Voices in my head again

      Холодная твердость отражается в лопатках, руку сводит от недостатка кровообращения в конечности. Вин отрывает глаза — зернистая бетонность потолка, поверх которой наложена выгоревшая пелена лилового. Он на полу. Поворот вправо — окно, словно кричащее утром. Сквозь закрытые жалюзи кажется, что уже как минимум полдень, хотя на деле лишь пять часов. Рассвет с землистым, дождливым лицом вновь встречает очередные двадцать четыре часа. Что произошло? Это единственный вопрос, который был у Мауро. Он четко осознавал, что это не его дом, а, скорее, Морроу, но в этом тоже уверенности никакой не было. Поворот влево, и словно кубик льда скатился по позвоночнику. На его руке лежала голова спящего Ричарда Олсона, повернутого к нему лицом. И пришло дымное, мутное воспоминание того, что произошло этой ночью. Стараясь не отшатнуться, как от живого воплощения своего кошмара, не дернуться всем телом от удушающего и ледяного ужаса, чтобы не разбудить гитариста, Винченцо сжал ладонь в кулак и, задержав дыхание, посмотрел перед собой. “- Твою мать!” - стократным повторением звучало в голове единственное правильное описание ситуации. “- Господи, что я сделал, господи!” Сокрушающая волна истерики подступила к гортани, и ее нельзя было выплюнуть или проглотить, ее нужно было просто пережить, а вот как это сделать, никого не волновало. Одно только скашивало высокорослое, агрокультурно никудышнее растение, шипами встревающее в тело — то, что Вин был одет. И это невыносимо сильно облегчало и без того безрадостный момент восстановления событий ночи. Еще несколько минут пролежав в таком положении, Винни унял свой нервный припадок и стал размышлять над тем, как бы встать. “- Хоть бы он ничего не помнил, хоть бы, хоть бы!” - молил Мауро, почти не дыша вытаскивая свою руку из-под головы Рикки. Тот даже не пошевелился, очевидно, пребывая в стадии глубокого сна. Нет, конечно, неплохо бы было, если бы Рик ничего не помнил, но дела это, по-сути говоря, ни черта не поменяло бы. Хорошо, допустим, у Хоррора останется после этой ночи только туманная труха лилового и теневого черного, ну и какие-то ультрамариновые вкрапления дождя вперемешку со сквозящим, полупрозрачным силуэтом Вина. Допустим, что гитарист примет это все за сон, даже если и будет помнить все от начала и до конца (а какой конец — один только бог знает). Но какой будет от этого толк, если Мауро-то все помнит и осознает, если у него сложилось четкое ощущение реальности произошедшего, если это не может быть сон, даже если бы очень хотелось того? Что теперь делать? Попытаться забыть? Смехотворный самообман. Вин понимал, что с ним такой трюк не сработает. Закрыть глаза на то, что было? И как прикажете это сделать? Это не неудачный сексуальный опыт с девочкой из старшей школы, не мелочная мастурбация над отцовским журналом, о которой прознала мать, не неловкий, стучащий брекетами первый поцелуй. Это, сука, намного серьезней, в разы серьезней, и не признать это было невозможно. Когда ты целовался на протяжении, дай бог, чтобы только одного часа, накурившись травы, с лучшим другом, гитаристом группы, в которой ты играешь, с парнем, у которого есть девушка, то это сложно не то, что забыть, но хотя бы осознать. Вин встал с пола, на цыпочках выйдя из гостиной, где все еще спали мертвым сном Джастин и Рик (интересно, что Морроу так быстро развезло и так долго не отпускает). Он мельком глянул на стол, на котором происходило производство проклятых закруток, и с еще большим ужасом заметил, что они в общей сумме выкурили одну на двоих. Т.е. еще две сигареты спокойно себе лежали, делая вид, что вовсе не причастны и в общем-то имеют законные права и не будут ни о чем говорить без присутствия своего адвоката. Почему данный факт был усугубляющим? Потому что, выходит, не так уж и много он принял, чтобы пускаться в подобные безрассудства, но, однако же, пустился. И, будучи в состоянии, похожем на болевой шок, Вину стало невыносимо с самим собой. “- Зачем ты это сделал, идиота кусок?!” - барабанщик ругал себя, как может ругать человек только сам себя — до звона в ушах, то тошнотворной ненависти к себе, до боли в области мечеподобного отростка. Как-то, шипя и давясь ступором, Вин дошел до кухни. Во рту сухо, дышать и глотать было невозможно. Он нашарил стакан, теряясь в чужой обстановке, налил воды и выпил залпом все содержимое, чувствуя, как с физической точки зрения становится немного лучше, а, соответственно, моральное состояние ухудшается. Странная закономерность — когда тебя настигает вполне телоцентрическая боль, сосредоточенная именно на твоей биологии, то метафизика и душевное состояние тебя беспокоит в последнюю очередь. Как мне кажется, это достаточно опасно. Если моральная боль так легко решается, перекрывается физической, то