Voices in my head again

      - Да я тебе клянусь, она спит мертвым сном. То, что мы подорвались в восемь утра не значит, что человек, выпивший почти бутылку вермута, тоже с благословением проснулся. Рикки, поднимая с пола свои штаны, убеждал Мауро, развалившегося, как греческий бог, — если те носят джинсы и футболку, — поперек кровати, которая была до сих пор разворочена после событий ночи. До нее никому не было дело, и она сама, кажется, была не против, что ее оставили в покое и не раздевали. - Я согласен, но, - Вин стучал телефоном по постели. - как ты оправдываться будешь, если не успеешь вернуться туда до того, как она проснется? Она сто процентов будет думать, что ты напился и тебя какой-нибудь аналог Катарины затащил в постель. - Ну, во-первых, так оно и есть, - с тайной улыбкой сказал Олсон, застегивая ширинку. - а во-вторых, я ей вчера говорил, что не пил. Ты сам помнишь это. - Я-то помню, а она нет. Она на ногах с трудом стояла, а ты хочешь, чтобы помнила, что ты говорил ей. Не дохуя ли ты требуешь от пьяной девушки? - резонно заметил Винни и добавил, возвращаясь к подруге Джейми: - Хочешь сказать, что я похож на маскулинную версию этой мадам? Рикки был в поисках своей рубашки, обходя кровать со всех сторон, поднимая покрывало, заглядывая за тумбочки, под стулья. Но в царившем в спальне хаосе было невозможно найти не то, что потерявшийся элемент гардероба, но и душу свою, при надобности и в случае потери, тоже не сыскать как иглу в стоге сена. Винни наблюдал за ним. Растрепанные черные волосы, бледные давние и не очень татуировки: на одной руке полная вакханалия чего попало, а на другой удачный, но неоконченный заскок на готику, на боку какая-то девушка в предэкстатическом состоянии; полуобнаженный торс с мелькающими под кожей ребрами. - Ты сейчас опять сделаешь такое лицо, будто я тебе в лицо медузу бросил, но терпи, сам спросил. - спрогнозировал Хоррор, безустанно и с раздражением заправляя падающие на лицо волосы за уши. - Ты намного лучше Катарины, это факт… Барабанщик, естественно, заблаговременно поморщился, но ничего не сказал. - И, мало того,... - Рик хотел продолжить рассуждения о том, почему Мауро лучше приставучей особы женского пола, но, очевидно, лезущие в рот и глаза волосы и тщетные попытки найти утерянную рубашку доконали его, и он, разогнувшись, стал средь комнаты с разведенными руками и в недовольстве воскликнул: - Да где эта рубашка, блять? Ты ее съел, что-ли! - а затем, вытащив очередные пряди изо рта, добавил: - У тебя есть резинка? Вин перекатился к тумбочке и, не вставая, достал из шкафчика спасение гитариста. - Че ты негодуешь? - с богемным тоном спросил Винченцо, перекачиваясь обратно. - Я не негодую, я психую. Где она может быть? - В коридоре, может. - предположил Мауро. - Да на кой черт она тебе? Ты и так неплохо выглядишь. - Нет, это классно, что я неплохо выгляжу, очень льстит, но как я домой поеду? Скажу, что по дороге потерял? - поинтересовался Хоррор. - И что ей делать в коридоре? Я помню, что ты снимал ее с меня здесь. - Много ты там помнишь. Она все равно как из задницы будет, утюга у меня нет. Один хрен вид будет подозрительный. Так что ты ей скажешь? Что к маме в гости поехал? - Вин возвращался к прошлой теме. - Слушай, без рубашки еще хуже, - Ричард завязал волосы в непонятной формы пучок, ясное дело, не уделяя особого внимания тому, как тот будет выглядеть. - А скажу правду, что был у тебя. - Пф!... - Мауро закатил глаза. - И что, мы с тобой в настольные игры играли? Или музыку после пьянки решили сводить? - Ну, допустим, хреново звучит, - согласился Олсон, все еще бегая глазами по помещению в поисках вещи. - Но она точно не подумает, что я с тобой переспал. Может, реально в коридоре посмотреть… Нет, а ты что предлагаешь? Критиковать, конечно, заебись, а ты предложи что-то нормальное. И гитарист исчез в дверном проходе. Вин задумался. Он незрячим взором уперся на стык двух бетонных прямоугольников, которые по негласному правилу принято считать потолком и несущей стеной. Потолок похож на огрызок прессованного церулеума, неровный, но чистый, с мелкой сеточкой паутины в углу, которая блестела в холодном свету утреннего солнца. Светило безрезультатно пыталось пробить цианидные облака, которые наглухо затворили высь, охраняя, вакуумируя мир от его влияния. Изобретение какого-то анонимного паука колебалось под холодным утренним ветром. Никто не закрывал дом, не закупоривал его, не пытался задушить практически что сквозняк. Легкое, мерцающее полотно воздуха притрагивалось то к щеке, то к предплечью, то нитью хирурга, невозможно тощими, буквально иголочными пальцами прошивало кожу шеи, проникая под футболку. Индиго стен, пыльное и матовое, делилось на два неровных, с ломающимися в углу вершинами треугольника — один словно отшлифован, но уже накрыт водянистым слоем белизны, а второй еще исключительно оригинального цвета. Непогода, вероятно, вновь накроет еще не успевшую высохнуть почву. Как обычно, с резкими порывами ветра, с оторванными кусками ливня, который застегивает кислород влагой, осаждает тепло, а потом превращается в колючий, болящий на каждом участке живого тела дождь, больше похожий на падающие с неба остатки льда, по форме напоминающие эти два ломаных треугольника на стене. Винченцо не думал над тем, что может сказать Олсон в оправдание за свое отсутствие. Его именно на этом изломе, разделении двух плоскостей под потолком настигло редкой силы чувство, которое он в жизни испытывал от силы единожды, если испытывал вовсе. Ему хотелось, чтобы Рик остался. Просто не уезжал. По какой-либо причине, под любым предлогом. И это было эгоистичным, самодурственного характера желанием, однако закрыть на него глаза было невозможно. Оно являлось с характерной для первенствующих чувств лезвенностью, режущим знаком препинания среди вороха мыслей, останавливая мозговую работу, направляя ее туда, куда нужно было, а не туда, куда хотелось. Ты не можешь не замечать ножа, вышедшего насквозь в ладони. Так же ты не можешь не замечать этой мысли. - … чего молчишь? Ты живой?... - эхом донеслось из дальней части дома. Шаги босых ног глухо зазвучали по ковролину. - Представляешь, она была почти в гостиной. Как можно туда добросить?...Эй, ты здесь вообще? И до сих пор полуобнаженный Олсон явился в двери. В руке у него, как флаг поражения, болталась рубашка. Вин медленно, все еще задумчиво-отсутствующе перевел взгляд с угла на явившегося. Он неторопливо и размеренно, чуть щурясь прошелся взором снизу вверх по стану Рика. От торса наискось неровный треугольник тени от открытой внутрь комнаты двери, полукругом идущие пряди волос, которые выбились из абсолютно никудышного пучка — идеальная геометрия. Белая от утра, от еще ненагревшегося лунного света, от природы молочная кожа поддавалась агрессивной голубизне вен. Из-под ключицы выходила нечеткая ультрамариновая лента сосудов, выползая вверх, делясь прямо около изгиба плеча на две ветки, которые пропадали, уходя все глубже. Вин приклеился взглядом в несуществующую анатомическую часть — тень, разделяющую промежуток между подбородком и плечом будто на две части по вертикали. Мауро не хотел, чтобы Рикки уезжал. И это чувство легло горизонтально, будто плоскость стола, в груди, поднимаясь к горлу многослойным спазмом исключительно нутра, будто тело потеряло связь с кожей, которая начала холодеть и неметь. Судорога была нарастающей, мелькающей, тусклой, с бессистемными вспышками повышения чувствительности, которые были такими же тусклыми, матовыми. Там, где должно было быть сердце, слегка правее, образовался эпицентр тяжести, которую исторгали, но которая была порождена внутри, являлась законным и жизненно необходимым жителем под костями и артериями. В горле словно завывало, но звука