Аэропорты

У Фарика гибкое сильное тело, горячий нрав и строгие моральные принципы. И всё же Пчëла чувствует на себе однозначный изучающий взгляд – сначала на стрелке, когда они с Белым перестают прыгать и носиться, как ополоумевшие щенки, потом за столом, когда Саша отходит разобраться с Олей, и Пчëле приходится цеплять улыбку и сглаживать неловкость новым тостом. Такой взгляд ни с чем не спутать. И поэтому утром по пути в аэропорт, снова поймав его краем глаза, Пчëла аккуратно тормозит у обочины, не заглушая мотор, и медленно кладёт раскрытую ладонь ему на бедро. Фарик мягко усмехается, делает неуловимое движение – и Вите в пах упирается ствол. Член в брюках дёргается от опасного соседства и предвкушения. Это не похоже на обещание, но это оно, и они оба это знают. – Ну, значит, в другой раз, дорогой, – ухмыляется он, надвигая на нос очки. Фарик смеётся, красиво обнажая горло, и протягивает ему пистолет: – Тогда прибереги до другого раза, на борт мне с ним всё равно нельзя. Вернувшись в офис, Пчëла застаёт там хмурого похмельного Космоса. Белый уехал. У Филы сегодня смена на Мосфильме, а потом они с Томой едут к её родителям чего-то там решать. Тома – золотая женщина, Пчëла никогда не видел такой преданной любви. Космосу не понять, его напрягают все эти телячьи нежности и семейные ценности. Ещё его напрягает Пчëла. Потому что не в меру бодрый, а у него похмелье. И потому что довольный. Пчёла в курсе – плавали уже, и ждёт, что он скажет: "Ты как кот, обожравшийся сметаны. Что, перепало?" Но он не говорит. Потому что знает, что это значит. Он тоже умеет считывать это из воздуха: взгляды дольше нужного, слегка нарочитые жесты, диалоги с двойным дном. Эта общая аура: как будто они кружат вокруг друг друга, примеряются, высматривают слабые места. Со стороны кажется, что оценивают соперника. Космос знает лучше. Ну, насколько может знать тот, кто говорит: "Не лезь ко мне больше с такой херней, Вить, я не из этих". Насколько может быть "не из этих" человек, который только что дал спустить себе в рот. Космос знает, потому что Фарик приценивался и к нему, и потому, что видел, куда утром делся Пчёла. Поэтому же он ни за что не спросит, что там кому перепало. А Пчёла не сможет в ответ подколоть: "Ревнуешь?" Это забавно – думать, что он ревнует. Особенно за то, что ещё не произошло. Они делают вид, будто дело в Витиной бодрости и Косовском похмелье. * Когда Фарик прилетает снова, Пчëла снова едет в аэропорт. Он не вызывался, он почти забыл, так просто совпало – и тем ироничней, что у них всё начинается с того же места, где кончилось в прошлый раз. Фарик снимает свои модные очки, Витя улыбается ему, поднимает повыше воротник и они шагают к машине, соприкасаясь плечами. Где-то посреди трассы Фарик как бы невзначай отгибает планку Витиного пальто, заглядывая внутрь: кобура на месте. Знакомо усмехается. Витя без лишних слов сворачивает на обочину и дальше, по бездорожью, за чахлый рядок берëз, ограждающих от проезжей части мëрзлое поле. Отстëгивает ремень безопасности и сразу ныряет Фаре в пах, вжикает ширинкой и растирает через ткань трусов наливающийся член. Фара загребает его волосы в кулак. Когда он стаскивает бельё, оказывается, что член у него тёмный и обрезанный – Пчёла так близко таких не встречал – ещё полумягкий, но уже будто рад его видеть. Он без оглядки опускается на него ртом, втягивая щёки, и ещё тянется за пистолетом – чтобы упереть ствол под мошонку. Ловит губами упругую дрожь и довольно закрывает глаза. Ребусы – они такие. Приятно, когда вы разгадываете их оба. Потом они перебираются на заднее сиденье, Пчёла раскидывает ноги, притягивая Фару к себе, но тот неожиданно упирается ладонью ему в грудь, перебрасывает