в моменты острой судороги души можно причинить себе невозвратимые увечья. И ладно бы, если бы это исключало проблему, но нет же! Данный метод лечит лишь симптомы, оставляя очаг, кровоточащую язву открытой. Как принимать обезболивающие в случае открытого перелома — эффекта, по-сути, никакого, но исключительно внешне меньше беспокоит. Но проблема не исчезает. Винченцо, сжимая холодное и влажное стекло в руке, не понимал, куда себя деть. Ему хотелось, как маленькому ребенку, стать среди комнаты и лупить кулаками о мебель, трястись в конвульсиях детсадовца-манипулятора, кричать и плакать, плакать навзрыд и до икоты, до водянистого сокращения диафрагмы, только бы все решилось без его участия. Но он не мог сделать этого. Он не мог сделать ровным счетом ничего с теперешней ситуацией. И, к сожалению, ни в каких книжках и ни на каких уроках ему не рассказывали, что делать, когда ничего не можешь сделать, когда не знаешь, как следовало бы поступить. “- Нужно сказать ему, что это было… “ - а что это было, Винченцо? Ошибкой? Нет, это слишком мягко сказано. Тогда что ты ему скажешь? Вин уставился пустым взглядом в пол. Если заглянуть ему в глаза, то увидеть там можно было два циркулем выведенных круга пигмента глубокого, темного оттенка — оттенка потерянности, вод Атлантического океана, в которые его бросили, не научив толком плавать. Пустой, испуганный, полный ненависти к себе и паники взгляд в пол, которого он даже не видел. Он улавливал только слегка зеленоватые мушки, мечущиеся в пространстве — вспышки от ударов молекул воздуха. И лишь через несколько минут сумел заметить, что он уже не один. Сначала ему показалось, что это блик от алюминиевого дождливого рассвета, но потом с куском стужи средь дыхательных путей, понял, что это не солнечные лучи, отражающиеся на глянцевой поверхности кафеля, а руки Олсона. Гитарист стоял в дверном проеме. Половина его туловища заходила за межкомнатную стену. Он ни зашел, ни вышел, а был где-то на терминальной линии прохода, полуздесь-полутам. Горло сжало сердечной аритмией, как бывает, когда бросают в ледяную воду. Мауро завис на мгновение, стоя и смотря на Рика с открытым ртом, поймав секунду благого ступора неосознанности, который быстро прошел. Вин сильнее сжал стакан. Ричард все еще стоял, не шевелясь, смотря куда-то на посудные шкафчики за спиной барабанщика. Он был не смущен, не напуган, — каковым был Вин, — но, тем не менее, мучился от аналогичного непонимания: а делать-то что? - Доброе утро, что-ли… - неуверенно, пресно сказал Олсон лишь бы сказать, лишь бы смять и выбросить в хромированную урну в углу кухни это проклятое молчание, усугубляющие ситуацию хуже любых слов. Он сделал виляющий шаг через порог, как бы прощупывая, не провалится ли под ним пол, и не опрокинется ли его бренное тело в ад, но, поняв, что древесный настил вполне способен выдержать еще одного человека и убережет пропасть от еще одного грешника, вошел в кухню. Его льдистого цвета взгляд устремлен куда-то в среднюю треть пространства, по диагонали. Он шел прямо куда, где стоял Вин. У последнего все нутро так сдавило невидимыми клешнями, что он был бы рад той неоткрывшейся гиене огненной. Но Рику, как и всем смертным, просто хотелось воды. И это банальное, будничное задание теперь оказалось чем-то сродни колесованию для них обоих. Было неуютно, жутко, неустойчиво, как если бы пришлось балансировать на колоде. Олсон, так же не зная ничего в чужом доме, в итоге просто не смог найти что-нибудь, куда можно было бы налить воду. И Вин молча, неловким, рваным движением протянул свой собственный стакан. И эта идиотская ситуация свелась до того, что Мауро, став какого-то невнятного, явно говорящего не о хорошем самочувствии, цвета, вдруг на половине пути передачи стеклянного элемента посуды с размаху поставил его на стол и просто начал говорить то, что придет первым в голову. Его нервы не выдержали. - Рик, боже… - на выдохе сказал он, скорчив такое лицо, будто он вот-вот расплачется. - Согласен. - сказал тот, уведя зрачки в противоположную диагональ. Без вопросов, с самой первой секунды, еще в дверном проеме было понятно, что никому ничего не приснилось, что никто ничего не забыл. И это одновременно облегчало, так как коллективно горе проще пережить, и отягощало безгранично. Ибо оставлять все в данном виде нельзя было категорически. Но если не так, то как иначе? Пауза, которая нужна была им обоим, чтобы собраться с мыслями, стала скорее казнящей, нежели спасительной. Потому что все нежелательное к подтверждению подтвердилось. - Я… - Мауро все пытался хоть что-то выдавить из себя. Ошибки на ошибках ошибками погоняют. Ни синонима, ни потенциально другого описания того, что произошло, не было. - И ты, и я. - продолжил Рик, беря стакан барабанщика в руку и наливая