для этого не нужно было. Тело просто задыхалось. “- Я ведь его не теряю, в чем дело?” - спрашивал себя Винни, не меняясь в лице, не искажая пространство, а прямо смотря на мокрый бетон полупрозрачной, равномерной тени. Олсон молчал, ответно смотря на барабанщика, не понимая, в чем заключалась данная странность происходящего. Но тот этого не замечал. В самом ядре живого и чувственного, в исключительной черноте начальной точки, от которой отходили все ощущения, Винченцо проходился по всей информации осязания, сохранившейся со всего периода — от пурпурных лучей и дыма вокруг до эха полуночного серебра. От тяжелого, глухого смеха сквозь мрак до прикосновения к руке Ричарда в последний раз. Кожа немела все сильнее. И становилось глухо мучительно от того, что утрата чувствительности становится больнее самого тяжелого удара. - С тобой все окей? - спросил Хоррор, делая шаг через порог. Мауро встал с кровати, неотрывно глядя в эту тень на теле гитариста, которую, может, вовсе выдумал. Рик уедет, неизбежно, но этого не хотелось, телу не хотелось этого, и оно сражалось за свое право высказаться, сделать свой ход в этой игре чувств и сознания, в беспощадном серпантиновом бале Сатаны, где кружились ощущения — они живут отдельно, заставляя нас существовать ими, быть полностью в их системе абсолютной монархии. Настоящие потусторонние рабовладельцы. Мы не можем контролировать то, хотим спасаться или нет. А без желания возможности становятся пустотой. Винченцо подошел к Олсону вплотную, все еще не замечая недоумения того. Барабанщик, до боли не чувствуя никакого температурного исчисления собственного тела, не понимая, дышит ли вовсе, будучи в глубине памяти ощущений, прикоснулся ладонью к обнаженному торсу Рикки, повторяя изгиб талии и заводя руку за спину гитариста, обхватывая его. Беззащитная шея начала патологично теплеть от дыхания, которое опускалось перманентными, раскаленными пластами. Не хотелось, чтобы он уезжал, не хотелось настолько сильно, что все извивалось, выжимало максимум из каждого прикосновения, из каждого рецептора, который улавливал что-нибудь внешнее, в той мере передавая ощущения, что становилось дурно. Хоррор задерживал дыхание, медленно выдыхая, будто происходило нечто хрупкое, легко изувечиваемое. И не мог шевелиться, просто следя за тем, по какому пути идут химические и электрические сигналы, улавливая, в каких направлениях течет кровь, будто насквозь проходя через прикосновения Винни, четко понимая, где расставлять запятые между ними. Он знает, что тяжело, в какой-то предкритической точке тяжело выдержать это все, потому что разум пугается, разум не понимает, пытается оттолкнуть, а Рику не хочется. Характерное Мауро слепое скольжение рукой от запястья к предплечью. Обжигает. Болит. Сжимаешь белую ткань в руке, умея сосчитать каждую складку на ней не глядя. От предплечья к плечу, с плеча по плавному изгибу на шею. Вин ведет его спиной в сажевую черноту коридора. Горячо от прикосновений, холодно от сквозняка, темно в безоконном пространстве, ослепительно в размашистых бликах повышенной резкости, но не зрения, а осязания. Позади стена. Ледяная, до содроганий матовая, пыльная. В горле преграждают дыханию слова, для которых еще не изобрели речь. - Рик… - тихо говорит Мауро. Будто бредит. - Рик, господи, знал бы ты хоть немного... Это диссонанс того, привычного Вина и этого будоражит. Это все тот же Мауро, в каждой фразе и ноте он, но другой, с которым становится хорошо до зыбкости жизнедеятельности. Хоррор наконец прикасается. Настоящее тепло искусственной ткани. Снять бы ее, дотронуться и к настоящему телу. - … самую ничтожную часть из того, что я чувствую, знал бы ты… - дыхание барабанщика скачет то вверх, то вниз, не зная, где осесть, где поставить отчетливую точку, начать тот самый контакт, который разойдется невидимыми нитями по всему телу. - Я кричать готов об этом, но не могу. Не могу сказать о том, насколько невозможно от тебя оторваться. Помню каждую секунду, и меня это сводит с ума. Рик, ты меня убиваешь… Кислород не вдыхается. Жарко в то время, когда от холода ломит все тело. Олсон роняет рубашку на пол, постепенно притягивая к себе Винни, прижимаясь к нему всем телом. Острый, волноподобный, переменчивый аромат его кожи слишком близко. И вновь все будто впервые. Встретиться бы с ним взглядом, хоть на мгновение!... Зеленые радужки похожи на катастрофу. Голова кружится, будто падаешь в бездну бессознательности. - Если то, что я испытываю, это любовь, то это слово не значит ничего, не описывает даже четвертую часть всего. - Мауро проводит большим пальцем по губам Рикки. Их уста смыкаются. Нет никакой спешки, бешеной безудержности в этом поцелуе. Только тяжелые, медленные прикосновения, от которых ты теряешь тело, разум, все за миг, ощущая каждой отсутствующей клеткой мягкие губы, горячее скольжение языка, содрогаешься от спокойного, раскаленного вдоха, противоречиво задыхаешься от дыхания. Чужие ладони поднимаются по обнаженной спине гитариста, вновь дрожь. Грудью ощущается тепло чужого тела и холод собственного. Нутро до боли сводит судорога. Хочется еще и еще, будто зависимый новую дозу. Настолько сладко мучительно, что готов поставить на предсмертную паузу целую жизнь ради этого мгновения. И ужас небывалых масштабов охватывает до кончиков пальцев — это может закончится в любую минуту. Даже сейчас. Но нет. Продолжается. Аккуратней, как можно бережней руками по шее Винченцо, чтобы он не отстранился, лишь бы не отстранился, не отрывался от его губ, не разрывал этот момент, который бывает раз на целую вечность. Пальцы запутываются в непослушных волосах Вина, его сердце стучит у Олсона под кожей. Не нарочито рваный вдох, организм пьянеет без достаточного количества кислорода. Тело стонет в руках Мауро. Ладони размеренно изучают каждый изгиб стана Рикки. Ледяной реберный ряд. Почему это не может длиться бесконечно? С той же самой интенсивностью восприятия? Сойдешь с ума. Сухой привкус сигарет во рту смешивается с горечью выпитого Вином кофе. Всегда с сахаром, но без сливок. Пальцы барабанщика сжимаются на Хорроре. Богу вновь нечего отдавать. Душа уходит раньше, чем сам Творец готов ее поймать. Мауро отстраняется, оставляя никчемное расстояние между их лицами. - Возвращайся. Я сам все объясню ей. Рикки скользит носом по скуле Вина к виску, возвращаясь. Он не отвечает ничего. Руки Мауро нежно опускаются по реберному ряду, задерживаясь в самом низу грудной клетки. Винченцо еще сильнее притягивает к себе Рикки, впиваясь пальцами в его тело. Они смотрят друг на друга. В глазах Олсона читается неозвучиваемое, немое от природы. Его радужки блестят, прозрачная голубизна переливается изломами, а пыльный утренний полумрак вокруг яснеет, разбавляется холодными лучами мертвого солнца. Хоррор держит лицо барабанщика, поглаживая щеки, бегая взглядом с одной черты на другую. Мауро улыбается. - Как романтично, с ума сойти можно. И барабанщик делает расстояние между ними больше, отпуская Олсона. Лицо барабанщика меняется, он становится тем самым же, каковым бывает всегда. Две части одного человека. Винченцо захлопнул дверь, когда Хоррор завернул на главную улицу. Рик увидел, как расплывающийся силуэт исчез с порога, а потом и сам дом растворился в перспективе, был заставлен другими домами, разбит на разлетающиеся фрагменты пространством. Набирая скорость, смазывая в одну бесконечную полосу прерывистую линию дорожной разметки, Ричард всеми мыслями, отчасти даже телом, был все еще не по дороге домой, а где-то далеко. Стоило бы уже поменять струны на гитаре, которую Шейн таки довез до него спустя неделю, да и цветы бы полить. И про весь кавардак после вечеринки нужно не забыть, в бассейн наверняка кто-то опрокинул алкоголь, да еще и это проклятый конфетти в