сбившееся дыхание царапало пересохшие губы и жгло язык.       Не страх — нечто другое, что-то гнало его прочь от других.       Смешиваясь с прошлым тошнотворно кружило голову.       Перебирая ладонями по стене Вашингтон добрался до подвешенного над низкой бочкой осколка зеркала.       Собственное отражение было чужим; он изменился, исхудал, стал своей жилистой тенью.       Бледное породистое лицо источилось — сейчас в нем было сложно узнать Магистра. Лоуренс видел в этом преимущество, но и не мог привыкнуть.       Новый приступ глубокого кашля сдавил грудь, петлёй затянулся на дрожащем горле: вдохи и выдохи напоминали скованный лай, жалко.       Переступив, Вашингтон поворачивается, прижимаясь спиной к стене — взгляд сам скользнул к небрежно прислонённому к постели столу, словно, там необъяснимым, но желанным образом могло появиться письмо.       Рассвет июня был встречен в стенах.       Скудных припасов было достаточно, чтобы продержаться вдали от лишних глаз.       Достаточно, чтобы посветить всё своё время неказистым подросткам капусты, порывистое приобретение.       В первую пару месяцев тот торговец, воспользовавшись спешкой и нервозностью, мог продать всё, что угодно — сейчас же, оправившись, Лоуренс знал всему цену.       Домашний труд помогал сосредоточится.       Отвлечься, погрузившись работу, как высший круг прячется в бумагах.       Вечера тяжело собирались в руках и ногах, с грязью липли к телу, приковывая к тонкому одеялу.       Кости болели, ходили под кожей — острыми пальцами изучали внутри, грозясь прорвать оболочку.       В редкие дождливые проблески треск был особенно громким.       В сердце июня пришлось наступить на раздражение и внезапно вспыхнувшие принципы, и покинуть «дом». Перед тем, как сбить засов Вашингтон привёл себя в порядок; он не был ловок в этом, но по-солдатски управлялся, превращая укоротившиеся бакенбарды в тень щетины.       Подрезав спутавшиеся, отросшие чуть ниже плеч волосы Лоуренс собрал их в хвост, перехватив кожаной лентой.       Теперь, если бы Джордж был рядом, отличить их было бы сложнее.       Прежняя выдержка исчезла.       Узнала бы его Анна?       Позволили бы ему вернуться в семью?       Заживший порез — тогда у него сильно дрожали руки — вспыхнул обжигающим уколом.       Оступившись, Вашингтон ладонью опирается на край бочки, падает; вонзивший в запястье свои когти холод отрезвляет.       Встряхнувшись, Лоуренс перевёл взгляд на походный плащ.       Это будет долгая поездка.       — Я не могу, — отвернув лицо, бормочет Джордж, — Я не могу присоединиться к вам, — мнётся, кусая губы.       Вашингтон шипит, когда рука до боли путается в рукаве.       — Почему же? — пробираясь сквозь сесть окон свет играет разложенных картах.       Ему требуется время, чтобы найти отброшенную треуголку — он старался не думать о том, кому она принадлежала раньше.       — Мастер Беккет попросил меня, — поймавшие подбородок пальцы вынудили Джорджа сказать это брату прямо в лицо.       Каблук зацепился за выступившую доску.       — После поручения? — скучающе вмешался Фэрфакс.       С тихим, хриплым скрипом дверь закрылась.       — Я и лошадь будем слишком усталыми, — на грани шутки.       Несколько шагов и глубокий вдох.       — Ты не будешь обузой, — отмахнувшись, хмурится Лоуренс.       То, что он за глаза мог назвать конюшней было грубой постройкой, нуждающейся в заботливых и умелых руках нашло своё место в тени — у самого края владений, далеко от «норы».       — В следующий раз, — выпрямившись, убеждает Джордж, чеканит каждое слово — из него плохой лжец.       Стоило с единственной лошадью — по заверению доверенного лица превосходной кобылы, выглядело скупо.       К счастью, зимовала она не здесь.       — В следующий раз, — мрачное согласие, сомнение и нарастающая, гудящая в каждом уголке сознания ярость. Так злятся на цепи семьи. Оковы.       — Рув, — зовёт Вашингтон, вытянув руку гладит подставленную крепкую шею, — Ты заслуживаешь лучшего, — не насмешка, отстранённое сочувствие, к кому-то.       Его смахивает хлопок губ у уха; повернув голову, кобыла попыталась прихватить треуголку.       — Обязательно, — протянутая под глухое фырканье Фэрфакса-младшего ладонь.       Поводья стиснули пальцы. Неосторожный рывок.       — Тише, — утешение, короткое поглаживание, — Рув, — Лоуренс тянет, выводит, — Нам пора, — настойчиво подзывает.       Им предстояла долгая прогулка.