через себя и оказывается снизу. – Ценю ваше гостеприимство, брат, – хмельно улыбается он краем рта, откидывая с лица длинные грубые пряди, и Витя яростно тянется за поцелуем. Фара становится на колени, это очень неудобно, приходится балансировать на самом краю сиденья. Пчёла удивлен – обычно он так не делает, но быстро ориентируется, выуживает из бардачка "Гусарские", сплëвывает в ладонь и притискивается вплотную. Это медленно, горячо и почти больно. Фара шипит сквозь зубы и удовлетворëнно склабится. Витя сам убирает ему волосы с лица. Потом приспосабливаются: выясняется, что если перевернуться и одному влезть другому на колени, получается удобней, экономней в движениях и лучше обзор – это стройное сильное тело, смуглая кожа, чёрные пряди, падающие на грудь. У Фарика над ним безумные глаза, хищные, будто он на охоте, а Витя дичь, хотя всё наоборот. Он жадный и гибкий и раскачивается на нём, как профессиональный жокей, угол не самый удобный, но адреналин всё компенсирует. Пчёла чувствует себя так, словно снова с Космосом двинул дорогу, в тот первый раз, когда повело от яркости и ярости происходящего – как будто у реальности на максимум выкрутили фокус. Он кончает, вжимаясь глубоко внутрь и с удовольствием чувствуя бёдрами чужие сильные бёдра, а затем Фарик властно кладёт его руку себе на член, пару раз двигает Витиным кулаком, привстаëт на его коленях и бурно выстреливает следом, красиво выгибаясь между спинок передних кресел. В машине запотевают окна. Пчёла лениво вытирает лицо и грудь, и только теперь замечает – на Фарике рубашка сочно-винного цвета, распахнутая на все пуговицы, а больше уже ничего. У Коса, помнится, такого цвета был галстук. Это красиво. Они коротко курят, приводят себя в порядок и до самой Москвы ни о чём не говорят. А что говорить? По законам Востока, Фара лучше бы выеб верблюда, чем это. Витю порежет братва. Саня – смешно даже подумать, что сделает Саня, если узнает расклад. Но из всего Пчёла думает только о Космосе, с которым сто лет назад они так же курили и молча обменивались хитрыми взглядами, никогда не говорили об этом, но это казалось весело. По утрам он трезвел, мрачнел и уходил, и на свежую голову они точно никогда не поднимали эту тему. А потом его взгляды из смешливых и хитрых превратились в раздражённые, какие-то раненые и слегка брезгливые, как тогда в офисе после их с Фарой первой поездки в аэропорт. Теперь молчание не кажется весëлым. Витя просто принимает его, как есть – иначе хрен знает, что может случиться. Вечер, у Фары гостиница, завтра встреча. Витя высаживает его у входа, выходит на перекур и сердечно жмёт руку. Задумчиво смотрит ему вслед: Фара взбегает по ступенькам, как какой-то Лермонтовский герой, походка лёгкая и хозяйская одновременно, длинные чёрные волосы размëтаны за спиной. Ничто не говорит о том, что между ними случилось. Только в салоне дико таранит сексом. * – Ты что ему, личный водитель? – грубовато бросает Космос, как бы в шутку, но звучит всё равно как предъява. – Да нормально всё, Вить. Давай я подхвачу, сгоняю? – это встревает Фила, он всегда чутко чувствует, где искрит. – Ты не в форме. В этом он прав. Вчера выдалась очередная сложная встреча с упëртым банкиром, который уже месяц крутил руки и никак не соглашался на их условия. Пчёла злился, быковал и психовал на Саню. Тот включил удава и упорно играл в дипломатию, запретив любые силовые методы. Витя и сам за цивилизованный подход, но зарвавшихся краснорожих коммерсов иногда бы проще задавить. Он вымотался, сделка подвисла, от кредита зависела судьба чёртова алюминия, а с ним героина. Вечером он нажрался и бузил в ресторане, подравшись и перебив посуду. Теперь башка трещала, а под глазом красовался