воде плавать будет. И поразмыслить нужно бы над тем, что сказать Джейми, и нужно ли говорить? Да нужно, только совершенно не о том, почему его не было дома всю ночь, а о другом, совершенно о другом… И это, пожалуй, единственное, что действительно волновало, где было сосредоточение остаточных явлений рассуждения, где витал след присутствия Олсона. Ибо вполне ясная, предельно заметная главная цепочка краем, синтетическим присоединением имела связь с данным вопросом. Глядите-ка. Чем ближе Рикки был к дому, в котором нет Вина, тем сильнее ему хотелось обратно, к нему. Этот ряд домино падал на следующую кость — невозможно вернуться к нему сейчас потому, что. Дальше молочный фрагмент заваливал соседний прямоугольник мысли — почему же? Чем было это “что”? Джейми. И вот, противореча основному ходу линии падающих близнецов-фигур, законы судьбы отклонялись вбок, где задевали абсолютно ожидаемую новую полосу — так почему бы не извлечь из жизни этот фактор, который лишь мешает, говоря языком грубым? И вот новая, предсказуемая, но нерегулируемо длинная и бесплодная, совершенно тупиковая линия начинает крошиться с таким грохотом, что забываешь о чем-либо другом. Эхом звучит “обязанности”, “вина”, “восемь лет отношений”, “дом, быт”, “ответственность”, “долг”. И ты глохнешь и теряешься. И это падение нельзя остановить, пока не дойдешь до конца круга. Иронично то, что выбраться из данной замкнутой системы невозможно, нужно либо набраться наглости и эгоизма, либо смелости и отчаянности, дабы выпасть из мучительной фигуры, началом которой являются все существующие на ней точки в бесконечном и неисчислимом количестве, равно как и конец наблюдается где-то в промежутке между полярными видами бесконечностей чисел. Данная тропинка помыслов все же остается более или менее периферична, основная часть сознания все же концентрируется на продолжающейся главной полосе домино. Рик глухо ощущает, что начинает скучать по Мауро. И, пусть и тихо, без особых ожесточенных усилий, но его тянет обратно к нему. С сердечным скрипом он понимает, что начинает ненавидеть ни в чем не виноватую Джейми потому, что она является препятствием к Винни. Но и за эту неоправданную злость, которую он испытывает к ней, ему дают по затылку и сознание, и подсознание, и разум, да и он сам себе, что больно становится на самом деле. Он ведь сам сделал ее препятствием и до сих пор по собственной воле оставляет ее в той же роли. “- Какой я мудак!...” - звенит в ушах. Но ничего не меняется. Наш мозг поразителен тем, что принимает самоунижение и вот такое самопоругание за временное обезболивающее, легкий наркотик, с которым ты частью себя чувствуешь, будто искупаешь собственное поведение, нерешительность, слепой эгоизм. И это все защищает от неприятных эмоций, от ужасных и невыносимых разговоров. Во лжи всегда легче как минимум потому, что не нужно набираться смелости сказать правду, которая абсолютно точно ранит другого человека. А здраво и самоотверженно нести ответственность за чьи-то увечья, имеющие твой почерк, нужно иметь решимость, быть уверенным в том, что сможешь выдержать крики обиженного, что это не сломает тебя самого. Мало того, организм концентрируется на том, что будет короткий, но очень яркий период откровенных мытарств и души, и тела. Похоже на забор крови из пальца — мелочная медицинская манипуляция, но сердце все равно обрывает удар в момент укола. Протяженность неприятных ощущений во времени мало кого волнует. Именно само наличие этого мгновения заставляет тушеваться, закрывать ладонями лицо и отталкивать момент короткой катастрофы правды. На последующую легкость бросается слабый акцент, который становится просто слепым пятном для человека. Мы боимся себя, боимся говорить собственную правду другим, боимся этих “других”, боимся правды, боимся платы за эгоизм и всегда ждем огромного взимания за собственное счастье, ведь, как часто бывает, оно строиться на чьей-то трагедии, которая либо еще теплеет, либо уже совершенно остыла, либо только начинает гореть. Но до тех пор, пока разум не рвет тебя на куски от бешенства неопределенности и лицемерия, можно как-то пожить. Пожить и оттянуть тягостный момент разговора. Непонятно лишь то, когда станет невыносимо. И данная неустойчивость пагубна, будто предисток паранойи у нарушителя. Естественно, подобное решение ситуации способно вызвать волну осуждения. Но никто не способен делать какие-либо оценочные суждения моральной правильности или неправильности ситуации, ибо у всего есть двойное дно, обратная сторона, о которой забывают, как забывают, что убийцы тоже люди. Человечество хочет жить в безопасности, окружить себя мягкими подушками, накрыться колпаком и наслаждаться жизнью без травм и трагедий, но это невозможно. Сколько бы ни сажали виновников, как бы не наказывали тех, кто пошел против закона, как не закрывать глаза на то, что правонарушители подобны своим судьям, это все же никуда не уходит. Мы все одинаковые по строению и физиологии, только видим мир иначе. Но в сути копии друг друга. Сегодня вешаешь ты, завтра — тебя. Знакомый фасад, очень похожий на соседний, только с фундаментом на несколько оттенков темнее. Перила влажные от росы, но влага омерзительная, будто слизь. Дверь открывается. В доме пусто. На полу валяются неровные обрезки праздника с похмелья. На кухне, где дверной проем вырезает в светлый прямоугольник только часть пространства, видно гору посуды, бутылок, на полу — то же месиво из торжества и тошноты. Спертый запах незакрытого, выветривающегося алкоголя, который неоднократно разливали на пол. В гостиную лучше не заходить, это заранее известно, ибо эпицентр всего ужаса точно там. Сразу в спальню, к Джейми. Дверь приоткрыта и, будто страдая интоксикацией, пытается впустить немного свежего воздуха в помещение, к которому привинчена петлями за один бок. Олсон заглядывает внутрь. Девушка, свернувшись калачиком, лежит на своей стороне кровати. Темные пятна белья на обнаженной коже, не меняющее амплитуду вздымание плеча вместе с грудной клеткой. Рядом с ней телефон. - Рик, это ты? - тихо спрашивает она на страдальческом выдохе, не оборачиваясь. - Да. - отвечает тот, делая шаг в комнату. Вчера еще разлетающееся черное платье в мелкий цветочек сейчас лежит безэмоциональной, выброшенной на вертикаль спинки стула мертвой сельдью. Тканевая рыбина всей воображаемой грудной клеткой до боли упирается о дерево мебели, не имея сил ни сползти вниз, ни приподняться вверх, дабы принять более удобное положение. На ковролин в комнату тоже умудрились нанести ошметки блестящей материи. - Я был у Вина… - начинает Хоррор, собираясь в который раз в своей жизни решить дело импровизацией и сделать это как можно быстрее, чтобы опередить защитную реакцию мозга на оттягивание объяснений. Но его перебивают. - Я знаю, мне он уже звонил. Принеси воды, пожалуйста, - на таком же мучительном, отравленном выдохе говорит она. - Я так со времен колледжа не пила. И Рикки послушно удаляется на кухню. Поиски чистого стакана стали буквально квестом, во время которого гитарист даже предположить не мог того, что слова Мауро в конце были правдивы. Он даже пропустил их как-то мимо себя, не вдумываясь, не принимая всерьез. И что Винченцо сказал ей, как оправдал его отсутствие, даже предположительно непонятно. И логичным было не спрашивать этого у Джейми. Будет, точно будет какая-то фраза, которая даст понимание, а затем ход мыслей барабанщика достаточно понятен, хоть и местами абсолютно неожиданен. Все-таки они общались не год и не два, а потому, хоть и не от “а” до “я”, но Олсон хорошо знал друга-любовника. В любом случае, выяснится. - Спасибо. - девушка забирает из его рук стакан. Кисть ее бледная от чрезмерности в выпитом алкоголе, волосы в ужасном беспорядке, ее лицо с нездоровой