воду. - Это была ошибка… - и вдруг, спохватившись, будто сказав что-то совсем не то, Вин перебил сам себя. - Нет, не ошибка даже, а … Короче!... Винченцо так и не смог сказать ничего толкового, как не мог собрать из осколков алфавита хоть одно слово, которое подходило бы. Все не то, как были не те формулы добывания минорной тональности. - В любом случае, сделать вид, будто ничего не было — невозможно. - констатировал Олсон, опустошая сосуд. Ему самому было муторно, укачивало от того, насколько все было смазано в плане понимания дальнейших действий. И не существовало точки, на которой можно было бы сосредоточиться, оставить на взор и на время передохнуть от болезнетворного круговорота мыслей в голове. - Тогда что будем делать? Вин был безапелляционно согласен со словами Рикки. И, в чем самая соль ситуации — только они были регуляторами происходящего, произошедшего и того, что будет происходить. Казалось, вся власть в руках их двоих, и если бы они хотели, то могли бы забыть, стереть память об этой ночи навсегда. Но нам только кажется, что надо всем властны мы, аки боги. Мы не выбираем того, чего хотеть, по чем страдать, о чем думать и кем болеть. Наше сознание — отдельный, независимый механизм, а мы только подчиненные, и все право выбора лишь иллюзия, трехмерная картонная декорация перед нашей в сути заложенной беспомощностью перед самими собой. - Я не знаю… - ответил Рик. В его голосе впервые за все реплики была тяжесть, граничащая с отчаянием. Его плечи поникли, он приложил ладонь к глазам — интернациональный знак, которому нас учит система безусловных рефлексом — закрывать глаза, пытаясь спрятаться от того, что дышит тебе в затылок твоим собственным ужасом. - Утречка! В кухню ввалился помятый, но выспавшийся Джастин. Головы Вина и Ричарда непроизвольно повернулись на звук. - А чего мы такие убитые? - и затем Джастин издевательски хмыкнул. - Воу, Рик, кто тебе так засадил? Ничего себе, конечно! Морроу подошел и, не касаясь, указал на нечто между плечом и подбородком, рассматривая обнаруженное. - Не сказал бы, что Джейми могла бы такое сделать, - а затем скользкий смешок. - Или это тебя какая-то тайная поклонница вознаградила? Или, может, Вин, а? Да ладно, ладно, чего вы так напряглись, я же шучу! Минута непонимания обоих “идущих по муках” монетоподобно перевернулась, обдав сквозящим изнутри холодом, ощутимо остужая кровь в жилах. Рик посмотрел на Вина, Вин на Рика. Последний медленно, будто обращаясь со змеей, повернул подбородок на полные сто восемьдесят градусов. И грудную клетку Мауро вжало внутрь. На шее, прямо на середине ребра шеи Хоррора был огромный, еще синий с бурым, засос, который не заметил ни один из них, так как тот был закрыт волосами. Они опять встретились взглядами. По лицу Вина можно было понять, что ничего хорошего или более-менее сносного там не стоит ожидать. Каждая черта Рикки стала еще белее прежнего. Он только одними губами сказал: “- Блять… Джейми!...”, и затем такое же немое “извини”от Мауро, который сейчас уничтожал себя, пригибая земным тяжением к полу в буквальном смысле. По лицу Хоррора пробежала мелкая судорога. Винченцо помертвел. Дохнуло предстоящим ливнем. -Ну и лето, конечно. - начал причитать Джастин, копаясь в холодильнике. - Неплохо бы позавтракать, как считаете? Ему никто не ответил, и Морроу принял это как знак согласия. Остальные пару часов, которые они провели в доме басиста, были сухими и серыми. Хозяин дома принял вялость и легкую мрачность на лицах своих друзей за в народе зовущийся “отходняк”, который его самого, как счастливчика, обошел стороной. К слову, они все-таки попробовали тот маневр, который придумал Мауро, пока был “под кайфом”, и он оказался удачным. Джастин был вне себя от радости, не понимая, почему его соратники были все еще как в воду опущенные. - Ну ничего, пара пакетиков сорбента, и будете как новенькие. - лечил он их. Но здесь ни сорбентом, ни каким-либо другим медикаментозным методом не исправить настоящую причину. Как бы эти двое не пытались скрывать свое исконное состояние, было видно ту мутную, кавернопроизвоизводящую силу, которая растягивала их по разные полюса комнаты, заталкивала взгляды в самые глухие и темные углы. И когда, наконец, они начали разъезжаться по домам, ни Рик, ни Вин не решились подойти друг к другу попрощаться. Только тупой, как удар кирпичом, взаимный взгляд поверх крыш собственных машин, и гробовое молчание, прерывающееся только беспорядочными порывами ветра. Прошедшую ночь уносило холодными потоками, от которых вены сужались, а кожа приобретала цианозный оттенок. Прошедшую ночь уносило, но она, как неупокоенная душа, фрактализировалась, витая вокруг каждого из них. Как тень от человека, ушедшего, пропавшего, полумертвого-полуживого, о котором не забыть и которого не похоронить.