фингал. Дело было в том, что поставка задерживалась, и таджики нервничали. Фару прислали разбираться. Фара – это был бизнес, деньги и договорённости. Белый считал, что срыв – ответственность Пчёлы, за косяк надо было отвечать. Дело совсем не в личных предпочтениях, и идиотские подколы Коса – он щетинится всякий раз, когда речь заходит про "этого урюка", и Пчëла знает, что ксенофобия тут ни при чем – сейчас вообще не в кассу. Он не хочет ничего объяснять, но всё равно бросает сквозь зубы про Саню, косяк и приказ. Это звучит, как оправдание, и всю дорогу до аэропорта Пчёла злится ещё и на это. Фара тоже прилетает хмурый, им обоим нечего сказать и поездка до города проходит молча. Для приличия они заезжают в ресторан на деловой обед, на виду у кучи знакомых. Понятно, что это вроде наказания – Белый бы решил вопрос в пару фраз, но Пчёла получает публичную порку, вынужденный юлить, извиняться и обещать по-быстрому всё уладить. Остаться добрыми друзьями. Они выпивают по сто виски, и он не выдерживает, огрызается, хотя Фара не виноват: – Аллах разве не запрещает вам бухать? Фара всё понимает и улыбается с лёгкой угрозой: – Аллах милостив к раскаявшимся грешникам. Есть много способов искупить вину. Ночью в гостинице, куда Витя привозит нал – вопрос-таки решился, когда Саня удовлетворился Пчëлиными мытарствами и подключился к делу – оба кристально трезвые. Фара методично, тщательно, успокаивающе вылизывает ему зад (Бог, братва и Саня были бы в восторге), пока Витя окончательно не расслабляется. Весь день он был на взводе, тело ломило, будто лично разгружал вагоны с металлом. А теперь отпускает. Потом они долго трахаются. Витя голодно принимает в себя его член и сыто шипит от ощущения, как саднит растянутая дырка, когда края задевает рельефная головка. Фара хорош во всём. Это чистое удовольствие: вести с ним дела, иметь с ним редкий, но качественный секс. Он даже в койке по-деловому учтив. Даже странно – с ним Фара ни разу не похож на своего в доску пацана, которым делается рядом с Белым, в нём нет ни грамма лишних эмоций. Витя вспоминает другое: яростные объятия, больше похожие на драку, после которых остаются синяки. Резкие, неосторожные движения, неловкие столкновения коленями и локтями, и зубами в поцелуях. Всегда слишком много слюны, ругательств, крика и смеха, так, что потом болят рёбра. Но Космос с некоторых пор "не из этих", и Пчёла больше не лезет к нему со своей хернёй. Когда Пчёла кончает, с мучительным выдохом упираясь лбом себе же в колено – его ноги задраны выше ушей Фаре на плечи – тот смотрит на него очень внимательно, но деликатно ничего не говорит. * Летом Пчёла лается с Космосом: тот завел бабу и теперь таскает её повсюду, как карманную собачку. Ей явно не место ни в саунах, где они с Кабаном решают дела, ни на семейных шашлыках рядом с беременной Олей и счастливой и нежной Тамарой – это ей-то, шалаве, которая из сауны только что вылезла? Пчёла сам не знает, отчего так зол. Космос в ответ замечает, что не Пчёла ли его упрекал в неумении строить серьёзные отношения. Они с Танюшей вообще-то собираются съезжаться, ради такого дела он готов даже выехать из отцовских хоромин. Танюша похожа на его ненавистную мачеху, как родная сестра. Космос язвит: и где это ты научился так разбираться в бабах, не у своих ли разукрашенных петушков? Пчёла оскорблен до глубины души. Липкие напомаженные пидоры ему неинтересны, в повылезавших как грибы после дождя клубах, или, упаси, на Плешке он не был ни в жизни. А вот откуда Космос так глубоко в теме… Так и выходит, что после очередного банкета, на котором обмывали новую сделку с Уралом, Витя уводит Таньку танцевать, увозит к себе и из чистого принципа ебёт, чтобы доказать Космосу её