зеленцой и серостью под глазами — то ли размазанная косметика, то ли действительно мешки. А может, и то, и другое. - Думаю, нужно позвонить в клининговую компанию. Я это отказываюсь убирать, честно говоря. - признался гитарист, наблюдая, как предплечье Джейми упирается в пепельного цвета простыни. Тень ломаной фигурой пропадает в чернеющих складках. Она даже забыл, что не расстелил постель, когда этой ночью в спешке укладывал ее безвольное тело. Раздевал ли он ее сам, или же она сама ночью стянула с себя мешающее платье? В любом случае, она была в одном только белье, и ей было ни холодно, ни жарко. Ей было плохо. Эта картина — она, полуголая и растрепанная, вызывала только родственное желание заботы, но не более, как если бы брат или сестра пришли в беспамятстве с выпускного и их нужно было обхаживать. “- Интересно, есть ли случаи, когда людям удается нормально расстаться?” - подумал про себя Олсон, забирая опустошенный стакан. - Я сомневаюсь, что они смогут это все убрать, - слабо улыбнувшись, заметила девушка. - Еще около входа Кейт разбила бутылку, но я не помню чего. То ли вина, то ликера. Скажи им об этом. Паркет испортим, если уже не испортили. - У нас кто-то остался? - спросил Олсон, прислушиваясь к тишине. Джейми легла обратно, прикладывая ладонь ко лбу. - Не знаю. Не вставала. Даже ты выпил меньше, чем я. Какой позор, Рик… - девушка глухо рассмеялась, а затем поморщилась. Похмелье ударило по затылку за радость в его царстве страданий. “- Она думает, что я пил? Или он сказал ей это? - складывал Рик в голове. - Может, с ним и у него, но, может, и что-то другое выдумал. Ладно, так тоже можно. Странно, без логики, но достаточно в нашем стиле.” - Давай я закажу уборку на завтра. Сомневаюсь, что пылесосы будут тебе лучшей компанией. - на что девушка отрицательно покачала головой. - Я сейчас усну, и мне будет параллельно. Даже если начнется апокалипсис, я не замечу этого. Пусть сегодня уберут. Заплатим двойную цену, но я хоть не буду видеть всего ужаса. Выгуляй собаку, пожалуйста. Олсон вышел из спальни, затворив за собой дверь. В доме мог кто-то остаться со вчерашнего дня. Так часто случалось, потому проверить стоило. На кухне, средь мишуры и оберток, оторванных акциз и одинокого, обветрившегося фруктового бисквита не было ничего. Здесь тоже кто-то разлил что-то липкое, рыжеватого оттенка. Похоже на “Фанту”, но таковой не было, а потому это один из сумасшедших видов алкоголя, который присутствовал на торжестве. Сахарная, глянцевая дорожка стекала по кухонной тумбе, делая невнятной формы кляксу на темной дереве пола — будто случайно разлитый лак, застывший в наслоении на поверхности. Окно распахнуто, и здесь не так сильно разило спиртовыми испарениями, а скорее влажной хлоркой бассейна. Мусорное ведро полно красных пластиковых стаканчиков, которые до сих пор внезапно начинали хрустеть, пытаясь расправить сломанные бока. Заскрежетал бег когтей в голых промежутках паркета. Пес, увидев хозяина, начал лаять, вертеться вокруг да около миски, пустой, как гора бутылок на столе. Все-таки какой отвратительный аромат у собачьего корма. Ричард перешел в ванную. Там не оказалось ничего и было относительно чисто как для эпицентра самых интересных историй. Чей-то стакан, будучи наполовину пуст или полон (у кого какие взгляды на мир), содержал в себе, помимо какого-то явного гибрида напитков, еще и пепел от сигарет. Кто мог курить в ванной, будто ученик в школьном туалете, было тайной в отпечатке блеска для губ на бортике. Оставалось зайти в гостиную, куда хотелось в последнюю очередь. Там смягчений судьбы ждать не приходилось. Комната пострадала после юбилея Джейми больше всего, это было очевидно, но насколько большим был ущерб — неоценимая и странная величина. Шаг в зал. И, что удивительно, все в достаточно жизнеспособном виде. Дверь на задний двор распахнута, нанесло пыли и каких-то пожухлых листов, которые средь лета возникли магическим образом. Тот же пейзаж из бутылок и стаканов, несомненно, разлитые на полу напитки, блестки и серпантин, но вполне сносно. Убрать самому не было надежды, но была вера в то, что все цело. Все же друзья и знакомые с возрастом становятся спокойней, как показывает практика. “- На мое тридцатилетие было хуже…” - с облегчением подумал Олсон, заметив, похоже, единственного оставшегося —Эйджея. В лежачем положении с закинутыми за голову руками, он мечтательно смотрел в потолок и, судя по всему, не мучился алкогольным отравлением. - Редко можно увидеть счастливого человека на утро после вечеринки. - со смешком заметил гитарист, подходя к почивающему Стортцу. Тот только коротко, отрывисто хохотнул, но глуше, чем обычно. Все же выпил он много, но это не мешало ему наслаждаться жизнью. - О, явленье в лаптях! Где был? - спросил Эй. Рик оскалился и съязвил. - На воскресной службе, - знакомая защитная реакция, с которой нужно просто вовремя совладать. - У Вина. - А, герои-любовнички, понимаю… Так че мне, плакать предлагаешь? - Стортц довольно выдохнул, как делают люди, вспоминая о любимом клубничном варенье из детства. Олсон никак не отреагировал на насмешливый выпад техника. Может, потому что сам принял правдивость изложенного факта. А, может, и по каким другим причинам. - Эх, знал бы ты, Рик, че было, ой!... - Только не говори, что ты трахался с кем-то на моем диване! - поморщившись, засмеялся Хоррор, с облегчением благодаря судьбу за то, что без усилий удалось съехать с темы его отсутствия. - Сам будешь покупать новый, я тебе клянусь. На что Эй только с наслаждением щелкнул языком. - Ничего ты в любви не понимаешь. Она была, как… Да иди нахер, еще душу тебе выворачивать буду. - Какую там душу… - тихо насмехался Рикки, скидывая с кресла пустую бутылку из-под виски и садясь напротив техника. - Да я ж романтик, блять! - опять хохотнул Стортц. - Вот именно, что через “блять” ты и романтик, - сказал Олсон. - У тебя же, кажется, девушка была, нет? Она то ли Эйми, то ли Анна, то ли еще что-то около того. - Да кака така девушка? - но Эйджей быстро спохватился. - А, точно!... Рик усмехнулся и покачал головой. - Я видел всякое, но чтобы люди забывали о своих партнерах… - Ой, да разве это проблема? - артистично возразил Стортц, поворачивая голову к собеседнику. - Скажу ей, что, мол, извини, но вот такие дела. Мне что, в первой? Я уже готов ко всему. В меня когда-то, помнишь, Инесса бросала пепельницу? Истеричка, но какие воспоминания! - Не Инесса, а Изабелла, Инесса ее сестра. И ты же на ее День рождение прямо у нее на глазах засосал какую-то подругу. Что ж ты хотел? Чтобы она тебя по головке погладила? - Ну а психовать зачем? - возмутился Эй, на что Ричард просто вытаращился на него. - Как, зачем? Мне иногда твой ход мыслей вообще непонятен. Ты… - Да знаю, что я и где я, ну так ты скажи, с какого перепугу я не должен делать того, чего хочу? - ощетинился Стортц. - Если мне хочется что-то, я делаю это, на кой же хер мне жизнь? Это ты, Рик, вечно плутаешь, усложняешь, а на деле все просто. Мы на то, так сказать, и на этой грешной земле, чтобы делать то, что хочется. Потому что манал я тут сидеть, чтобы чьи-то грешки замаливать или дарить милосердие на все стороны. Я тебе монах, или че? - Ты законченный эгоист, Эй. - сказал Олсон. - Пиздеж, дорогой мой, - отрезал тот в ответ. - Я самый честный и наименее эгоистичный из вас всех деланных праведников. Помнишь, как Шейн когда-то никак не мог расстаться со своей несколько лет, живя с ней под одной крышей? Хоррор согласно кивнул, очень мутно помня данную историю. Они тогда были в туре по Европе, где концерты набились так плотно, что он даже городов всех не вспомнит, не говоря о драмах, которые происходили в тот период. А потом тур по Америке, график еще плотнее, и вот так несколько лет до карантина. Да, что-то