Voices in my head again

Прямоугольник гостиной, поделенный положением глухого солнца на три секции, слегка крошился, как если бы параметр чувствительности к свету поставили на четыреста. Белая, едва влачащая свое существование плоскость лучей сплошным пластом ложилась на ковер и темного дерева пол, на с легкой желтизной тюль и даже на безразличный по температурной шкале сквозняк. Свет, тень, полутень и рефлекс от преддождевого неба, не имея четкой грани, были статичны. И тот самый эмпирей был статично бело-серым, равнодушным, вялым, всеохватывающим. Ветер то с остервенением поднимал паутиноподобные шторы, то резко и безо всякого интереса ронял, и так по кругу. Ультрамариново-черный силуэт зашевелился на полу, зашелестела с характерным пергаментным звуком упаковка. Винченцо Мауро, опершись спиной о диван, вертел в руках небольшой, в половину его ладони квадратик бумажной упаковки, из которой под определенным углом высыпалась больше похожая на пыль смесь. Его радужки на грани тяжелой и глубокой голубизны все же отчетливо зеленели в этой мутной субстанции фотонов, которые высь пропускала нехотя. Он следил за этим маленьким свертком сосредоточено и напряженно, явно думая о чем-то. Его лоб пошел волнами раздражения от самого себя. - И зачем? Что мне теперь, выкинуть это?!... - с толикой агрессии сказал барабанщик единственному присутствующему слушателю — себе. Глубокий выдох сбил в кучу остывающий летний воздух и сырой запах приближающегося дождя. Парень отбросил с лица волнистые, хаотичные пряди, которые неприятно щекотали кожу, и вновь сосредоточенно уставился на сверток. “- На проклятие похоже…” - мысленно констатировал Вин, очевидно, переживая одно из знакомым всем сражением с собой, своими желаниями и принципами. Со страхом и искушением. Но этому не дали дойти к логическому завершению. Зазвонил телефон. - Да, Джастин. - на другом конце зашуршало, кто-то отдаленно — явно не Джастин Морроу — искренне выругался самым отборнейшим матом, а затем смех самого басиста разрушил относительную тишину. - Да оставь ты его, сломаешь еще, истерички кусок! - и еще одна порция смеха, плотного и легкого. - Ага, Вин. Ты сейчас где и что делаешь? Мауро отбросил голову, опершись затылком о поверхность дивана, наблюдая белый с сахарной голубизной потолок. - Изучаю структуру бетона под штукатуркой. - В строители податься решил? - Морроу был, судя по всему, в отличном настроении. Это слегка раздражало хмурого барабанщика, но он пытался быть нейтральным, а потому просто промолчал. - Ладно, раз ты такой у нас серьезный, то спрошу по-другому. Ты занят сейчас? Сможешь приехать ко мне? - Зачем? - такое таинственное и внезапное предложение возбудило интерес Винченцо, так что он даже выпрямился. - Ты же в гитарах неплохо соображаешь? - спросил Джастин и, не дожидаясь само собой разумеющегося утвердительного ответа, продолжил. - Я тут купил новый усилок, с петлей эффектов, и у нас не получается одну штуку настроить… Не дав договорить, Мауро с отчетливым смехом в голосе заметил: - Да ты, что-ли, совсем? Ты гитарист. Чем же я могу помочь, если даже ты не смог разобраться? Или ты думаешь, что у ударника какая-то особенная гитарная чакра по знанию усилителей существует? Вину было забавно. С такой просьбой к нему за всю его жизнь еще ни разу не обращались. Помочь профессиональному гитаристу с настройкой звука! Барабанщика, мать его! - Да что ты глумишься, я же к тебе серьезно! - возмутился басист. - Ей-богу, позвоните Крису, я сомневаюсь, что с меня будет какой-то толк. Он точно поможет, раз уже такая безвыходная ситуация. - вполне рассудительно предложил Вин. Смех все еще эхом звучал в его голосе. - Не в городе он, смотался куда-то, звонили уже, - пауза, а затем, будто самому себе. - Да и уволит он меня, чего гляди, если узнает, что я не могу с такой фигней, по-сути говоря, разобраться. И