Со стороны

      Второе письмо пришло ещё позже — в заботах Лоуренс потерял счёт времени, он был солдатом, но несмотря на этот опыт ничто не могло подготовить его к жизни в отдалении, усталой лачуге среди наблюдателей-деревьев.       Тёплые дни пролетали одним мгновением, а холодные тянулись долгой ночью; ноябрь был горьким не только от известий, но и из-за капризной, дразнящей спокойствием и подающей тревоги погоды.       Лошади требовалось больше овса, а конюшне новых, крепких стен.       Декабрь подарил на удивление богатую дичь, но Вашингтон сам едва не стал добычей браконьеров.       Запасов древесины было достаточно — Лоуренс так и не избавился от привычки подсчитывать каждое бревно.       Январь неприветливо укрыл лес своим дыханием, уколами пробирался под кожу, добираясь до измождённых трудом и перенесённой болезнью легких.       Кашель вернулся, хриплый, пугающий — заставляющий просыпаться в обжигающем поту.       Вашингтон надеялся получить вести до того, как на платке появятся алые пятна.       Февраль согревал своими обещаниями. Новыми знакомствами; небольшая, остановившаяся в поисках лучшего места семья была слишком радушной — их доброту было легко принять за ловушку.       Тогда в складках длинных одежд ему почудился блеск скрытого клинка, а в протянутой кружке дымящийся яд.       Они отличались от обосновавшихся в крошечном поселении людей.       От них хотелось держаться ещё дальше.       Март пришёл тихо, почти незаметно, как скользнувшее в грубо сшитую сумку на поясе письмо.       Гист не был краток, подводил итоги неровной рукой, говорил лишнего, предупреждая о том, что до бумаги с пером он будет далёк, а присмотр за адъютантом-миссионером-отвратительным-пловцом-Джорджем может великодушно перейти в руки другого человека.       Способного удержать его от глупостей — до следующей весны или, если позволит совесть года.       Тут — Кристофер припомнил болезнь своего сына и то, что из-за экспедиции он не смог быть с ним.       Этот камень попал точно в цель.       Завершалось послание простым вопросом; Лоуренс был волен согласиться с предложением и появлением третьего лица или позволить младшему брату остаться без подставленного плеча.       Подчеркивающая, зашедшая за границу слов линия сбилась в силуэт, в глазах Вашингтона отпечатывающийся фигурой в алом мундире.       Решение было очевидным.       С гудящем от волнения сердцем Вашингтон отпустил.       В апреле спустя неделю после отправки ответа Лоуренс заметил конвой; оберегающий телегу строй проходил внизу, под наклоном холма — если бы он хотел, то смог бы легко привлечь их внимание.       Но они были последним, что Вашингтон хотел видеть, поэтому, затаившись, он припал к земле, укрывшись тенью кустов.       Так, в грязи скрываются дезертиры.       Плохой знак.       Май принёс больше; в поселении громче заговорили о французах. Это стало веской причиной перестать лишний раз высовывать нос.       Красные и сине-белые мундиры напоминали ему о том, что могли бы сказать новые письма, если бы чужое перо дошло до них.       Середину мая омрачила встреча — они столкнулись, как волки над добычей.       Над необдуманно подстреленным кроликом.       Слишком громко — слишком близко.       Прежде, чем Лоуренс успел отступить знакомое лицо произнесло первые слова.