было, какие-то пьяные вечера, философия да расстроенный до смеха Бритт, и это все, что осталось с тех пор. - Ну так разве он не больший уебок, чем я? Прикинь, он мучил девушку непонятно зачем. Расстался бы с ней сразу, как понял, что уже только в крышку гроба их отношения постучать могут, а он нет, сидел и ждал хер знает чего. Манны небесной, бога? Так уточнил бы, Посейдона или Будду, а то хуй пойми, кому приходить. А эта, Марта, кажется, не могла ничего сделать со своей жизнью, потому что Шейн ее не отпускал. И себе не взял, и другому не дал. Пауза. Стортц начинает раздражаться. Праведный гнев, как у ребенка, видящего несправедливость и не понимающего, почему все ее замечают и ничего не делают. - Он не хотел ее ранить. - Рик стал на защиту друга, вполне понимая, почему все расставание затянулось на такой длинный период. Потому что сам находился в подобной ситуации. - И что в итоге? Не ранил, хочешь сказать? - выпалил Эйджей. - Вы до пизды интересные, ребята! Не хотел ранить… Ну так какого квадратного многочлена пасту Болоньезе ей на уши вешать? Она бы давно пережила это расставание, — не Бред Питт наш Шейн, — нашла бы себе другого и не потратила бы два года жизни в пустоту, на ссоры и прочую херню. Делать вид, что все окей, когда на деле оставаться с человеком не можешь, не нормально, Рик. Это тупо неуважение к чужой жизни, которую ты тратишь, лишь бы на какое-то время прикрыть свою бесценную задницу. И если мне плохо с человеком, если не живется или не хочется жить, то почему я должен это делать? Чужое счастье не должно быть моей обязанностью. Тем более, как я могу его дать кому-то, если сам страдаю, как собака зимой под дождем? Это закон жизни такой, чувак, закон природы, физики и т.д — как ты можешь дать кому-то то, чего сам не имеешь? Все вот это ваше милосердие и волокита не доблесть. Вы не рыцари, а трусливые слюнтяи. Олсон сидел, молча уставившись на ворс ковролина. Если вообще видел хоть что-нибудь перед собой. Он не ожидал, что подобный разговор будет, да еще и с Эйджеем. И не ожидал, что поднимется такая тема. Именно та, которая его тревожила уже около двух месяцев. И Стортц был прав, от начала и до конца, даже если такая грубая форма и резала слух, то только от избытка в ней правды, вот и все. Да, это слишком глупо и трусливо, вот так измываться и над собой и над Джейми, кормить ее ложью и делать вид, что ничего не произошло. Как же нагло и без сомнений по-ублюдски было припереться сегодня утром домой после того, как у тебя был секс с другим человеком. Мало того, приехать, будто ничего такого не произошло. Приехать и делать вид, что все еще любишь ее, хотя это не так. Приехать и врать в лицо, думая, что делаешь благое дело. А она ведь верит, верит и не знает, что рядом с ней лицемер, трусливый лицемер, который якобы “не хочет травмировать ее”. Не ее он не хочет травмировать, а себя в первую очередь. И от этого становится вдвойне противней от себя самого. Вновь знакомое удивление — как Мауро его не вытолкнул из дома, как не послал нахер, как еще помог ему выпутаться, оправдаться перед собственной девушкой? Он ведь понимает ситуацию, видит ее со стороны. Просто уму непостижимо, Ричард, что ж ты за сволочь? Унизительно и смешно. - И что ж ты предлагаешь делать? - Хоррор хотел спросить это у самого себя, но не заметил, как ляпнул вслух. Но Стортц был невозмутим. - Как что? Расставаться. Больно, страшно, но так а хули? Мы не леденцы сосем, а живем. Тут без неприятных моментов никак. Нужно к ним просто проще относиться, вот и все. Любить каждый день, какой бы он хуевый ни был. Похоже на хреновый психологический тренинг, но скажи мне, все время грустить, или как? Эх-х-х… Минералочки бы, да покурить, что ли? А, Рик? Составишь компанию? На что гитарист бессознательно кивнул. Да, из уст Эйа все звучало предельно просто, даже до смеха просто, но только мозг моделировал что-то — разговор ли, выражение лица Джейми, дальнейшие объяснения, — то становилось приторно плохо, и данная затея с расставанием отодвигалась как можно дальше. “- Нет, не сегодня, может, завтра, - сказал Рикки, и стало странно легче. Приближение беды было, несомненно, прямо перед носом. Неизбежность в упор смотрела в глаза и неодобрительно качала головой, но все равно какое-то тревожное спокойствие, легкость возникали в межреберном пространстве. Не сегодня, значит и беспокоиться не нужно. - Подумаю об этом вечером. Или завтра утром. Сегодня нужно совладать со всем срачем в доме. Есть дела поважнее. Это может подождать.” И вот с такой легкостью главным становились опрокинутые на ковролин ликеры и сотня пластиковых стаканчиков, в одном из которых плавал в алкоголе пепел. Центральным персонажем был конфетти в бассейне, а не собственное счастье и счастье людей вокруг себя. Наглядный пример того, как поднимается в цене мусор, а не чувства. Рик провел пальцем по поверхности стола — за этим жестом потянулся пыльный шлейф, мерцающий на солнце, как инкрустированный фатин на выпускном платье. Эйджей ушел вскоре после того, как понял, что у него закончились сигареты, а на “Парламент” Олсона он только фыркнул, сказав, что на том свете видел его. “- Коньяк ты умеешь выбирать, а вот сигареты — нет. - прокомментировал Стортц, набрасывая куртку, в которой пришел. - Все, бывай, малый!” И благополучно оставил гитариста один на один с пылью на рабочем столе и своими мыслями, которые он в итоге сублимировал в синтетическую суматоху при поиске клининговой компании. Это не стоило яйца выеденного, но Рикки сделал целую трагедию в трех актах, все равно в итоге справившись с задачей за полтора часа. В дверь вскоре постучали, и в дом вошли две женщины — одной за сорок(судя по внешности, мексиканка), и вторая, едва за тридцать, с темными, как нефть, волосами и румяной кожей, говорящей об индейских корнях. Они принесли с собой резкий запах порошка и влажных тряпок, быстро распространив его по всему жилищу. Их не удивил армагеддон, явно расчерченный горами сора и рядами стеклянных шахматных фигур-бутылок, как не удивили пятна на полу и мебели, а также, как обнаружилось совершенно случайно, следы от чьих-то губ и рук на стекле. По всем признакам, пришедшие дамы насмотрелись чего похуже, а потому достаточно пресно и безразлично реагировали на всякого рода находки, которые приводили хозяина дома в недоумевающий шок с фоновым вопросом “А как это могло здесь... вот так?” В конце концов они вытеснили Хоррора своими уверенными и размашистыми движениями на задний двор. Там был примерно такой же кавардак, только усугубленный влагой, ветром и наличием воды, которую, тоже нужно было чистить. Решив привести в божеский вид часть участка самостоятельно, гитарист взялся за это со слепым энтузиазмом, который был больше похож на выбор между двумя злами: он мог остаться в доме, забраться в комнату к спящей полумертвым сном Джейми и просто сидеть, наблюдать за тем, какой он все же эгоистичный сукин сын, а мог заняться делом, отключить голову и просто отвлечь себя физически, оставаясь все тем же сукиным сыном, только в облегченной форме и с резвящейся собакой как тло композиции. Но он не учел одного — в какой-то момент, когда очередная бутылка со звоном приземлится в мусорный мешок и пес синхронно заскулит, ему с таким же звоном оповестят о своем приходе мысли, от которых он одинаково не убежит. В голове начиналась баталия, к которой лучше бы было остаться нейтральным. Но кто ж знал, что за слабую, немощную попытку угомонить весь беззвучный гам в голове может прилететь оплеуха? Никто. И только был сделан этот никчемный жест сопротивления, как разум встрепенулся. “- Только попробуй!...” - мысленно пригрозил Рикки в ответ. Ни его печень, ни нервная система не выдержит еще одного запоя. Нужно быть спокойней. Или насильно