не только меня… - Ну, тут ты прав. А Райан? - Он на свадьбе у подруги своей девушки. Или у племянницы подруги своей девушки? Короче я не знаю, кого они там женят, но он тоже не может. -Ладно, а Рикки? Он же тоже соображает в этом всем, если честно, то местами получше Криса и Райана вместе взятых. - Как оказалось, не шибко-то он и соображает, да, Рик? - со смехом бросил Морроу, а в ответ ему прилетело шипящее, обиженное “Да пошел ты нахер!...”, а затем громкая, перегруженная “ми”— от которой Винни, кажется, оглох на одно ухо,— сорвалась со струны, по которой со всей дури ударили медиатором. - Блять, положи гитару, ради всего святого! - заорал, оглушенный, Джастин. - Короче, Вин, я тебя прошу, приезжай, втроем что-то сообразим, потому что, как я понял, вдвоем мы или покалечим друг друга, или я покалечу только его. И на том конце зазвучала мертволинейная оборванная немота проводов электропередач. Барабанщик, про себя смеясь с ситуации, решил поехать. “- Все равно планов никаких нет.” - подумал он, и, еще на миг зависнув на пергаментном четырехугольнике в руке, сунул его в карман и исчез в дверном проеме. Чем ближе было к вечеру, тем более вязкой и холодеющей ставала высь, все густея и проваливаясь в темный, индиговый оттенок. Дождь обещал пойти если не сейчас, то ночью точно. Машина Винни Мауро подъехала к самому обычному, аккуратному одноэтажному дому, окруженному низкими извилистыми кустами. Его, очевидно, заметили раньше, чем он успел припарковаться, потому что на крыльцо вышла довольно крупная, высокая фигура — Морроу. - Воу, вот это погодка! - заметил он, пошатнувшись от неожиданно сильного порыва ветра. И они вошли в дом. Серая, как и в большинстве своем, темная прихожая; кухня, как шахматная доска; гостиная, слегка пурпурная, но приоритетно насыщенно пепельная; и самая дальняя комната, в которую вел басист гостя, оказалась темнее прочих. Древесные панели цвета черного шоколада, теплый, мягкий свет, египетские пирамиды шипов звукоизолирующего покрытия. Остальное не увидеть, потому что пространство было занято тремя вещами — рабочим столом с двумя мониторами, переливающимися мелким шумом пикселей, что складывались в звуковые дорожки и неисчислимое количество микшеров и эквалайзеров; три гитарных кабинета — казалось бы, зачем так много? — и куча проводов на полу. Складывалось ощущение, что белый ковер, который, Вин четко помнил, лежал в этой комнате, был поглощен ужами. Чернота над одним кабинетом зашевелилась, подняв белое, бледное от усилий лицо. - Привет. - улыбнулся Рик. Мауро даже не заметил того, войдя. Черная кофта, которая, казалось, была на Олсоне всегда, и в мутную темную полоску футболка были с первого взгляда трудно отличимы от остального экстерьера. Да еще и темные волосы, упавшие на лицо, давали гитаристу дар мимикрии. - Так вот, - начал Морроу, пробираясь через сноп проводов, педалей и преампов. Даже мелкие, пустые треугольники ковра были закрыты либо упавшими и вряд ли кем-нибудь когда-либо замеченными медиаторами и бумажками с диаграммами и прочим мусором. - Вот. Следуя за указывающей рукой Джастина, Винченцо посмотрел на стол, на котором, помимо кучи неразличимого барахла, стояла причина всех бедствий на этой планете. - Да он же модулирующий! - воскликнул Мауро, неосознанно хлопнув себя ладонью по лбу. - Вот в том-то и проблема. - вклинился Ричард, снимая с колен гитару и подходя к стоящим. - В том, что он модулирующий. - Мы крутили, вертели: и нагрузку сбрасывали, и меняли частотность… - продолжил Морроу. - Я лично так насиловал преамп, что, кажется, открыл новые границы звука, но так и не дошел до того, что было нужно нам в данном случае. - перебил Хоррор, опираясь боком о стол. - А что насчет дисторшна? - спросил Вин, осматривая новое приобретение. - Что-что, а он ничего нам не дал. Мы уже и педали эффектов меняли, и