Тысяча песчаных солнц

В сто сорок солнц закат пылал,. Владимир Маяковский

Песчаный пляж на берегу Узкого моря отличается пустынной тишиной, разбивающейся о строптивые соленые волны. Дорнийский жаркий ветер облизывает лицо и плечи, забирается под самую кожу, иссушая кровь и кости. Сидя прямо на влажном песке, наплевав на сохранность шелковых юбок дорогущего платья, Мирцелла вглядывается в линию горизонта, что уходит на многие сотни, тысячи лиг от побережья. За спиной остался дворец из нежно-розового мрамора, с его десятками фонтанов, музыкой на маленьких площадях и шумом игривой детворы, лишь запах лимонных деревьев протянулся до самой воды. Этот кислый, цитрусовый аромат преследует девушку каждое мгновение с самого её прибытия в Водные Сады, и почему-то вызывает тошноту, что колом застревает в груди. Легкий порыв душного воздуха ударяет в затылок, разметав по плечам пряди золотистых волос. Он будто желает забраться в голову, просочиться сквозь кожу и вытравить все тягостные мысли: мысли о прошлом, мысли о будущем, о долге перед семьей — на девичьи хрупкие плечи легла обязанность скрепить и без того сложные отношения между двумя знатными домами. Мирцелла понимает, что брак с принцем Дорна — попытка залечить давние раны, своеобразная просьба о прощении: мы лишили вас принцессы, примите в дар нашу, внешне ничуть не уступающей покойной. Способную нарожать детей за место тех, чьи тела когда-то завернули в красные плащи. Целла брезгливо морщится. Как будто одну жизнь можно заменить другой. Как будто она сможет тягаться с покойной Элией, которую в Дорне любят до беспамятства даже спустя 15 лет после смерти. Она навсегда останется чужой в этом песчаном царстве, до конца жизни будет лишь напоминанием о том, что до неё была принцесса куда прекраснее и краше, своя, родная, сотканная из золотистого песка Дорнийской пустыни. Она задыхается в этом жарком месте, тонет во мнимой доброте, любезность в песчаном краю сплошь напускная, и повергает в уныние. Все с ней столь приветливы и добры, что хочется плеваться: ни словом, ни единым жестом не выдают ни пренебрежения, ни осуждения, но Мирцелла видит хорошо спрятанное недовольство в глубине взглядов. Слышит за спиной шипение сплетающихся в клубок змей, манеры знати не отличаются меньшим подобострастием, чем при дворе её отца. Лицемерие у трона остается неизменным, меняются лишь места, и порой ей думается, что в септе не хватило места статуи восьмого бога — бога лицемерия и лжи, что каждый день собирает свою кровавую дань. Вести из Красного замка пришли несколько недель назад, но Мирцелле кажется, что она никогда не сможет до конца поверить, что брата больше нет. Она всё еще помнит его самоуверенную манеру и неуемную гордыню, что искрилась в изумрудных глазах, таких же, как у неё. Помнит его светлую макушку, что так гармонично сочеталась с позолоченным камзолом, и вечную ухмылку на губах. Она не походила ни на пьяную улыбку отца, ни на ухмылку матери, отдающей превосходством и снисходительностью. Даже режущая усмешка дяди Джейме отличается — она задорная, иронично-задиристая. Избалованный, эгоистичный и жестокий, Джоффри не был ни хорошим братом, ни сыном, и мудрым, уважаемым народом королем ему тоже было не стать, и всё же что-то сжалось в груди, когда Целле сообщили, что его больше нет. И какие бы отношения между ними не были, чтобы она к нему не чувствовала, в тот вечер одинокая свеча зажглась перед ликом Отца, у которого Мирцелла просила для брата если не милосердия, то хотя бы справедливого суда. Она надеется, что в свое время и за её душу кто-нибудь вознесет мольбу. За спиной раздаются неспешные шаги, но обернуться сил не находится. Элия приземляется рядом, резко и звучно, пряча ноги под себя, небрежно поднимая юбки почти до самой талии. Целла мельком оглядывает свое платье — измятое и всё в песке, и в голове проносится мысль о том, что если бы мать застала её в подобном виде, заперла бы в спальне на неделю. Всё же есть что-то хорошее в этом нелепом паломничестве в Дорн — хоть здесь она предоставлена сама себе. От Сэнд веет теплом и пахнет чем-то терпким, отдающем горечью — так пахнет грива лошадей, и от этой мысли по рукам проходится волна приятной прохлады, будто её белохвостый конь промчался мимо. Элия маленькая и темная, как спелая оливка, с перехваченными тесемкой черными длинными волосами, что идут неряшливой волной, а в черных глазах пляшет сплошной азарт. Она не похожа на свою мать, — Эллария одной плавностью походки может завладеть вниманием любого, — в ней больше от отца: порывистого, жаркого, свободного. Элия походит на Обару. — Твоя всепоглощающая печаль ввергает в уныние, — Сэнд первая нарушает тишину, так же, как и