успокоиться. Стиснуть зубы и просто ждать. До каких пор? Пока не станет нестерпимо. А затем? Импровизация, как и всю жизнь… Зачем? Когда не хватает смелости, остается надеяться только на злость, на бунт ненависти к себе и другим. На восстание против боли. Храбрым нужно быть сознательно, а сорваться можно слепо, оглушенно. Иронично, ведь это путь для слабых. Но каждый из нас слаб и эгоистичен, только с разными проявлениями. Ричард даже не осознавал, насколько сильное впечатление на него произвел разговор с Эйджеем. В откровенной форме, без аккуратных и осмотрительных речевых оборотов, сравнений и метафор, в узком спектре прилагательных, щедро приправляя это резкими откровениями Стортц дал понять Рикки в полной мере то, в какой доведенной до пределов допустимой моральности ситуации он находится, и насколько далеко зашло его самолюбие и нерешительность. Знаете, как бывает, когда внезапно и ненароком осознаешь, что все благие намерения, которые выстраивались в голове чистой жертвенностью и благотворительностью, вдруг разваливаются, подобно тому как чрезмерно влажный от пропитки корж пирога не выдерживает толстый слой крема и роняет верхние слои, перекидываясь на бок? Вот таким образом и становится явным скрытое. Неподдельно гадко становится от того, что искренне верил собственной лжи, которую даже не подозревал. И после этого еще говорят, что мы принадлежим сами себе. Болталось мерзотным фруктовым осадком ощущение, что загнан в угол собственными же руками. Добавляло масло в огонь еще явное, перебивающее остальные чувство паники, замешательство, каковое бывает на грани пробуждения от ночного кошмара — не потерял ли он Вина? Да, когда он уезжал от него, все было еще хорошо, даже отлично, но это до того, как Олсон осознал, какой редкостный подонок. А позвонить Мауро было так же невозможно, как невозможно было сию минуту расстаться с Джейми. Слишком много условностей и “но”, которые мешали и в которых до укачивания не хотелось разбираться. Стекло выскальзывало из пальцев, абсолютно инородная грязь на руках, которую хотелось побыстрее смыть, ползла плесневелым запахом. Солнце все еще не выходило из-за туч, но небо светлело металлом. И становилось жарче, как бывает жарко только через вечно дождевое небо — будто в ожидании приступа сердце поднимается комом живой материи к горлу, неприятной, уползающей, режущей болью проникая под ключицы, вызывая тошноту и скверное головокружение, которое шло черными, бездыханными, похожими на вакуумированные порционные обмороки пятнами в глазах. Осталось только выловить скудный мусор из воды, бросить пару таблеток хлора, и к чертовой матери это все. Становилось плохо то ли потому, что Олсон ничего не ел со вчерашнего дня, то ли потому, что курил много, то ли от этих двух факторов сразу, добавляя сюда выпитый за всю его жизнь алкоголь и беспорядочный режим дня. А может, это самовнушение, которое работало во имя избавления от мыслей физическим недугом. Да, вот так иногда наш организм лечит нас, калеча, подобно аллергической реакции, которая в генезисе своем является патологической, однако же защитной реакцией. Тянуло к Вину, потому ненавидеть себя получалось с большей силой. Гиперболизация работала на ура, и, что естественно, изводить всю нервную систему до крайней черты было самым первым делом на данный момент, хотя цели стояли совершенно противоположные. Но к Мауро все равно хотелось. И было предельное стремление забыть, что в нескольких десятках метров через тридцатисантиметровую толщину стены лежала Джейми, лежала полуголая в его постели. И это было таким же инородным явлением, как когда-то являлось нормой, потому что ее как таковой не стало в голове Ричарда. С тайным желанием, которое буквально разрезало контактную линию между разумом и реальностью, Олсон всеми фибрами требовал, чтобы вместо нее там был Винченцо. Он даже не углублялся в подробности воображения, не разбирал придуманный свет, который падал на придуманное присутствие Вина, потому что от одних только отдаленных намеков уже становилось предельно невозможно жить, находиться с девушкой даже несколько часов. И еще эти слова Стортца костяным каркасом асфиксии становились средь горла... “- Господи, как в этом разобраться…” - мысленно вздыхал Хоррор, наблюдая, как третья прессованная таблетка какой-то химии для бассейна растворялась и с шипением пропадала на дне стеклянной воды. Из размышлений вырвало прикосновение к руке. Рик даже сразу не понял, кто это, ошибочно и к своему стыду приняв некого за Мауро. Возвращение с небес иллюзии на землю реальности было жестче, чем аварийная посадка средь чиста поля. И ошеломление перешло в негодование, в позорную досаду, в тупую агрессию, которую поспешили скрыть. - Что это с тобой? - спросила девушка, отчетливо ощутив резкий и мрачный перепад настроения, который не хватило сообразительность выдать за нечто иное. - Да ничего. - как-то бездушно и бестелесно ответил Рик, пытаясь прийти в себя. Джейми сжала ладонь, положив подбородок ему на плечо и обхватив гитариста за талию. Она накинула на себя что-то очень похожее на кофту, но слишком длинную, чтобы называться таковой. Запах ее парфюма ударил в нос неприятной, дерганной горечью, будто спровоцировав судорогу рецепторов. Ее рука была на ощупь не такая, держала он его не так, обнимала не так, девушка даже дышала не так, все не так и все чуждо, невыносимо. И Олсон был сам виноват в том, что сейчас происходит. И злился и на себя, и на судьбу, и на Джейми, и на весь мир. - Почему встала? - слова картонные, будто почтовая коробка для мелких посылок. И падали так же глухо. - Убирают. Я решила к тебе выйти, чтобы не мешать. - она отпустила Рикки и обошла, оказавшись с ним лицом к лицу. Тот очень сосредоточенно складывал оставшиеся белые с голубой крошкой шайбочки химических препаратов, не поднимая на девушку взор. - С тобой что-то не то. - сказала она, складывая руки Олсону вокруг шеи. Будто петля. Влага поднималась от земли, запах сырости был неоновый, летний, бренный, искусственно гретый не солнцем, а словно вселенским кипятильником. - Да нет, вроде бы все, как прежде. - Рикки старался изо всех говорить что-то и как-то, чтобы остановился допрос и его оставили одного. Эгоизм, как мерзлое мясо, приложили к ушибленному месту. Очень быстро становилось нескладно, несносно. - Ты уверен? - спрашивает Джейми, пытаясь заглянуть гитаристу в глаза. Тот только кивает. Она умудряется как-то проникнуть на слишком близкое для Хоррора расстояние и поцеловать его в губы. Он чуть ли не отряхивается от ее прикосновения, но хватает себя за шею и заставляет стоять смирно, пока это все самостоятельно и без вмешательств закончится. Он ничего не может сделать, только подчиниться. И Рик целует ее, понимая, что ему до передергивания всех конечностей, до невроза и истерии хочется оттолкнуть девушку, прекратить эти мучения прямо сейчас. Несколько десятков секунд больше похожи на ад. Горько, противно, невыносимо. Изменник в квадрате. Она — не то. Она — не та. С ней — не так. И становится еще хуже. В тот же момент, когда Джейми отстраняется, Олсон с вязкой кислотой на корне языка дает себе клятву больше не притронуться к ее губам. Ни под каким предлогом. Потому что это невозможно. - Рик, ты очень странно себя ведешь. - замечает девушка, все еще цепко стараясь уловить в слепо глядящих зрачках музыканта хоть какой-то признак ответа, объяснение. Тот только чуть забрасывает голову, смотря куда-то то ли в небо, то ли в глухую стену забора, устало морщится, пытаясь сбросить напряжение с мимических мышц, которые свело от вязкой терпкости. - У меня похмелье, для этого состояния я веду себя даже очень нормально. - маневрирует ложью он, понимая, что голос застревает персиковой костью в районе кадыка, растягивая связки и делая его ниже, без эха и пространства в звуке. Подобное извлечение делает речь тяжелой для слуха, что скрыть невмочь. И Джейми кривится от саднящего спазма в ушах — отравленное осязание становится чувствительней, как во время жара. Ее лицо сереет — скудный слюдяной свет солнца становится совершенно пустым и мрачным, накрываясь тучей потемнее. - Я пойду, что-то мне совсем плохо… - тихо простанывает она, рассеянным жестом хватаясь за голову. В который раз Олсона спасает исключительная милость судьбы. В который раз его “бесценную задницу”, как выразился Эйджей, защищает благое совпадение обстоятельств. И чем дольше длится снисхождение кармы к его выходкам, тем тревожней на душе. Когда-то обратный механизм качели сработает, и его огреют по затылку. И случится это в самый неожиданный момент. Джейми исчезла в доме. Спустя несколько часов уборка подошла к концу. Дамы ушли. Рикки остался один. Ну, как один. Их было полтора, что еще, собственно говоря, хуже — одна часть Олсона глубоко в мыслях, т.