настройки частот, и гитары с разными звукоснимателями пробовали. - ответил басист. Винченцо вернулся в исходное положение. - Ладно, что толку разбирать то, что вы пробовали. - он осмотрел комнату еще раз. - А пробовали вы, походу, все, что только можно… Он с непередаваемым непониманием, чем может помочь, отбросил волосы со лба. - Хорошо… Что за звук вы хотите? Олсон сразу же без заминки начал раскладывать Вину по полочкам то, чего они хотят добиться, указывая то в один конец помещения, то в другой. И работа началась. -Твою ж дивизию! - обреченно воскликнул Морроу, оборачиваясь на стуле к сидящим на кабинетах друзьям. Винни и Рик сидели, и вид их был, мягко говоря, измученный. Олсон явно не хотел уже ничего, но же все пыхтел над гитарой, меняя ее строй. Рядом, с “грелкой” в одной руке и с преампом в другой, сидел барабанщик, по миллиметру меняя положение регулятора то на одном, то на другом приборе. - Сделай-ка реверберацию чуть больше и низы повыше. - Мауро подчинился, но на середине остановился и поднял голову на Рикки. - Нет, давай середину выше, а низы так и оставим, потому что плохо звучать будет. - возразил ударник. - Сначала сделай по-моему, а потом, если толку никакого, то добавим середину. - ответил Хоррор, не поднимая головы. - Давайте перерыв, у меня мозг сейчас взорвется. - простонал басист, откидываясь на спинку стула. Ударили по струнам. Пауза эхового звучания, небольшой отрезок оценивания и анализа. - Сука!... - и Вин со злобой выбросил из рук все, чем заведовал, в порыве подорвавшись с места. - Не то, совсем не то. - в отчаянии констатировал Рик, опираясь о стену и поднимая глаза в потолок, будто молящийся. Они просидели так уже четыре с лишком часа, будучи близкими к нужному звучанию, но никак не попадая в него, ходя все только около. Действительно, перерыв нужен был всем. - Я просто не понимаю, что еще нужно сделать, что? - разошелся Мауро, переходя на крик. Он ходил из стороны в сторону, закипая, как чайник. Барабанщик был действительно опасно агрессивен. В ушах шумело и давило от избытка достаточно громкого звука, от нескончаемых попыток вытащить из инструмента то, что уже казалось невозможным. Звук приелся, все на один лад, и все равно не то! - Вин, Вин! - Олсон успокоительно схватил того за одну из рук, которыми он размахивал, пытаясь выплеснуть эмоции. Ричард сразу же и отпустил его, но барабанщик все равно застыл, словно громом оглушенный. Прикосновение странное. Или ему показалось? - Все, сворачиваемся. А то расшибём себе нервную систему. Это всего-лишь усилок, а не борьба на жизнь или смерть. - Больше похоже на последнее. - устало рассмеявшись, прокомментировал Хоррор, откладывая гитару. Винченцо, глядя на него, отметил, что тот был абсолютно спокоен, обыден. Значит, показалось? - Идем в гостиную, я тут скоро задохнусь. - предложил Джастин. И все втроем, они двинулись в известном направлении. В гостевой комнате Морроу не потрудился включить свет, аргументируя это тем, что свет от мониторов, кажется, въелся ему в сетчатку и ему без того светло, как днем. Никому это волеизъявление не претило. Единственным источником освещения были стоящие на полу футуристического стиля лампы, источающие высоковязкий, насыщенный фиолетовый хиднакрион, плавно переходящий в более холодный оттенок. Он был неоновый, откровенно электрический, с легким шлейфом сажевой черноты, которая, так или иначе, прорывалась даже сплошной поток электромагнитных волн. Трио расселось. Начались разговоры, длинные, раздраженные и уставшие, а потом полные каких-то забавных историй и прочей, известной только в узкому кругу людей, болтовни. Они немного выпили, буквально пару стопок в компании с чем-то полегче, чтобы увести мысли от неудачного опыта с добычей звучания, и все пошло более чем по маслу. И Мауро тоже значительно повеселел, учитывая его негодное настроение, идущее