блядскую натуру. Космос ломает ему нос, а потом рыщет по городу и на каждом углу обещает его пристрелить. Саня в Америке. Фила на съëмках в Ялте. Витя до чëртиков устал. Он берёт билеты, звонит в Душанбе и улетает в Барселону первым рейсом. Они снова встречаются в аэропорту. Всё по-старому, только немного иначе: Фарик выглядит своим на жарком солнце, чуть мягче, расслабленней, и Пчёла как впервые замечает, какой он чудовищно молодой. А ведь сам такой же. В Москве в последнее время об этом очень легко забыть. И всё равно целый день они по привычке ходят по городу в костюмах, с серьёзными лицами, едят в пафосных ресторанах и держат спину – на случай, если в пёстрой толпе затешется знакомый знакомого какого-нибудь братана. Вместе снимают номер в абсурдно дорогом отеле, трëхкомнатный президентский люкс, для порядка заказывают гору шампанского и девочек модельной внешности из лобби. Это всё тоже наносное и специальное. И только когда девочки уходят, Витя наконец получает то, зачем летел. Фарик снова делается текучим, как вода, неуловимо-нездешним, он больше не гогочет над грубыми шутками, а только опасно щурит глаза. Вдоль стены висит огромное зеркало и отражает переплетение их тел: смуглый гладкий бок Фархада, его бёдра, которые движутся одновременно плавно и резко, как у танцора. Витины ноги на его плечах, кусок раскрасневшейся груди. Витя рыжеватый и белокожий, он всегда легко краснеет, и это ужасный диссонанс – краснеть, как колхозница, когда на нём херов персидский принц, безукоризненный до последнего завитка волос. С ним безукоризненно хорошо, дистиллировано и чётко. В том, как он немножко отстранён, есть свои плюсы: можно закрыть глаза и представить кого-то другого. На следующий день всё становится проще. Они арендуют старый раздолбанный фиат, переодеваются в майки и шорты и едут кататься по побережью. Загорают, купаются на диких пляжах, носятся наперегонки и плещут друг в друга водой. Когда останавливаются перекусить у лотка с какими-то жирными морскими гадами, Фарик вдруг невзначай заправляет Вите за ухо прядку – здесь незачем наводить лоск, и волосы у него пушатся и торчат во все стороны, как в детстве. Пчёла чувствует укол где-то в груди. На развале с сувенирами он покупает Фархаду простые бирюзовые чётки, цвет точь в точь как вода в бухте и небо над ней. И обещает себе больше не думать ни о ком. * В последний раз – странно думать об этом так, но теперь по-другому не будет – им не до друг друга. Фарик нервный и бледный, Витя дёргается, потому что понимает, что на кону. В длинной пробке на въезде в центр – весь город сегодня сошёл с ума – он замечает на его запястье знакомые бусины. Фарик вертит их, перебирает, а поймав Витин взгляд, сжимает в ладони и бледно улыбается краем рта. На секунду Пчёле хочется плюнуть на всё и поцеловать его прямо здесь, в просматриваемой насквозь машине, средь бела дня. Но Фарик не любит целоваться. Где-то с другого конца Москвы к офису на Цветном сейчас катит Белый, с ним Валерка и Космос, им бы обстряпать разговор по-быстрому, а потом к Оле – в роддом. Пчёла нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, косит на Фару в зеркало заднего вида. Судя по его лицу, быстрым и лёгким разговор не будет. Было бы проще, если бы можно было свернуть в лесок за берёзки, или нырнуть с разбегу в прибой, или зажать его в невозможно узком проулке между старых, по-южному нарядных домов. Если бы это что-то решало. Но в нём больше не видно загадочного Алладина или азартного Синдбада, только очень земной и потерянный мальчишка. Пчёла начинает прикидывать в уме, сколько они потеряют – в деньгах и в людях – если Саня с ним не договорятся и таджики начнут войну. Потом кутерьма. Ночью, лёжа на нарах