е уже постоянно отсутствует, вторая же здесь, в каком-то из отмытых до блеска углов комнат. Может, в ванной около раковины, а может, рядом с мусорным ведром. Или вовсе в коридоре около до сих пор витающей души вина, разбитого Кейт. Избранница спала, в каждом из помещений стоял аромат чужих людей. Удивительно, как быстро пришедшие на пару часов незнакомцы способны до остатка поглотить исчисляемое годами присутствие тебя. Через какой-то отрезок времени гитарист устал сидеть в гостиной, разговоры тишины тоже опостылели ушам своим звоном. Нужно было занять себя чем угодно, только бы скоротать время, заполнить голову другим, ибо тет-а-тет с собой в случае Ричарда достаточно опасная штука. Нужно было не выходить за границы, остаться в здравом уме, как мы помним, да еще и сохранить организм в трезвом состоянии. А жутко тянуло напиться, опять грохнуться в омут пьяного угара. Уж очень в нем хорошо. Вся ответственность с легкостью снимается с тела и разума, а тебя самого, будто плекс, срывают с плоти, оставляя почивать там, куда ведут дороги очень зыбкие и скользкие. И, как ни странно, но проблему было бы проще решить, нежели избежать ее. Жаль, что до этого понимания доходят лишь единицы, и в них не причислен Хоррор. Мы — ленивые любители макулатурных драм, в которых скрипт заранее придуманного сценария решает все за нас. Но все же мы отчаянно создаем себе эти романтичные картины в жизни. Бессознательно и с приподнятым, романтическим, даже возвышенным чувством, однако почему-то постоянно забывая, что выдуманные нами реплики и воображаемый сюжет никогда не станут реальностью; что никто не будет разбираться в специфике частных случаев, которые гораздо сложнее генерализованных и клишированных психотипов персонажей кинематографа; что каждый видит картину со своей колокольни, и это множественное расхождение мнений и взглядов делает только хуже. Кто-то любит триллеры, кто-то боевики, а кто-то фантастику, и всем чертовски плевать на то, что ты хочешь создать в этом обществе разномастных вкусов и воззрений фильм-философское рассуждение. И никто, как ни смешно, не готов к этому предсказуемому явлению, хоть каждый от рождения знает, что ни одно мировосприятие не повторяет в точности чье-то другое. Для каждого новооткрывателя, отчаянного искателя душещипательной трагедии и на свою судьбу будто откровение — что-то может пойти не по его плану, и непременно это случится при первой же возможности. И будто откровение еще одна нерушимая истина — трагедия будет в точности такой, какую ты хотел, но ведь только для наблюдателей. Для тебя как действующего лица она станет кромешной тьмой боли и мучений, целым ворохом страха и глухой, безысходной тоски. К этому тоже никто не готов, считая, что будет даже во время собственной смерти лишь зрителем. Что забавно и печально одновременно. Плакальщиками быть хорошо, а вот теми, по ком плачут от горя, не очень. Олсон ушел в себя, истаскав несчастную душу до той степени, что идущий по кругу нарратив, которому стоило бы наконец подобрать концовку, въелся до той вопиющей степени, что в какой-то момент задаешься вопросом, а не выдумка ли сознания — весь этот танец раздумий? Если нет, то точно ли все так сложно, или же нечаянно повысили уровень трудности не к месту? Как бы то ни было, а он все же уселся за свой теперь не покрытый пылью рабочий стол, чтобы отрезвиться. Там открылась целая лента все еще не терпящих отлагательств проектов, которые нужно закончить. Не говорилось о половине из имеющегося материала, но предполагалось, что хотя бы один из всей кучи. Один, несчастный, самый “горящий” из всех. А таких было предостаточно. За последние пару месяцев со всем происходящим уровень активности Олсона в его профессиональной деятельности падал гиперболярно, от плюса к практически минусу, стремясь к оси ОХ, но, по законам математики, не пересекая ее. Благо, что данный график не имеет тенденции падать за прямую, стремящуюся в бесконечность с позитивным резус-фактором, но плохо, что в какой-то момент функцию могут поменять. И нужно не допустить этого изменения. В творчестве Ричарда было два абсолютно понятных и четких направления — музыка и съемка разнородного контента, монтаж и прочая чепуха. Остальное же было лишь приходящим и уходящим. Он плавал в этих двух отраслях, после долгих лет практики, как рыба в воде. Но сейчас, сидя и стуча пальцами по деревянной поверхности стола, он чувствовал себя незнакомцем в собственной комнате, который впервые видит эти все безумные кривые. Не потому, что не знал, как ими руководить, не понимал принцип их работы и для чего они предназначены, а потому, что в голову не шло ни одной толковой идеи. “- Ладно, - думал он. - начнем путем принуждения, а потом как-нибудь пойдет.” Но увещевания в итоге закончились мучениями, деятельностью из-под палки, и результат, соответственно, был средней успешности и такого же посредственного качества. Не моглось, не получалось захотеть сделать хоть что-нибудь “на благо родины”, ни в пользу индустрии музыки и кино, даже во благо собственного капитала. Взгляд то и дело проваливался в зеленые, красные и синие пиксели, застывал в желеподобном потоке фотонов, и мозг начинал виснуть на какой-то мысли, которую удавалось понять только тогда, когда, будто спросонья, отрывался от мертвой точки. Но и тогда понимание очень быстро соскальзывало, как улитка по мокрому стеклу, оставляя только мутный, соленый на вкус путь, по которому можно было понять только направление рассуждений, но не их суть. А направление было вполне ясно и без монолитной дорожки шагов — с Вина, где становилось легче, на Джейми, от которой хотелось оторвать думы, будто руки от горячей чашки с чаем. Круг, как вы понимаете, замкнулся. Вечер опускался, лишенная углов геометрическая фигура не размыкалась, дождь не шел, и все было в ожидании чего-то. То ли схождения Зевса на землю, то ли ярости Марса, то ли вовсе, без греческой мифологии, обыденной этим летом грозы. А она не шла, все густилась, собиралась вензелем, смахивая чем-то за кефир. Небо так же пузырилось, холодило гортань, портилось. Словом, жизнь скисала. И явное брожение ее началось со следующего утра. Как уже говорилось, первый день после торжества, где именинница перебрала, был благом, которое имело определенный срок действия. Муторные и тяжкие сутки закончились. По аналогии, по эмпирическому убеждению далее должно становится только легче, так как тело и разум привыкали к постоянному гнету, адаптировались, но черта с два. Никто никому ничего не обещал, а опытное наблюдение, как показывают законы метафизики, полная ерунда, на которую полагаться не стоит. Априорное и то не вечно, а вы хотите постоянности от по природе переменчивого. Стало, естественно хуже. И становилось в геометрической