непроницаемой траурной полосой через весь сегодняшний день. Он даже забыл о том прикосновении, что поначалу неслабо его шокировало — непонятно чем, к тому же. Точнее, вполне понятно — своей непонятностью. Но данное объяснение Вин считал недостаточно весомым, и он серьезно задумался, когда они только уселись в гостиной. Затем же барабанщика беспощадно уволокли в поток разговора. И в такой-то из мгновений ему стукнула в голову осмелевшая идея. - У меня тут есть одно предложение, - начал Мауро, шаря рукой в кармане джинс и вытаскивая заветный и временно забытый квадратик пергамента, из которого опять посыпалась какая-то труха. - И что это? - с заинтересованностью спросил Джастин, убирая с лица волосы очередного, самого внезапного оттенка. - Честно говоря, затрудняюсь ответить, но… - и ударник развернул конвертик. В нем оказалась какая-то буро-голубая смесь, на деле на солнечном свету являвшаяся грязно-зеленой. - Бог мой, да это же трава! - с какой-то несвойственной данной ситуации радостью воскликнул Джастин, будучи уже, судя по голосу, явственно подвыпившим. - Марихуана? Или индика? - Хоррор придвинулся ближе, изучая рыхлое содержимое. - Откуда такие познания? - удивленно спросил Мауро, оборачиваясь и смотря на гитариста. - Лучше тебе не знать. - с острой улыбкой ответил Рик, откидываясь обратно. - Ты знаешь, как с ней обращаться? - спросил Морроу у гитариста. Ему было явно весело и беззаботно, хотя подобное “явление в лаптях” не должно было бы вызвать такого неосмотрительного счастья. - Мой максимум — самокрутки. Всех этих изысков молекулярного варева я не знаю, но самые простые методы как два пальца об асфальт. - ответил Ричард, опрокидывая в себя содержимое бутылки пива. - Чудно. Так чего ждем? - басисту было явно не до законодательных мелочей. - Не посадят, если что? - настороженно спросил Вин. Этот вопрос его больше всего беспокоил еще с самого молочно-серого утра. - Сделаем вид, что это не индика, а каннабис.У нас в штате недавно разрешили марихуану в лечебных целях. - Борьба со стрессом — достаточно весомое медицинское показание? - немного подумав, спросил Мауро, улыбнувшись уголком рта. Олсон посмотрел на него с ответной, заговорщической улыбкой. - Думаю, достаточное. Сигаретная бумага нашлась методом сообразительности — раскрутить обычные сигареты еще никому не запрещалось. Ловкими движениями бледных, тонких пальцев Хоррор сделал несколько самокруток, которые вполне могли соревноваться с заводскими в плане внешнего вида. Сначала, конечно, выходило совершенно отвратительно, тонкая бумага рвалась, прилипала, а содержимое высыпалось на стол. Было видно, что Рикки точно когда-то делал подобное, и не раз, но давно. Несколько неудач в итоге привели к четырем, образцового вида изделиям далеко не табачного производства. - Делаешь тягу, задерживаешь дыхание секунд на десять, выдыхаешь. - начал Рик, откладывая последнюю сигарету. Его менторский тон делал ситуацию до нелепости смешной. - Да ты хуже моей бывшей преподавательницы географии. - шутя заметил Вин, беря со стола одну из самокруток. Хоррор вытащил из кармана джинс зажигалку. Хруст колесика, вспышка, и карминовый огонь появился буквально в ладонях гитариста. Винченцо заметил, что даже зрительно пламя было горячим. Оно обдало жидкокарамельным рефлексом руки Рикки, смешавшись с тусклым лиловым, который падал от ламп. Жар то ли от ладоней гитариста, то ли от самого огня прикоснулся к скулам Мауро. Он прикурил. - Шутник хренов, - улыбнулся Рикки, все же решив еще раз повторить назидательство. - Вдох, десять секунд, выдыхаешь. И барабанщик сделал глубокую затяжку, одновременно поймав себя на жуткой мысли, что он, может, вовсе умрет сегодня от этого, так как ранее не имел опыта с наркотиками. “- Если что — откачают.” - он мысленно успокаивал себя, понимая, что в состоянии опьянения вряд ли кому-нибудь