Voices in my head again

Рик вошел в дом после более чем полуторачасового отсутствия. Единственное, на что ему дал Господь Бог сил, это запустить животное внутрь, схватить ключи от машины и, не встречаясь с Джейми даже тенью, выйти обратно. Высь избита и изуродована. Ветер был по запаху, по структуре, по послевкусию и направлению травмирован. Потоки воздуха хромали, то плавно, то резко ударяя в лицо. Сигареты, где сигареты? Он не вернется в дом за одними только сигаретами, нет! Черт, неужели забыл? Слава всевышнему, нет. Слом структур, сдвиг литосферных плит, оседание элементов крови, необоротная химическая реакция распада атомов — все это было сравнимо с тем, что произошло в начале этого дня. Рассвет больным взором наблюдал за тем, как все непоправимо разрушалось. Это была первая ступень, на которую Хоррор ступил случайно, абсолютно не планируя того. Джейми… Она начинает понимать, что все идет в безвозвратность. Но каковой та представляется в ее глазах? Такой же, как и для Олсона? Нет. Для Рикки сейчас не существует ее боли, растерянности, дрожи в руках и бегающего по стенам взгляда. Для него есть только медленно нагревающаяся кожа руля, холод, который проникает, казалось, через лобовое стекло, и чувство облегчения — чем дальше, тем спокойней, тем лучше. Его где-то в отголоске терзает то, что он не испытывает никаких мучений совести, но оно такое гулкое, что разобрать упреки в собственной голове практически невозможно. Все же Эй прав. Он не может быть залогом чьего-то счастья, он — не вещь. Ему тоже хочется быть счастливым. Кому нужны эти мучения? Пастырь без прихожан, без Библии, без бога, без веры. Святоша без рая. Тогда на кой черт проповедовать что-то, ломая жизнь и себе, и тем, кто слушает эти сладкие увещевания о воздаянии на небесах, в которых только разбавленная пустота? Вновь сливается в одну сплошную ленту дорожная разметка. Будто мелом неотрывно рисованная, она осыпается, периодически разрываясь в совершенно неожиданных местах. На лобовом стекле следы капиллярного кровотечения эмпирея. Будто из пореза кухонным ножом, вода брызгами падает на отливающую голубой зеленцой поверхность, которая онемела от холода ветра, ударяющегося о нее на бешеной скорости. Капли слезами растекаются в разные стороны, преодолевая путь чьих-то скул и щек, выпадая в осадок в блюдцах ключиц и там же теряя свое тело. Гул дороги, леденеющие от волнения руки, изумрудная полоса леса по обе стороны от шоссе возникает утопленником. Внутри поднимается дрожащее чувство — он скоро будет у Вина, их разделяет буквально двадцать минут. И тело ломит, по средостению в полубеспамятстве сползает нечто истошное, гладкое, обтекаемое, бездыханное. Оно сводит легким спазмом шею. Быстрее, как можно быстрее к Мауро. Он немыслимо скучает по нему, до пределов возможностей человеческой души, до границы того, что может выдержать этот мир. Перестраивается вправо, проклятый светофор, на главную. Черт, ограничение скорости! В голове беззвучный звон, пальцы сильнее впиваются в руль. Она осталась позади, она там, одна, думает бог знает что, рыдает, а может, проклинает его, Рикки, за то, что он такой трус, подонок, слюнтяй. Ненавидит его. И ее всю трясет, она заламывает руки, сжимает запястья, изучает невидящим взглядом стену, где висят их совместные фото. Собака лает, ее это раздражает. Она не понимает ничего, паникует. Но Олсона это волнует в последнюю очередь. За всю свою жизнь он достаточно настрадался и за себя, и за других. Вкус сигарет во рту. Он опять забыл позавтракать, если вообще ел что-либо в последние несколько дней. Пепел в стакане. Кто-то курил в ванной, как школьник. Черные пятна белья на ее обнаженном теле. Она — чужая. Ее нет ни в сердце, ни в мыслях. И память о ней расползается по выдохшемуся алкоголю серыми хлопьями, пахнущими остывшим табаком. Есть только Винченцо. Его идущие неравномерными волнами волосы, зеленые с лазурью глаза, улыбка, которая отражается в каждом сантиметре лица, во взоре. Его голос, его парфюм, тепло его кожи, его прикосновения, объятия, все это — единственное, что нужно Рику. Он сходит с ума без него, он зависим. Внутри разрываются сотни нервных и кровеносных сплетений, тело практически не ощущается, он весь в мыслях, едет по памяти, считая повороты и секунды, пока погаснет алый свет и его пропустят дальше. Олсон до безумия, до потери осознания себя как живого, существующего, до ощущения, будто все это вымысел, хочет увидеть Вина. Еще поворот. Наконец улица, на которой живет барабанщик. Пустая, холодная. Будний ли день, выходной — слишком много деталей, которые просто не помещаются. Во рту пересохло. Вот его дом, вот он. Олсон вылетает из машины и, кажется, забывает поставить ее на сигнализацию. К черту, это не важно. Влажное дерево двери. Внутри все одновременно холодеет