прогрессии, знаменателем которой было как минимум пять, а то и все десять. Так как Джейми не была посвящена в “тайну философского камня” размышлений Олсона, то она предсказуемо недоумевала от статуеподобного выражения лица того и отсутствия какого-либо настроя, кроме как задумчиво-утопленнического. - Не хочешь со мной съездить в магазин? У нас практически ничего в холодильнике нет. - осторожно поинтересовалась девушка, косясь на нависшего над чашкой кофе Рика, который отбивал ритм по столешнице. Он уже взял за привычку стучать упаковкой сигарет, чтобы унять тревогу непонимания, злость и прочие неприятные эмоции, а потому всюду таскал ее с собой. И сейчас он тоже стучал несчастной, потасканной атласной картонкой “Парламента”, прекрасно понимая, что срываться на избранницу будет совсем уж по-блядски. И по сей причине сражался с раздражением. Потому что сам виноват. И это еще больше распаляло гнев ни на кого другого, кроме как на себя самого. - Нет. - отвечал Олсон, выдыхая и переставляя упор взгляда в какое-то новое, такое же неотслеживаемое пространство, вламываясь в стройную структуру атомов с целью… с какой-нибудь целью. И Джейми уходила, оставаясь в таком же тревожном недоумении. С Риком что-то происходило, она видела, знала, чувствовала, но не могла достучаться какими-нибудь легальными способами к этой тайне под семью печатями. Рик был такого склада человеком, что лезть с его душу мало того, что не стоило насильно, но и допытываться тоже было плохой идеей. Потому что он быстро ломался под подобным напором, открывая все карты в крайне эмоциональной, резкой, необдуманной форме. А потом страдал и жалел о сказанном, которое выдрали буквально из бронхов. Он сам все скажет, когда-то, но скажет, и это будут всегда рассудительные и четкие слова, которые выразят все в адекватном формате, без содроганий. Но это “когда-то” как правило наступало в моменты сильнейшего морального истощения и упадка, буквально на грани смерти всей ментальности, а разом и нервной системы. Он дотягивал до этой черты бессознательно, потому что был таков по строению клеток и нейронных связей — пока лучше, чем на грани здравости и сумасшествия, оглашению это “нечто” травмирующее и волнующее Ричарда не подлежало. Другое же дело касалось выражения эмоций, которыми гитарист щедро одаривал всех. В этом плане он был искренен, абсолютно не умея, как мы можем заметить, скрывать, хорошо ему или плохо. Но хуже становилось от этого всем сторонам — и ему, которого люди, не знающие всей специфики, допрашивали, и самим людям, которые иногда и получали речевую пощечину за свои слишком настойчивые ручки. И на третий день знающие, но все же, по странному стечению обстоятельств, упертые ручки полезли в душу, разворотив там не то, что нужно было. *** Утро началось с собачьего лая. Олсон, будучи таким же бетонным и безучастным, нервным от пробуждения до сна и наоборот, сел на кровать, обернувшись на проснувшуюся от того же фактора Джейми. Она потянулась, привычно захрустев при этом запястьями, перекатилась на сторону Рикки и, удержав его за руку, остановила. Гитариста чуть передернуло от этого прикосновения. Оно было похоже на скользкую крапиву, наручниками облепившую кисть. Был нервный и истеричный позыв вырвать конечности из этих растительных, абсолютно нечеловеческих и вызывающих волноподобный, болезненный зуд растительных браслетов. Но пока до грани было, кажется, прилично, а потому и мучениями не гнушались. Хоррор не выспался, и поворот головы на этот жест со стороны девушки был тоже невыспавшийся, размазанный, резкий. - Не иди сегодня, просто выпусти его во двор, - сказала Джейми. - Останься со мной. И по затылку Ричарда прошелся будто кубик льда. Мозг еще не проснулся, но с перепугу начал работать в таком бешеном темпе после этих слов, словно сейчас был самый пик деятельности. “- Какой к чертовой матери “останься”? Серьезно?...” - устало промычал Рик. Он со смирением приговоренного к смерти согласовал с собой то, что будет спать с ней в одной постели. Смог как-то спрессовать данный факт и, как животному дают таблетки, сжать челюстные суставы, чтобы открылся рот, просто затолкать препарат насильно. Вслух вылетело самое глупое, что может прийти в голову. - Зачем? - на что девушка удивленно и растерянно начала царапать взглядом пространство. - Как… зачем? - она запнулась на середине фразы, с выразительной пустотой глядя на Олсона. - Рик, что с тобой? “- Сука!” - пассивно выругался гитарист, поняв, что сделал максимально допустимую глупость, добавив только еще один гвоздь в собственный гроб, который уже грелся на солнце в ожидании навеки опустить тело Ричарда в сырую землюшку. Как из данной ситуации выходить? А как принято? - Я уже когда-то выпускал на задний двор, ни к чему хорошему это не привело, - оправдывался Олсон, используя все закрома своей фантазии, чтобы как-то, пусть даже очередной порцией лжи, разгрести завал, которые соорудил. От обострения вины перед избранницей свело трахею. - Лучше не повторять мои ошибки. На что девушка только обеспокоено посмотрела на Рикки и, не отпуская его руки, серьезно спросила: - Почему ты не хочешь говорить, что случилось? Еще один пласт льда скатился по загривку, стекая ненагревающимися каплями вдоль позвоночника. До тупой боли в висках не хотелось объяснять ничего. Почему нельзя опять просто сбежать с места преступления, замкнуть данный диалог ни на чем? Он до сих пор не знает, что ей сказать. - Потому что ничего не случилось. - отрезал Олсон, почувствовав похожий на слабый рвотный рефлекс спазм под ложечкой. Он лжет. Его воротит от этого, но он, тем не менее, продолжает, спасаясь от самого себя, от того, что ему невыносимо находиться рядом с девушкой, что он впадает в отчаяние от злости, которую испытывает к ней, к себе, тонет в тяжелой воде долга, буквально извивается, как уж на сковородке, от того, что множество противоречивых, уставших чувств выворачивают нутро изнанкой наружу. Хочется скрыться с глаз, уйти туда, где он обычно выгуливает пса, в эту влажную и туманную пустыню, и просто собраться с мыслями. Но только теперешняя сцена… “- Господи, какой кошмар, какой ужас!...” - мысленно стонет он. Ему мерзко от ее прикосновений, мерзко от того, что они вызывают у него отрицательные чувства, мерзко потому, что он ее больше не любит, но продолжает врать и доказывать и себе, и ей обратное. “- Я ведь сам себе враг, что я делаю?” - в ужасе думал Рик, а к языку подходила кислота, горло слипалось от судороги. Он не знал, что делать. Просто не знал. Но нужно. Импровизируй, как делал всегда. Спасайся любыми способами. Тебе некуда отступать. Ради кого-нибудь, ради Вина, ради Джейми, ради себя самого, импровизируй или завершай все прямо сейчас, Олсон! Сколько ты будешь таскать за шиворот собственную душу, сколько? “- Еще немного. Есть еще время, еще немного…” - и он изворотливо вытаскивает свою руку из цепких пальцев девушки, поднимаясь с постели и оставляя ее одну в комнате. Он не может делать вид, что все хорошо, не хочет делать этого. Потому что эта моральная измена, но уже не Джейми, а Мауро, давит его сильнее, чем ранее, когда все было на противоположных позициях. Утро холодное. Прищемил застежкой ветровки губу, кровь все еще соленая. Небосвод похож на неоднородную гематому, кровоизлияние под кожу, ушиб, синяк от удара чем-то тупым и твердым, будто трубой. Воздух тоже кислый с горечью. Пальцы, обмороженные совершенно не летней, водянистой прохладой практически что августа. Стук по клавиатуре. На губах оседает мерзкий туман, смешиваясь с кровью. На вкус как убийство в озере. Олсон скучает по Вину. Ему дурно. Вероятность того, что ему ответят в такую рань практически нулевая. “Я могу приехать? Ты сегодня не занят?” “Нет, приезжай.” …. “Что-то случилось?” “Да.”