будет дело до него. Сердце уходило в пятки от того, что черт его знает, какое влияние данного курева будет на его организм, и нужно было бы спросить об этом прежде, чем делать тягу, и что априори стоило бы еще десять раз подумать прежде, чем покупать эту дрянь. Подобные мысли вертелись все десять секунд. Пока проклены проносились в голове Вина со скоростью звука, остальные присутствующие уже совершали ту же махинацию, что и Мауро — вдох, десять секунд, выдох. “ - И все же, что за прикосновение?” - ни с того ни с сего выплыло в сознании, но опять это было прервано. Горячий воздух проник по гортани в бронхи, опускаясь в легкие. Альвеолы свело судорогой. Появилась секундная и оглушающая паника — задыхаюсь! но диафрагма поднялась в прежнее положение, и углекислый газ в смеси в сетчатым дымным облаков вольно вышел наружу. И затем резко, будто пощечина, всю грудную клетку резко спазмировало, горло обожгло адским огнем, кашель обрушился так неожиданно и таким захлебывающимся, мучительным потоком, что было ощущение, будто дыхательный орган вместе с путями режут раскаленным ножом, и ты находишься на грани того, чтобы выплюнуть внутренности наружу. Согнулся пополам, теряя осязание и контроль над собой, уперся руками в журнальный столик. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. От сильного приступа астматического сокращения бронхов, безвоздушного, вакуумного состояния начала гудеть голова и все тело. Эта ужасная боль затмила собой все сенсорные системы, не давая даже осознать положение в пространстве. Единственное, на что хватило сил только в начале этого кошмара — хрипло выдавить: “-Твою мать, Рик!...”, а потом только свистящий звук резкого вдоха, еще более невыносимого. Будто лучше было бы без него. Словно проглотив уголь, оставалось только извиваться и ждать, пока пройдет. Дерево холодило, ребра мебели впивались в ладони. Становилось жутко от того, насколько безвозвратно безоружным ты оказываешься в такой ситуации. Паника поперек горла, в глазах — туман то ли от дыма, то ли от предобморочного состояния. “- Боже!...”- максимум мыслей в это мгновение. Глупая смерть, глупая. Но тут чужие руки потащили Вина за талию на себя, физической силой принуждая разогнуться. Это давалось со скулящим, режущим все внутри чувством. Только не воздух, нет! Ледяные, как осколки зимней ночи, потоки кислорода забирались внутрь тела, ерзая острыми, битыми углами. Лучше бы вовсе не дышать. Но перед глазами туман начал расползаться, как молочный пигмент в воде. Слышался, будто через реверберацию, звук откашливающегося смеха Джастина, а затем, в сиреневом, отчужденном, пылающем свечении — лицо Рика, обрамленное черными волосами. Он с ускользающим ужасом смотрел на пытающегося отдышаться Мауро. - Все окей, Вин? - спросил он ощутимо обеспокоено. Но его образ, неожиданный до холода в венах, оттаскивало от барабанщика невидимыми руками. Тело стало ватным, сила притяжения буквально ощущалась по всему периметру плоти. Вин расслабленно кивнул, даже толком не понимая, что с ним происходит. Во рту стало сухо, глотать невозможно. - Воды, господи, хоть чего-нибудь. - и Олсон, будто того и ожидая, протянул жестяную банку с тем, о чем осведомиться было не под силу. Винченцо одним махом опрокинул в себя все содержимое, наплевав на подробности. Это помогло ненадолго, но через пару минут стало абсолютно параллельно. В голову начало набиваться невероятное количество мыслей. Они сбивались в одну кучу и были такими яркими, что в глазах реальность и галлюцинация начали двоиться. И силуэт откинувшегося на диване с запрокинутой головой Морроу дублировался, резался на тонкие плоскости, и свет шел, накладывая один поток фотонов на другой, и чернота углов комнаты тоже была разобрана по спектру цветов, и сидящий рядом образ Ричарда, который внимательно следил за ним, держа тлеющую самокрутку