наружу и истлевает в жаре к центру крепления ребер. Руки начинают слегка дрожать. Пальцы бессознательно перебирают ключи, звеня металлом, который тоже уже теплый и скользкий. Глаза не изучают, а просто проносятся по окружающему миру. Как реальность сейчас никчемна, насколько становится неважным то, что происходило вчера, месяц назад, час назад. Фокус мысли здесь и сейчас. Кислород затягивает вовнутрь, входные двери открывают. Перед ним из той самой пепельной темноты коридора гляди Мауро. Кажется, он слишком рано проснулся. Если вообще спал. Знакомый аромат — пахнет домом, которого Рикки, как он думал, лишился. Обеспокоенный взор упирается в белый овал лица Хоррора. Он потом все объяснит, не сейчас. Вин делает приглашающий жест. - Чего ты застыл? Проходи. И Олсон заходит. Силуэт спины Винченцо маячит в серебрящейся полутьме безоконного пространства. Знакомый сквозняк, Мауро никогда не закрывает окна. Рикки перехватывает рукой корпус барабанщика, спиной притягивая того к себе. Тепло кожи соединяется с Вином. Вновь бесшовно, ровной поверхностью. Барабанщик резко выдыхает от неожиданности, чувствуя, как чужие руки обвиваются вокруг его талии, смыкаясь в замок. Рикки зарывается лицом в бронзовую копну волос Винченцо, вдыхая ускользающий, знакомый аромат. Скользит кончиком носа от нижнего угла челюсти к уху и шепчет: - Господи, знал бы ты, как я скучал… Голос бархатный, слова обжигают кожу. Гитарист сильнее прижимает к себе Мауро. Они стояли в прохладном полумраке прихожей. Тишина. Слышно только дыхание. Винченцо пробивает дрожь, он поглаживает остывшие руки гитариста. Тот нежно прикасается к его шее губами. Сердце начинает ускоренно биться. Он наконец-то с ним, наконец-то… - Вин… - томный выдох прямо в шею. Барабанщик разворачивается к Хоррору. Рик берет его лицо в свои руки, убирает упавшие пряди, смотрит в глаза. - У меня чуть крыша не поехала, я не могу без тебя, до сих пор не могу без тебя. - Ричард поспешно проговаривает это и целует Мауро, вновь и вновь отслеживая, насколько сильно и быстро отзывается все и вся на Винни. В нем любимо буквально все, от начала и до конца, бесконечно и самозабвенно любимо. Олсон не может вообразить, не может понять себя, жившего без Вина. Как это получалось? Пауза для вдоха. Тяжелый, холодный поток кислорода. Он теряет голову от того, что до самозабытия хочет прикасаться к Мауро, целовать его бесконечно. Он не вернется сегодня обратно. Ни за что. Еще несколько отрывистых, коротких поцелуев. Барабанщик отстраняется, наконец имея возможность говорить. - Что за индийский сериал? В чем дело? - спрашивает он, неотрывно глядя на гитариста. А тот не знает, как сложить в предложение то, что случилось, пропуская мимо ушей первую часть слов Винченцо. - Я просто не могу без тебя. Это уже вышло за пределы моего контроля. Я ничего не могу сделать. Мне хочется к тебе и я не могу сопротивляться. Не могу быть с ней в одном доме, это выше моих сил. Я не вернусь туда, это каторга. - Рикки говорит это на одном дыхании, будто в горячке. Мауро понимает это. Он заправляет черную прядь за ухо Ричарду, соскальзывает руками на его плечи перемещаясь на низ грудной клетки. Уже не до язвительных комментариев. - Успокойся, - твердо говорит он, но в глазах беспокойство. Барабанщик мягко обхватывает грудную клетку Хоррора. Наплевать на условности, на то, что это “романтичные сопливости”. Не тот случай, не та ситуация. - Вот это тебя, конечно… И действительно. Олсон выглядит так, будто на грани психоза. Он паникует, мечется, это видно во взгляде, в прозрачном кобальте его глаз, в поспешной и аритмичной хватке ладоней. Блики на радужках дрожат, будто перепуганная птица бьется о прутья клетки, теряя оперение, застревая крыльями в пространстве решетки. Речь сбивается в кучу. - Не истери, за тобой никто не гонится. - Мауро пытается как-то привести Ричарда в чувство, которое он, очевидно, потерял по дороге. Но гитарист продолжает бегать взглядом по внутренней пустоте, словно ища что-то в себе. - Рик! - резко говорит Винни. Становится страшно от того, насколько судорожно Хоррор переводит на него зрачки, задерживается на миг, а затем вновь бесцельно пропадает где-то в подсознании. - Да боже, Рикки, блять! Смотри на меня! Паника Олсона передается воздушно-капельным путем. Его глаза наконец-то застывают на одной точке. Гитарист будто приходит в сознание после обморока. - Я не могу больше с ней, не могу. - уже спокойно, без спешки говорит Ричард. Его руки перестают так неистово, беспамятно сильно прижимать барабанщика. - Нихрена непонятно, но ладно, - заключает Мауро, опуская взгляд вниз, а потом поднимая его обратно на Ричарда. - Отпускай меня, не будем же мы тут стоять. Плавно скользящие тени, прижавшись к стене, поползли вдоль коридора, а затем, перецепившись о дверной проем, ввалились