рядом с не по размеру длинным Косом, Витя думает, что слышит, как Фархад внизу перебирает чётки. Это глупости – их наверняка у него отобрали. Ничего, шестерëнки крутятся, завтра их выпустят, всё вернут. Ещё походя удивляется: эй, а Космос-то к нему оттаял. Смирился или расслабился, потому что чувствует, что у них в этот раз ничего? Тоже ерунда: он не девчонка, у которой голова только и забита тем, кто с кем спит. А с кем там спит Витя, ему точно по барабану. Он засыпает под громкое сопение справа – Кос такой большегубый, нелепый, вечно шумный, ворочается и спит всегда с открытым ртом. На краю сознания мелькает чувство, будто Витя вернулся из долгой поездки домой. Они не успевают попрощаться. Через пару недель, когда Саня идёт на уступки, а Фара сообщает, что нашёл покупателей, он успевает только дежурно предложить Филу приставить к нему на подстраховку ребят. Выясняется, что Кос уже предлагал. Честно говоря, Витя трус, он боится лишиться денег, боится смерти – своей и чужой – и нежданных перемен. Он всегда на тревоге, это вечное фоновое чувство. И поэтому потом даже вспомнить не может: чувствовал что-то, беспокоился или нет? Когда приходит новость, он деревенеет и поначалу не реагирует никак. Потом, на взлётке, когда они провожают Сашу и Пчёла смотрит на безликие ящики, в которых лежат тела, становится горько. Космос встаёт близко-близко, сразу за его плечом. Но сейчас их работа – поддержать Сашу, который потерял брата, надеяться, что они не потеряют и его, найти и выпотрошить ублюдков, которые это сделали. Ночью Космос заваливается к нему без спроса – с водкой, лимонами и пакетиком порошка. Смотрит исподлобья, ничего не говорит. Витя знает, что это значит: это у него вместо "ты как?", и "держись", и "вы с ним серьёзно, что ли, завязались?". Сам не зная зачем, он рассказывает ему про бухту и берег, и старые площади, и как он любит Европу, а тут неожиданно встретил в ней какую-то восточную сказку. Космос кивает – начитанный, чёрт. Полчаса он рассказывает про арабское завоевание Пиренеев, а потом Пчёла хватает его за запястье и крепко держит. Может, останутся синяки. Он не лезет к нему со своей хернёй, но вдруг задыхается, вспоминая: на улочках этого ненастоящего Магриба они потерялись и блуждали полдня под палящим солнцем, пока в какой-то глухой подворотне Витя не взял его так же за руку, прижал к стене, упал головой в распахнутый воротник и стал считать губами пульс на шее. Втëрся коленом между бёдер, запустил ладонь в шорты, другой крепко сжимая затылок. Наслаждался горячим и бархатистым под пальцами. Чувствовал свою спокойную власть. В конце Фарик коротко выдохнул и вздрогнул, а потом благодарно ткнулся губами ему куда-то в висок. Он сам когда-то также благодарил Коса, упоëнно вдыхая запах его взмокших волос. И почти сказал: "Слышь, чудила, я тебя, кажется…" Но Космос успел сказать первым, и вот что из этого получилось. Из всего этого Пчëла усвоил: в их мире так нельзя. К чёрту телячьи нежности. Сто лет спустя он дал слабину и позволил себе попробовать. А теперь чувствует себя обманутым дураком. Впрочем, в том, что случилось, всë это ни при чём. Они молча допивают водку, снюхивают по дороге и до утра режутся в новомодную приставку – пацаны подогнали из Японии – где смешной человечек воюет со змеями и грибами, чтобы в конце спасти принцессу. (Принцесса спасена, когда Пчëла растрëпанной башкой уже лежит у Космоса на плече и дрыхнет, как убитый. Космос аккуратно откладывает джойстик и долго пялится в ослепший экран, не двигаясь и не дыша, чтобы не разбудить. В груди у него колет, но он сделает вид, что это недосып, кокаин и водка). Ничего больше не происходит. Все возможные боги, Саня и братва могут спать спокойно.