между пальцев, тоже шел идеально ровными, угловатыми кляксами. Мир не отрывался от Мауро, не исчезал, оставив только слабое напоминание о себе, нет. Он буквально сшился с теперешним состоянием внахлест, наглыми, широкими стежками. И это было все так дико, что пробивало на смех, полуистерический-полурасслабленный. Гладкая, безграничная полоса мыслей и раздумий сдавила нервную систему. - Что за странное прикосновение? - Винни говорил это в голос, осознавая и не видя ничего криминального в подобных изречениях. Слишком плотно повышенная мозговая деятельность утрамбовалась в разуме, не оставив место для соблюдения каких-либо конспиративных маневров. - Ты что-то сказал? - голос Олсона плыл, не доходя до головного мозга, оставляя половину смысла в канале передачи. Барабанщик ничего не ответил. Без того чрезмерно полная картинка мира стала еще искристей. Тело вжимало в диван, свет лучился, казалось, из самой глубины лиловой марципановой бездны. Они сидели в импровизированной студии Морроу, душной, тесной для такого количества людей, а потому лицом к лицу. Периферическое зрение не схватывало чего-то более или менее целостного, но был расплывчатый, склоненный над гитарой силуэт. Хоррор. И эти короткие переговоры, ни к чему не ведущие взгляды. Параллельно мыслились аккорды, шри тройными, десятерными строчками диаграммы колебаний, пропущенные через несколько обработок, вспоминалось и четко стояло перед глазами то, что никогда не помнил — каждый регулятор громкости на комбиках, точное расположение струн, будто все это было сейчас в руках, буквально на ладонях. Сложные комбинации бессистемно меняющихся местами тоник, тактов, вспыхивали то консонансы, то диссонансы, пытаясь сплестись в гармонику. Терции, квинты, кварты, кварто-квинтовый, еще в подростковом возрасте заученный, круг. В голове перебрасывались сотни вариантов аккордов. И опять ведущим становился склоненный, потерянный в полумраке комнаты силуэт. Прикосновение. “-Вин, Вин!”. Дисторшн, подрезать низ, подрезать низ, сменить на минор. Минор! Как сделать минор, черт, как сделать минорную тональность?! Винченцо остановился в одной трехмерной плоскости размышлений, застыв на том, как сделать малую септиму. Такая простая, элементарная как две копейки задача, задание дошкольника, и Мауро с пожизненным пребыванием в музыке не мог вспомнить, как сделать это! А сделать нужно было, о, мучительно нужно! Его взор прилип, не доходя до противоположной стены, к промежуточному хаосу атомов в сантиметрах от плоскости. Не видя ничего, он с ожесточением пытался вытащить из себя эту важную, мелочную информацию. Нет, все не то, нет, не так! - Рик! - никакой реакции. Нужно было найти минор, один только минор! - Рикки! - Мауро не унимался. Он был словно помешан. Клонило в сон, давила гравитация. Удар о струну. Перегруженная “ми”. “- Откуда такие познания?...”. “-Лучше тебе не знать…”. “-Вин, Вин!” - Ричард, чтоб тебя! - и бледный овал анфаса замаячил на периферии. Словно сражаясь с законами физики, Мауро повернул голову в сторону гитариста. - Да? - тот тонул в лиловом тумане. Дым окутал его лик. Он, забросив руку на изголовье дивана, расслабленно располагаясь рядом. - Как сделать минорную тональность? - Вину казалось, что все, что от него осталось — голос, еще глухой, осипший после кашля. Нет, еще прикосновение. Прикосновение, прикосновение… Рикки только улыбнулся, будто ему задал вопрос ребенок, который никак не мог запомнить, что два на два — четыре. - Что к минору? - Септима. - На полутон вниз. И мозг резко расслабился, получив волну удовлетворения. Задача решена. Взгляд сполз с атомов на пол, возвращаясь обратно к владельцу. - Нужно сделать малую септиму и подрезать низы. - озвучил барабанщик, расхохотавшись от счастья, что ему удалось пусть даже мысленно достичь того звучания, над извлечением которого они так долго