в кухню и пропали в глянце кафеля. Вин посадил Рикки, но сам оставался стоять, прислонившись к рабочей поверхности столешницы напротив пришедшего. - А теперь можно как-нибудь… как-нибудь понятней? - начал Мауро. Он был все еще удивлен горячностью, слепым бредом Рика. С ним было, ясное дело, не все в порядке, но толком ничего нельзя было понять. Хоррор устало уставился на какую-то часть дверцы кухонного ящика, соображая, что можно вообще сказать. - Я не могу быть с ней. - растерянно повторил он, просто не найдя других слов. - Я это уже слышал. Давай переформулируй, потому что на это я могу ответить только “ясно”. Почему ты чуть ли не в припадке был? - спросил Винни, всматриваясь в лицо Олсона, пытаясь без слов понять его. Белый лоб, детская потерянность в изнеможденном взгляде. Мауро стремится не терять равновесие и здравость. Это никому не пойдет на пользу. Но в голове разражается целая вакханалия, и сам Бахус, кажется, нечаянно наступил на чью-то кость. Треск жути. Визит гитариста был похож на помешательство. Видя, в каком расположении духа он пребывает, смута уплотнялась и всполошенно вибрировала под связками. - Она сегодня ко мне всего лишь дотронулась, попросила остаться с ней, не выгуливать собаку, а я спросил, зачем мне оставаться. И как-то оно все непонятно пошло наперекосяк, я ушел, а теперь я здесь, - объяснил Рик, откидываясь на спинку стула. - и не знаю, что мне делать теперь. - Ехать обратно, что ж еще, - ответил Мауро. - ничего фатального не случилось, просто скажи, что, не знаю, плохо тебе, приснилось что-то. Но Хоррор только отрицательно покачал головой. - Я не вернусь туда. - Почему? - в непонимании спросил барабанщик. - Не вернусь. Невозможно находиться там. Я не могу быть с ней, меня третьи сутки колотит. - Рик сидел неподвижно, все так же неотрывно смотря впереди себя на мертвую поверхность вскрытого лаком дерева. Резкий перепад состояний был похоже на циклотимию. В выражении лица Олсона читалась решительность, которая только делала нерушимей истину сказанного. - Так ты хочешь сказать, что вообще не вернешься туда? Их глаза встретились. - Пока она там — да. Молчание. С хрустом яичной скорлупы ломается небо. Будто крекер, тучи рассыпают крошки воды, которые с сухим ледяным звоном ударяются о внешние карнизы. Это безмолвие становится действительно спасительным для обоих, потому что внезапно становится все понятней, чем бывает, когда используешь две тысячи слов для описания чего-то. В тишине Вин понимает, почему Олсон здесь, почему он приехал и был не в себе, почему он сейчас сидит и таким же глянцевым, будто вскрытый лаком, взглядом глядит в бездну собственного сознания. Будто на миг становится им. Мауро также понимает, что все эти несколько дней ждал Рикки, ждал от него любого сообщения, звонка, с момента их расставания не переставал жаждать его присутствия. И сейчас все сходилось под трагичным, но необходимым им обоим углом. - Не испанский, а индийский. - с невеселой улыбкой говорит Винченцо. Он пытается хоть как-нибудь развеять, сделать жиже, менее концентрированной эту гущу негатива, которую испытывает гитарист. - Что? - с глухим недоумением говорит тот, поднимая взгляд на говорившего. - Сериал не индийский, а испанский. Рикки слабо улыбается. Тревога отпускает Винченцо. Хоррор достает из кармана многострадальный “Парламент”. Осталось две сигареты. Он купил их только вчера. - А чем тебе индийский не нравится? - спрашивает Рик. Мауро пожимает плечами. - Без понятия. С детства пугали их яркие костюмы, куча украшений. Золото у меня почему-то связано со смертью, а его там было много. Потому, наверное, и не нравится. Дождь усиливался. Удары капель об алюминий становились гуще, стекали по покатой плоскости. И перед глазами стояли тягучие прозрачные дорожки воды, которые, будто хрустальные подвески на люстре, переливались сереющей голубизной. Они сжиженными потоками стекались в один сплошной ручей, становясь эпоксидной смолой, в которой застывает все живое. Знакомей звука ливня, казалось, не существует ничего, как нет родней влажного, чрезмерно свободного запаха сырости. Мауро подходит в сидящему Ричарду и кладет руку ему на плечо, легонько сжимая. - Раздевайся и идем в гостиную. Раз ты никуда не планируешь возвращаться, то давай придумаем, чем заняться сегодня. У меня все равно планы поменялись. Стрима не будет, в том районе отключили свет, так что… Пока Олсон снимал в прихожей ветровку, о которой успел совершенно забыть, Винни поспешно зашел в мессенджер, открыл чат “Студия” и кратко написал “Сегодня отменяется. В пятницу еще не знаю.” И полоса текста возникла, как мультяшный уж, — выплыла дерганным, вытянутым прямоугольником. Дождь шел уже несколько часов. Он не замедлялся, не усиливался, был равномерным, устойчивым, стабильным. На настенных часах