подруга, вглядываясь в синеву морских вод. Вышитые на юбках золотой нитью шелковые солнца вспыхивают на дневном свету. — Что ты знаешь о печали, счастливое свободное дитя?! — отзывается Целла угрюмо, оперевшись подбородком о колени. — Вот бы мне целыми дня скакать на лошадях, да бродить по окрестностям Садов. Девушка на мгновение прикрывает глаза, и тут же в собственном воображении оказывается в седле, на могучей спине своего чистокровного дорнийского скакуна, что беззаботно несёт её на встречу ветру. Ей часто снятся такие сны, особенно после известия о смерти брата, что прибыло из Королевской Гавани. В тех снах вся земля покрыта зеленой, сочной травой. В том мире нет долга, королевских игр и интриг, нет предательства и смерти, только свобода — безграничная, необъятная и вечная. Элия усмехается, блеснув чернотой своих бездонных глаз. — Так скачи и броди, кто ж тебе не дает? Вместо этого ты сидишь здесь и жалеешь себя, думая о предстоящей свадьбе. — Не напоминай, я тебя умоляю, — морщится Мирцелла с тяжким вздохом. — При одной только мысли об этом я чувствую, как свобода утекает сквозь собственные пальцы. В подтверждении своих слов, Целла погружает руку в песок и набирает горсть в ладонь, глядя как песчинки стремительно утекают сквозь растопыренные пальцы. Её мать была такой же — свободолюбивой, отчаянной и беззаботной, но стоило ей выйти замуж, стало уже не до свободы. Трон — вотчина стервятников, кружащих над головой и дожидающихся момента, когда ты дашь слабину, чтобы наброситься и растерзать. Мирцелле больно и страшно даже думать о том, что испытала мать, когда на её руках, в окружении придворных гиен, умирал родной сын. Как ни крути, а Джоффри она любила больше остальных. — Брось, кузен слишком мягкотел и влюблен, чтобы запрещать тебе хоть что-то. Да и дорнийские нравы дают женщинам намного больше свободы, чем получают все вместе взятые знатные леди в оставшихся шести королевствах. Целла лишь хмыкает в ответ. Тристан не был плохим человеком: он добрый, внимательный и чуткий, и будто впрямь увлекся ей всерьез, но от этого легче не становится. Отчасти потому, что при виде жениха в груди её ничего даже не колышется, как Мирцелла не старается, и от этого она чувствует вину. Отчасти потому, что стоит тяжелому плащу с фамильным гербом Мартеллов опуститься на её плечи, и она будет повсюду чувствовать внимательный, выжидающий взгляд деда. — Ты не знаешь мою семью, — отзывается девушка, отбрасывая мешающие волосы себе за спину. Эти белокурые локоны — вечное напоминание того, кем она является, к какому принадлежит дому, кто на самом деле распоряжается её судьбой. — Сразу после свадьбы они будут требовать наследника, за ним второго, потом третьего и так до тех пор, пока меня не начнет тошнить от вида собственного мужа. — Не уверена, что у Тристана хватит прыти на одного-то наследника, не говоря уж о большем, — Элия задорно смеётся, и Целла не может сдержать улыбку, что прорывается каждый раз, стоит Сэнд заливисто и заразительно захохотать. Спустя некоторое время девушка добавляет: — Мне жаль, что всё так вышло. — Тебе не должно быть жаль, ты тут ни при чем, — какой-то сдавленный и обреченный выдох вырывается из груди, и Мирцелла едва успевает сморгнуть непрошенные слезы. — Хотелось бы мне родиться бастардом в Дорне. Она бы покинула любой дворец при первой же возможности, устремившись навстречу необъятной земле, полной приключений. Она бы двинулась вверх по Зеленокровной и напросилась бы под своды разноцветных крыш, в дома сирот-ройнаров. Добралась бы до самого истока Плети, и двинулась бы через пустыню к замку лорда Фаулера, поглядеть на высоченные башни Поднебесья. Прошла бы по Принцеву перевалу, что пролегал сквозь Красные горы, остановившись у руин, что остались от Башни Радости. Сидя на пыльных, покинутых камнях, Целла бы спела «Семеро», в память о всех, кто погиб во времена восстания её отца, и оставила бы у подножья разрушенного замка апельсиновый цветок, в память о принцессе Элии, и незабудку, в память о Лианне Старк. А потом она обошла бы Красные горы на запад, добралась бы до Староместа и села на корабль, который плыл бы на Летние острова, или в Лис, или еще куда-нибудь, за тридевять земель, к самой линии горизонта. — И мне бы этого хотелось, — задумчиво говорит подруга, и будто бы прочитав мысли, добавляет: — Тогда бы я выкрала тебя ночью, и мы бы вместе отправились куда глаза глядят. Мирцелла грустно улыбается, пока сдержанная слеза катиться по румяной щеке. — За край земли. Вдалеке проступает едва различимые очертания корабля, белоснежный его парус сливается с облаками. Девочки долго еще сидят в тишине, почти соприкасаясь плечами, и вслушиваются в песни свободных, морских волн.