бились. “- Прикосновение…” - металось мотыльком в черепной коробке. - Что? - удивленно спросил Олсон, еще не осмыслив суть сказанного. А потом через долю секунды, поняв, откинулся на изголовье, прижавшись всей плоскостью спины. - Септима! Малая септима! Боже, гениально, Вин! Почему мы до этого не дошли? Но барабанщик уже почти не слышал его. Зацикленное “- Прикосновение...” в агонии распласталось в сознании. Яркая, догорающего карминового оттенка искра, из которой лентами поднимался дым, блеснула между пальцами Олсона. Рик заметил взор Мауро и приподнял дальнюю от барабанщика руку, в которой тлела индика, завернутая в сигаретную бумагу. Винченцо потянулся через Хоррора, упираясь руками в поверхность дивана, и сделал затяжку прямо из его рук. Его тело просто отказывалось совершать что-то кроме минимальных движений. Просто не под силу. Затяжка, намного глубже, чем в первый раз. Десять секунд. Уже знакомое жжение и тепло в легких. Выдох. Мышцы еще более расслабились. Легкость, еще ни разу не ощущаемая, свалилась на плечи. Прикосновение… Мучение. Мауро рассмеялся сам с себя. Какая унизительная борьба, Винченцо! Как ты жалок! Глухой, дымный, грудной хохот. Поворот вправо — подбородок Ричарда в нескольких сантиметрах лиловой бездны… Влево — неизбежная пустота мыслей, хаотичной физики и коллоидной химии. Барабанщик приподнялся, нависнув над лицом Олсона. Тот, закрыв глаза, лежал. Его грудная клетка медленно и равномерно вздымалась. Справа — пурпурная боль бессодержательности, слева — лиловая боль бессодержательности, вверх — то же. Везде она одна, всеохватывающая, только разного оттенка, но все так же... И только здесь и сейчас — Рикки. Единственное, имеющее смысл. “- Что ты городишь, Мауро?” - эхо собственного разума смеялось внутри. А подсознание смеялось в ответ и наперекор. “- То, до чего ты не дошло без моей помощи!” - и хохот утроился, смешавшись с его собственным, реальным. Сиреневый хинакридон, в тени — цвет пореза. Черты, уже знакомые, молочные. Копна черных волос, запах сигарет, дым повсюду. Жар на скулах. Еще мгновение, только одно мгновение! Бледные черты. Помешанный, помешанный… Вин наклонился ниже и, все еще хохоча, дотронулся к губам Олсона своими. Гитарист подался вперед — непонятно, то ли рефлекторно, то ли самовольно. Поцелуй, влажный, горячий, протяжный, односторонний. Мауро отстранился на смехотворное расстояние. Рика пробило на такой же истерический, теряющий остроту в дыму смех. Он приподнял голову. Их глаза встретились. И это был момент ужасной, трезвой четкости. Именно этот блядский момент был трезвым, осознающим, точным до слома матрицы пространства. “- Черт! Черт! Черт! - мысленно вопил Винни, попав в этот ужасный, похожий на ночной кошмар момент здравого рассудка. - Боже, что я сделал! Что я сделал?!” Истерика, не похожая ни на одну из существующих, синтезировалась на нервных волокнах. Марципановая бездна, линейная, продольная, исключительно горизонтально идущая, она пожирала, спрессовывала чувства в дикий, прожигающий концентрат. Что он сделал, что он сделал!... Но момент ощутимо уходил. Сухость в горле скатывалась болезненными пульсациями крови в артериях. Только сейчас дошел до слуха звук разбивающихся насмерть каплей дождя. Трупы жидкими, преломляющийся свет эллипсами чертили прозрачную, как их собственная кровь, дорожку звука. Душераздирающую, стонущую, тяжелую мелодию. Минорную. Спустившуюся на полутон, на проклятый полутон. Вин с колющим чувством онемения в ладонях, со льдом в пальцах отполз от Рикки, панически озираясь, не понимая, где он и чем является. Лиловая пропасть опять расслаивается. Снова начинает накатывать волна индики с задержкой в две секунды. Дым, решетчатый, как клетка. Уйти, уйти сейчас, пока еще это оставшееся мгновение осознанности не ушло, пока еще можно, уйти! Он сползает с дивана, не имея сил подняться. Накатывает