без десяти минут полдень. В телевизоре мелькали финальные титры с легким, бессловесным саундтреком, по стилю исполнения напоминающий какой-то жуткий, по-детскому смешной пианинный нарратив. - Осталась последняя серия, будем досматривать? - спросил Мауро, проводя пальцем по тачпаду ноутбука. Тот загорелся трупной белизной страницы сайта, квакнув уведомлением — очередной поток рекламы. - Не хочу. Там какая-то трагедия должна случиться, я не переживу этого. - рассмеялся Рик, на что барабанщик с лицом развенчивателя чужих ожиданий поморщился. - Да не будет там никакой трагедии, че ты? Тебе настолько Беатрис в душу запала? - и Винченцо, закрыв вкладку со стриминговым сервисом, повернулся к гитаристу. - Если бы! Лягушка. - опровергнул тот. Они сидели на диване в гостиной. Было достаточно мрачновато как для середины дня. Пепельно. Амальгамно. Будто лезвие ножа, слегка покрытое копотью, но с еще явной остротой блеска. - До сих пор в шоке, что ты никогда не смотрел этот мультик. Тебе в био нужно было прописывать “Не смотрел “По ту сторону изгороди”. Таких феноменов в Закон “Об исчезающих видах” заносить нужно. По экрану начала расплываться цветастая заставка производителя. У Олсона по лицу сползла гримаса страдающего комика — карикатура на радость, катастрофа печали, которая заходила за грань нормального проявления в спектр внешне позитивных эмоций, очерняя их. - Что с тобой опять? Только ж все было хорошо. - спросил Вин, смотря на понурый профиль гитариста. Тот, не поднимая головы, сказал: - Да грустно. И птичку жалко, и лягушку, и этого пацана с чайником на голове, и его брата тоже — он, конечно, мудак, но тем не менее. - Это просто мультик. Знал бы я, что ты такой сердобольный, вообще не предлагал бы его смотреть. - Не в том дело… - отмахнулся Олсон. Винченцо неожиданным, быстрым и легким движением скользнул под его рукой, слабо притягивая к себе. Рикки поднял взор. - Чё? - спросил он, не понимая, что от него хотят. - Да чё-чё? Сюда иди. - скрывая свою неловкость, ответил Вин. Звучало топорно, грубовато, но вполне оправдано — Мауро был немного не в своей тарелке. - Что ты хочешь? - Да какого хрена ты так задаешь так много вопросов? - в конце-концов возмутился барабанщик. - Обнять хочу, не съесть же! - Ты же не любил “телячьи нежности”. - заметил Олсон. - Что ты докапываешься, это так принципиально? - Винни закатил глаза. - Вчера не любил, сегодня люблю. Рикки издал хриплый грудной смешок и поддался. Барабанщик мягко привлек его к себе. Они сидели плечо к плечу, одна рука Винченцо обхватывала гитариста за талию, а другой он сжал его все еще холодную ладонь. Хоррор уперся головой ему в шею. - Тебя даже мандраж не бьет. - через несколько минут заметил Ричард. Он смотрел в окно, изучая, как траурные стразы стекают по стеклу драгоценными дорожками. Ртутное свечение проникало в комнату. Было спокойно, как не было, кажется, никогда. Равномерно вздымающаяся грудная клетка Мауро, слегка щекочущие скулу волосы; его неподвижное, но не мертвое прикосновение к торсу; макушкой чувствуются полурастворившиеся колебания крови в артериях. Особенно близко слышно ноту “сердца” парфюма Винченцо, которую так сложно поймать — нечто древесно-растительное, пудровое, объемное, словно целый мир сумели вложить в этот аромат. Слегка кружится голова от того, насколько сфокусировано на этом все сознание. Хочется уловить каждый аккорд, весь абсолют, даже нотный размер, что вторит пульсу. Теплый, сходящий в остроту и монолитную воздушность только что смолотого кофе шлейф уже отдаленно долетает до осязания. Вин глубоко выдохнул. - Знаешь, это странно. Странно все то, что сейчас происходит. И, как бы, я не имею ввиду то, что мне что-то не так. Наоборот, все слишком так. Я не думал, что меня когда-то пробьет на такие вот обнимания и прочую романтическую чепуху. Но… - он сделал паузу, собираясь с мыслями. - Так глупо, - продолжил Винни. - глупо, что я боюсь говорить высокопарщину. Это, честно говоря, очень неловко, выражать все свои чувства прямо и точно. Сам себя осуждаешь за это, мол, что за поэтическую белиберду я горожу? А на деле потом жалеешь, что не городил. А потом жалеешь, что жалел, а не действовал. Может, я не умею красиво говорить, рассуждать о чем-то занебесном вслух, но попытаюсь. Мне плохо без тебя. Может, ты это уже слышал, но я еще раз скажу, уже без шуток и сарказма. Я бы сделал все, чтобы ты остался здесь на всю жизнь, но еще я понимаю, что у тебя… у тебя есть Джейми. И не могу требовать от тебя чего-то большего, чем уже имею. Тем более, когда у вас с ней не все гладко. Тем более, по моей вине. Каким бы клоуном и каламбурщиком я ни был, но у меня тоже есть глаза, и я вижу, что тебе хреново. И мне, понимаешь, тяжело жить с этим. Тяжело, когда у меня нет никакой возможности помочь тебе. Мауро поглаживал кисть Рикки, пытаясь тем самым компенсировать свое сдавленное волнение. Пальцами по рельефной тыльной части ладони, по костяшкам, иногда задевая ребро сгиба запястья. Кожа там была особенно нежной. Где-то в глубине бился пульс, запутываясь между кобальтово-синих переплетений вен, застывая в пунцовых элементах крови. Нервные окончания на подушечках руководили резным рисунком, который можно было увидеть лишь путем тактильного осязания. Винни чувствовал прохладу чужой руки, то, как Ричард то сжимал, то разжимал ее, то ловил едва уловимым жестом беспокойные скольжения, то разворачивал кисть, чтобы задержать на короткий миг пальцы барабанщика. Мауро откровения давались с трудом. Он редко умел сказать, что чувствует. И редко говорил об этом с кем-либо. Все привыкли видеть его беззаботным, развязным, иногда и чрезмерно лихим человеком, который редко заморачивается над чем-то всерьез. Ему и самому было инородно в той части себя, которая редко кому демонстрировалась. Но все же это был тоже он. - Говорю сейчас это все и не понимаю, а на кой оно тебе?… - Вин криво ухмыльнулся. - В любом случае, я хочу, чтобы ты знал — мне не все равно. Мне не все равно, что ты чувствуешь, о чем думаешь. Не все равно на тебя. И даже если у меня откровенно хуево получается поддерживать, я не могу никак и ничем посодействовать, кроме как сидеть с сожалением в лице, просто помни, что… что как бы не сложилось, я никуда не денусь. Даже если бы очень хотел. Даже если ты меня пошлешь. Это унижение с моей стороны, влачиться за тобой, будто ты единственный свет в моей жизни. И еще унизительней признать то, что так оно и есть, как оказывается. Трагедией было уже то, что я проебал нашу дружбу. А это… Да господи, я тупо не смогу жить!... Винни как-то безнотно и кратко рассмеялся. Безотрадно. Пальцы перестали нервно исследовать кисть Олсона, замерев и расколов прикосновение. Барабанщик развернул голову в противоположную от Ричарда сторону, смотря в дверной проем, но не видя ничего. - Но это реально неважно. Я просто хочу, чтобы тебе стало легче. Эта фраза стала конечной во временности, начиная бесконечность. Задушенной, бледной, скорчившейся в муках, честной. Рик с серьезным выражением лица вникал в суть услышанного. Да, казалось бы, можно быть на седьмом небе от счастья от сказанного Вином, радоваться взахлеб, будто тебе внезапно двадцать. Но играть чувствами других уже не хочется. Не хочется, чтобы к тебе просто что-то испытывали, дабы в очередной раз погладить по головке свое тщеславие. Первенствующим становится не то, что была найдена взаимность, а то, что другой человек мучается от этой взаимности. Другой, важный тебе человек. Да, все это прекрасные ощущения, но лишь тогда, когда нет никаких втекающих факторов. “- Винни, как же нас так угораздило!...” - истошным шепотом подумал Олсон. - Не молчи, ради бога, - уже с совершенно другим, шуточным тоном сказал Мауро. Ричарда не обмануть. Он понимает все, понимает гораздо лучше, чем Вин думает. - мне страшно становится от твоего молчания. Хоррор только сильнее сжал его ладонь и продлил безмолвие. Оно расширилось до огромной, бесконечной полосы, которую по умолчанию невозможно было заполнить, свернуть обратно. Она обязана была быть, подчиняясь закон детерминизма, правилам неуклонности судьбы. Рикки нужно было время подумать, чтобы он мог сделать с происходящим. Так должно быть. Но как должно быть затем? Уже не часы, а падающие за окном капли были счетчиком времени. Немота пространства не отягощала, была воздушной, изолирующей, правильной по всем канонам композиции — целостная, уравновешенная за счет устойчивого распределения элементов в материи, в воздухе, за счет чувств. Разрозненные части были соподчинены одним центральным фрагментом — окном, в котором отображалось муссонное, неравномерно окрашенное небо. Дымчатый, прозрачный поток света устремился в гостиную, в которой ему не препятствовали, в которой его не поглощали, а позволяли пребывать в абсолютной анархии с окружающей средой. Он не цеплялся ни за что, не перецепался, а ровно шел, как было угодно электромагнитным волнам и хаосу атомов. Глаза Рикки были устремлены на их переплетенные руки, на падающую на кисти тень, по цвету напоминающую одну из беззвездных, матовых ночей, подсвеченных замороженным светом фонарей. Как он может так поступать с Вином? Как смог причинить ему все это? Как до сих пор он может причинять? Тот ведь и половины действительного не озвучил, лишь малую часть всего, о чем молчал и молчит до сей поры. “- Если бы я знал, каким путем идти, если бы мог понять, как закончить это все, если бы только понимал, как поступить правильно!... - стенался гитарист, пока тишина перешептывалась между собой неуловимыми слуху фразами, перешагивала через чей-то мечущийся в бездне силуэт. - Если бы мог