без предупреждения, без противоядия, без спасения. Заключенный в потоке смысла и бессмыслицы. В течении замысла, в причинно-следственном континууме, в детерминистической петле, в бесконечной, извилистой полосе домино. Падает одна за одной в жестоком, неотступном порядке. И он тоже падает. Слышно непрекращающийся смех Олсона. “- Где Джастин?” - а его уже нет. Он, отключившись, пластом лежит в другом конце комнаты, не зная, что белые костяные параллелепипеды валятся с отчетливым фарфоровым звуком. Последнее спасение в лице басиста рассыпается песочным силуэтом. И последний миг между “приходами” тоже рассыпается. Вин уже только эхом чувствует рассудок, нащупывая его вслепую. И его руки отрывают от заветной защиты. Нет больше ничего. Тень на тень, рука в жесткий ковролин. Рик, подавшись вперед, свесился с края дивана и свободной от сигареты рукой коснулся спины барабанщика. То единственное, что смог сделать Мауро — опереться спиной о нижнюю часть мебели. Наркотик обрел абсолютную власть. - Вин? - сладкий, мягкий голос Рикки. Он теперь сидит напротив. Анфас в анфас. Хоррор делает затяжку. Его скулы выделяются особенно сильно. Волосы в хаосе. Кофта расстегнута. Он выдыхает. Облако тумана. Мауро подается вперед, разрушая беспорядок материи пространства, отталкивая атомы. Он делает ошибку, но как ему хочется этого, дьявольски, богохульно хочется! Их уста опять сомкнулись в тяжелом, упоительном, расслабленном поцелуе. Рука гитариста упирается в грудь Винченцо — горячая, она нежно соскальзывает на шею. Помешанный, помешанный… Перерыв. Рик склоняет голову набок. Синхронный неполноценный вдох, и снова бездыханный, но теперь глубокий поцелуй. Мауро проносится ледяной ладонью вдоль руки Олсона, которая, едва касаясь, лежит на его шее. Вдоль торса, по футболке в мутную полоску, на бедра. Вин отрывает спину от мягкой обивки, чувствуя, как земное тяжение становится легче выдержать. Привыкаешь к этому грузу, можешь управлять им, но лишь отрывками, короткими вспышками. Опять пауза. Еще один рваный, непроизвольный рефлекс — вдох. Проклятая потребность дышать! И снова упоительное тепло губ Рикки. Барабанщик подается вперед, чувствуя, как поддается тело Хоррора. Легкое движение. Он прижимает того к твердой поверхности. Боль в ладонях — пол. Вин отстраняется от Олсона. Смотрит на его спокойное, абсолютно реальное, матовое лицо, на рефлекс неонового света и его резкий слом на чертах, чувствует глубокое, учащенное дыхание гитариста, рассыпавшиеся траурными лучами волосы. Ощущает тепло его тела; то, как Рик смотрит на Вина, стоящего между его ног и упирающегося ладонями в ковролин. И эта берлинская лазурь радужек Хоррора вполне осязаема. Пальцы Олсона скользят по щеке Винни. Его всегда беспорядочные волосы бронзовые на ощупь, облитые ржавыми лучами уличного света даже в этом пуленепробиваемом концентрате пурпурного. Сумасбродство… Гитарист приоткрывает губы. Ладонь Мауро сжимает бедро Ричарда. Он тяжело выдыхает. Несколько сантиметров от пустоты к устам. И все застывает в межплоскостном пространстве. Запах сигарет, далекий шум дождя. Полутон, полушаг, половина мгновения осталось до цели, но это пространство так сладко, так беспричинно упоительно — манящее, вызывающее зависимость, отнюдь не наркотическую. Рик не выносит этого, притягивая к себе Мауро, и тот всем телом прижимается к гитаристу, бессознательно притягивая его к себе за бедро, сжимая его, плавно смещая руку то вниз, то вверх. Единственная смысловая конечная. Ужасная и странно желанная. Аметистовый полумрак теряется где-то в моменте, который даже отследить невозможно. Горячий, обжигающий поцелуй. Опять. Нутро сводит. Время — относительная конструкция, которая в этот момент разрушается. Бесконечность, многими желанная, настигает, сводя с ума. “-Лучше бы не дышать, лучше бы не дышать… Помешанный, помешанный…”.