понять, где начало, тогда бы отыскал и финал.” Но события по аксиомам, априорным убеждениям были порождены другими событиями, таким образом выстраивая бесконечную цепочку, начало которой не хватит жизни отыскать и чей конец является столь же недосягаемой точкой, как пройти пешком от края до края Вселенной пешком и на одном вдохе без права выдоха. Рука Мауро так же легко соскользнула с тела Рикки, как и оказалась там. Барабанщик хотел встать. - Ты куда? - спросил Олсон. Стало будто тревожно, но где-то глубоко тревожно. Будто проснулся исток этого чувства. - Хочу кофе. Голос Винченцо был такой странный, инородный, будто слышался впервые даже им самим. Ушедшее безмолвие успело поглотить личности, оставив только чистый концентрат мыслей, который, как пепел костей после кремирования, был единственным следом от когда-то живых людей. - Так первый час дня. - удивленно заметил Рик. Винни посмотрел на часы. - Не час, а половина второго. Ты куришь, я пью много кофе. У всех есть вредные привычки. А у меня вообще по всем канонам моветон. - просто ответил он, выпуская руку гитариста из своей. - Семь минут, и я вернусь. Если хочешь, могу и тебе сделать. - на что Олсон отрицательно-отсутствующе покачал головой. Барабанщик вытащил руку из-за спины Ричарда и, притянув к себе на долю секунды, поцеловал его в висок. Когда гитарист осознал этот жест, Мауро уже скрылся в кухне и начал звенеть посудой. Завозмущалась кофеварка, сварливо пропищав и выпустив пар. Почему-то по непонятной и далеко не земно причине в этот день, именно в этот день на судьбу Рика было слишком много понимания, которое он так долго молил. И, казалось, пустой, ничему не подчиненный поцелуй, и затянувшееся молчание, и слова Вина — все это сошлось, как пазлы, которые никак не находились, чтобы закончить один фрагмент картины. Еще много пустых и белых мест в изображении, но стало явным то, что не приходилось случая определить настолько явным образом — Вин не требовал взамен ничего. Он не требовал взамен за свои чувства ровным счетом ничего. Ни нежности, ни верности, ни ответных чувств, ни признаний во вечном обожании, ни времени из жизни Олсона, одну лишь правду, которую даром считать было бы кощунственно. И принимал все так, как оно есть. Даже если и не мог смириться. А Рик лишь взимал. Одно лишь взимание и мелкие, но броские жесты. И то, делалось это, когда было угодно. Вновь гадко от себя. Точечно тошно. Запах кофе. “- Какой ужас, что я творю, как я мог быть так слеп?...” - чем дальше, тем невыносимей находиться в своем теле, быть собой. Захотелось забрать каждое действие, каждое слово, каждый взгляд, который был направлен в сторону Вина. Перекроить бы, переделать, перечеркнуть и выбросить все, начав с нового листа. Но так было нельзя, Рикки, так нельзя. Это нельзя забыть, нельзя переспать головную боль. Ты проснешься, будет новое утро, новые возможности, но старое прошлое, старое сердце, старая душа. Это так не работает, Рикки, в который раз повторяю, жизнь так не работает… Оставшийся участок дня уже имел ожог. Они практически не говорили, не смотрели друг на друга, только мельком чувствовали, как их тени пересекались, руки разъединялись, тепло расслаивалось, распадалось. Хоррор был избит, но не переводил мысли на Винченцо, впервые за долгое время не думал о нем. Далекая серая голубизна помещения вокруг мелькала странным пятном, а разум уходил куда-то глубоко. Было ужасно и невозможно находиться в доме барабанщика, но деваться было некуда. Рикки оставался здесь, принуждал себя быть здесь, потому что знал — так нужно. Иначе он вновь ускользнет от себя, от действительности, которую с трудом сумел поймать. “- Я не сумел ничего сообразить, не сумел понять даже часть происходящего. В каком обмане жил я до этого? Что причинял? Что причиняю до сих пор?” Постоянный, непрекращающийся поток мыслей. Вновь пробудилась та ализариново-лиловая ночь. Кто его простит за все, что он сделал, если он сам себя простить не может? И как можно сложить воедино разорванные эритроциты? В груди давило. Он должен остаться здесь, в доме Винченцо, должен, как бы плохо ему ни было. Потому что финальное понимание близко. Нужно только подождать. Мелькали части разорванных на куски предложений, сказанных реплик, в воздухе растворялись прикосновения. “- Какой я эгоист, ужасный эгоист!” И опять время рассыпалось не песком и не кусочками мела, а острыми обрубками камней. Душно, тошно, приторно невыносимо. “- Боже, Вин, Винни, что я наделал? Что я наделал!” - и отчаяние сдавливало воздушные пути ледяными щипцами. День быстро съезжал на острые колья. Хотелось курить. Олсон помнил, что уезжал за сигаретами, но куда, как долго отсутствовал, с кем говорил не осталось в памяти. Вкус дыма был другой. Не терпкий, не сложный и тяжелый, а солоноватый, как запекшаяся кровь. Темнело. Расплывшееся пятно реальности чернело, падало в надорванный, неравномерно темный и траурный синий, местами утопая в истошном антрацитовом. Вин был в спальне. И Рикки знал об этом. В какой-то момент будто ударило по затылку. Холод, истошный и стойкий, фатальный холод. Тени смещались, части дома перемешивались, становилось дурно, дурно до оцепенения. Сквозняк. Вечный сквозняк. И внутри вечный сквозняк. “- Господи, спаси мою душу…” - мысленно сказал Рикки, перешагивая порог комнаты. Он вкладывал в эти слова истинный, всеми забытый смысл, просил о том, во что другие давно потеряли веру — спасения. Но даже Христа никто не спас. Силуэт Винни. Знакомый силуэт, который рисовался даже без зрения. И знакомый лед воздуха. Эх, Ричард-Ричард… Погремушкой звенело “ошибка-ошибка-ошибка-ошибка”. Театр отпечатков от чувств. Спектакль исключительно человеческого бессердечия. Он вновь подходит и притягивает его со спины. Вновь знакомый аромат. Болью в сердце его тепло. Болью в сердце все воспоминания. Кадр на кадре. Они были в фильме. И кто-то играл роль, а кто-то… а кто-то жил. - Прости меня. - сдавленным смехом сотней канонов и стереотипных сцен, звоном тысячей колоколов разрушенных храмов, слитыми воедино словами молитв о прощении неупокоенной души, взмахом кадильниц и черствым равнодушием страдающих звучит голос Олсона. - Прощаю… Асфиксия. - Ты ошибся. Со всеми бывает, ничего страшного. - договаривает Вин будто потерянные по дороге предложения. Его короткий, неконтролируемый смех вырывается криком из легких. Барабанщик пытается разомкнуть руки, которые, как в начале пути этого дня, обвились вокруг талии. - Я все равно никуда не денусь, я… - он замирает, словно понимая смысл говоримого. - никуда. И становится невыносимо жутко. Где он сейчас? Где само Сейчас? Где жизнь и время? - Комедия на комедии. Трагедия на трагедии, - с насмешкой говорит Мауро. Руки Ричарда расходятся. - Забавно. Он разворачивает лицом к Рикки. По татуированной шее поползли змеи ночного света. Руки гитариста вновь настойчиво идут обратно, будто магнитом притягиваемые, вновь к телу Винченцо. - Рик, что ты делаешь? - он отходит, отступает к окну, увиливая от касаний. - Люблю тебя… Вдох прервался на плавном поцелуе. Сначала резкий толчок чужой руки Хоррору в грудь, а затем осознание неправильной трактовки. Рик силой притягивает к себе Мауро, у которого срывается сердцебиение — оно чувствуется в запястьи кисти Вина, которая все еще слабо отталкивает его. И сопротивление слабеет. Знакомый привкус сигарет, неизбежный аромат парфюма Олсона. Позади стена, впереди — Ричард. Деваться некуда. И не хочется. Лентой проносится перед глазами целый сюжет, вложенный в два несчастных месяца. Проносятся одновременно с касаниями гитариста по обнаженной шее. Горячее дыхание касается губ. Смешная надобность дышать, просто дышать во имя жизни раздражает, как делала это и в самом начале. Хоррор, не отрываясь от Винни, опускает его на край кровати, легко толкая в плечо. Мауро обвивает его шею, склоняя над собой. - Вин… - останавливается гитарист, будто вынырнув из-под воды. Их глаза встречаются. Печальный ночной свет. Неизвестно, который час, какой день, какое измерение. Странные и посредственные вещи. Прозрачный полумрак задыхается. Мауро тянется обратно к губам Ричарда, но тот останавливает его. - Стой, ради бога, стой, дай мне сказать, это важно. Барабанщик приподнимается на локте, всматриваясь в зрачки человека напротив. - Я наконец-то понял, - начал Ричард. - Я понял, что готов жертвовать, понял, что готов остаться ни с чем, полностью проиграть всю жизнь, сделать что угодно, что разрушит все вокруг, разрушит меня самого. Боже, Вин, я наконец-то понял со всей сознательностью, без этих Катарин — до сих пор ненавижу ее за то, что она приставала к тебе, — без агрессии и неосмотрительной страсти, здраво и четко, что люблю тебя, как ненормальный. Как абсолютный сумасшедший, который до конца жизни будет неизлечимым. Если ото всего останутся одни руины, если я в какой-то день умру от слишком большого количества сигарет или алкоголя, если ты в какой-то из будней просто перестанешь дышать от чрезмерного количества кофе или потому, что до смерти накуришься травы без меня, я буду любить твою блядскую тень, которая останется в этой комнате. А если и она уйдет, то тень от твоего памятника. И буду каждый день называть тебя идиотом, называть себя идиотом, потому что потратил половину жизни непонятно на кого и непонятно зачем. Потому что потратил каждую секунду того времени, что знаю тебя, не на то, чтобы целовать и говорить все то, что говорю сейчас, а чтобы напиваться с тобой до полусмерти в своем доме; потому что понял эту простую истину только сейчас. А если я умру раньше, я тебя, мудак, с того света достану, потому что ты не будешь приходить на мою могилу, а если и будешь, то редко, потому что не любишь “телячьих нежностей”, не любишь проявлять все, что чувствуешь. Мауро с трудом сдерживал улыбку от слов Рикки, смотря светящейся глубокой зеленцой радужек в лазурь глаз Олсона. - Я люблю тебя до смерти, Вин, до абсолютной бездыханности, люблю тебя, люблю, люблю, и хоть пинайся, хоть огрызайся, хоть начинай бухтеть, как не переносишь всех этих “соплей” и романтичных признаний, это ничего не изменит. Но Вин не думал делать ничего. Он был счастлив. Счастлив, как никогда, и не знал, как это выразить. Он прикоснулся теплой ладонью к щеке Рикки, как всегда, с небывалой нежностью поглаживая скулу. Все, казалось, выходило за пределы разумного. - Ты мне так и не рассказал, что было в ту ночь, конец которой я не помню. - сказал Мауро, на что Ричард напыщенно возмущенно закатил глаза. - Ты серьезно? - но его улыбка, его взгляд не могли скрыть того, что это наигранное негодование. - Это так важно сейчас? Барабанщик кивнул. - Ты сделал мне минет. Вот и вся история. - но Вин, вместо ожидаемого Олсоном возмущения, только забросил голову и расхохотался. - И это все? - спросил Хоррор. - Никаких матов и недовольства, ни шуток, ни сарказма? - Нет, - Мауро отрицательно покачал головой. - Надеюсь, я сделал его хорошо. - Феерично. - прошептал гитарист. - Ученик превзошел своего учителя? - Абсолютно, - убедительно заключил Рикки, добавив. - Странно, что после всего сказанного ты вспомнил об этом. На что Винченцо ответил: - Я не могу сказать ничего другого. Винни запустил пальцы в волосы Олсона, придерживая его лицо и приближаясь. - Если я скажу, что люблю, что действительно люблю тебя, если я не совру, то это будет слишком по-киношному, слишком предсказуемо, - и как бы мимоходом добавил, будто забыв одну несчастную мелочь. - И еще мир от этого разрушится. Хоррор улыбнулся, ответно сокращая расстояние между их лицами. - Разрушится? - почти касаясь к губам Вина, спросил он. - Разрушится. - подтвердил барабанщик, склоняя голову набок. Вновь излюбленный дымный привкус поцелуев Ричарда уже оседал в рецепторах ближайшим будущем. Сердце вновь предательски сорвалось в аритмическом сокращении. Руки Олсона скользнули по его шее. Вновь дрожь следом за его прикосновениями. - Обещаешь? - голос гитариста пропадал в ночной тьме. Она клубилась полупрозрачным облаком вокруг. Чувства уничтожали всю душу. От любви Господь Бог не спасает. От любви не спасает даже смерть. - Обещаю… Их губы сомкнулись. Мертвый лунный свет, наконец-то чистый и безоблачный, проник в спальню, заливая каждый фрагмент мрака своим серебром. Тепло воссоединяется. Две самостоятельные части одного разделенного, но неделимого. Назойливая битва чужих и невидимых в мыслях закончилась. Не осталось никого, кроме субстанциальной единицы. Винченцо и Ричард. Мы все — бездна в бездне. Только память о жизни, предвестники смерти. Ни для чего, ни для кого, из мрака во мрак. Пустые слова, пустая жизнь, пустые чувства. И любовь — тоже пустота. Да, все тщетно и бессмысленно, потусторонне чуждо и временно. Временно существование, временны мысли, действия и память, даже время временно. Только истинная суть вечна, только она и фатальна, неизменна и убийственна. И, вопреки прогнозам, на следующий день не было утра. Почему-то, вопреки прогнозам, мир не выдержал еще одной лжи. Не выдержал и разрушился. А, может, не ото лжи, а от впервые высказанной за все мирское существование правды? Правды, силы которой даже Бог испугался, потому что сам не был на нее способен? Последний раз лунный луч, чистый и стеклянный, скользнул по обнаженным рукам, по чертам лиц, по ключицам, увязнув в тяжелых горячих выдохах. И в последний раз ночь была такой прохладно-душной. В последний раз ночь была. В последний раз Вселенная глянула на свое уставшее лицо, отражающееся в лазурно-зеленых радужках, а затем рассыпалась на гаснущую, мертвую энергию — когда пропадаешь безвозвратно, то не прощаешься. И ни Рик, ни Вин более не проснулись, канув в эту гаснущую бездну, где тонул мир. Никто не умер, потому что смерть — продолжение жизни. А здесь не было продолжения. Мы бежим по замкнутому кругу, где ничто никуда не девается и не возникает из ниоткуда. И только им удалось сбежать из вечной путаницы и хаоса миллионов измерений и тысячей повторяющихся жизней. Удалось сбежать от чужих голосов в собственных головах, которые заставляют нас забыть, кто мы есть. Удалось сбежать от неизбежности, от выдумки мира, которого, может, вовсе и не существует. Удалось. А мы, безумцы, до сих пор обнимаем собственные костяные темницы. Рвемся быть бесконечно. Но только когда мы поймем, в чем ужас нашей жажды, когда захотим отказаться от нее, куда мы будем бежать из комнаты без окон и дверей? Куда будем бежать от голосов? Куда?

~~~~~ КОНЕЦ ~~~~~