Один в поле

Длинные плащи и даже пара ботинок беспорядочном разметались по асфальту, кое-где усеянному тёмными кровавыми плевками. В придорожной пыли валялась цветная бандана, мимо неё, гонимый ветром, проскользнул клок выдранных волос. Атласный галстук с эмблемой одного из самых престижных учебных заведений страны печально мок в луже из жидкости, натёкшей с двигателя припаркованной рядом старой, вусмерть разбитой машинки. Изредка в полуночной тишине раздавались шорохи, тихие рыки и болезненные стоны. Из бесконечно тёмных пустот переулка прохожий молчаливо наблюдал за дракой, до сего момента остающийся в тени. Руки его покоились на собственных плечах и изредка нервно подергивались. Он, чуть дыша, безотрывно ловил каждое движение парней, чтобы не допустить серьезной травмы ни одного из них. Он был для них совершенным незнакомцем — обычным прохожим. Невзрачный, с блеклым лицом и стальным блеском глаз, одетый в классический наряд, характерный для молодого мужчины среднего достатка. Издав тяжелый вздох, он направился к мальчишкам. Юные дарования, лица нового поколения, в чьих руках был настоящий день и многие года впереди, катались по земле с явным намерением выбить, вырвать, вытрясти друг из друга душу. Два начала: простые души, наделённые грубой силой,  хитроумные, надменные существа. Вот только чего стоит ум, если он применён для исполнения одной лишь низости и глупости? Наверное, того же, что и непорочное, доброе сердце, покрытое толстой  кальциевой скорлупой, делающей его глухим и упрямым. Он видел их насквозь и испытывал почти физическую боль, глядя, как умирает его утопическая мечта, где человек другому человеку брат, где множество личностей, не похожих друг на друга, объединены в единое целое. Они ничто, равно как и одинокие ноты, не собранные в совершенную симфонию, несущую в себе истинный рай. А он видел, видел в каждом из них по маленькому его кусочку. Они были пазлом, который вряд ли когда-нибудь удастся собрать воедино. Каждое человеческое существо уникально, но эту черту всегда запросто убивает любой порок, в нём равны все. Он видел гордецов, разбудивших гнев в тех, кто долгое время был погружён в странный коматозный сон. «Одно хорошо, — думалось ему, — есть те, кто не дремлет, и те, кто способен воспрянуть ото сна». Достав из кармана револьвер, мужчина два раза пальнул в воздух. Катавшиеся по земле молодые люди беспорядочно всколыхнулись и стали оглядываться. Холодный отблеск оружия и вышагивающий из мрака силуэт быстро дали им понять, что время рвать когти, даже теряя ботинки, поскальзываясь на разбросанном шмотье, лишь бы как можно скорее скрыться с потенциального места преступления. Им виделся не одинокий странник, а хорошо оплаченный наёмный охранник для покоцанной золотой молодёжи. Дряхлое авто зафыркало, завелось и, сорвавшись с места, переехало галстучек. Вскоре странный прохожий остался совсем один наедине со страшными, кусачими мыслями и двумя распластавшимися на земле телесами в замаранных шелковых рубашках. Многие месяцы он, А., странствовал в надежде, что для его госпожи, некой М., наконец-таки удастся раздобыть новости, действительно заслуживающие внимания. Но нет, Земля продолжала свой чудесный завораживающий танец, купаясь в солнечных лучах, день сменялся ночью, все оставалось тем же. Порой ему казалось, что он в во сне и что окружающая его действительность есть один непрекращающийся кошмар, с которым он до того свыкся, что перестал бояться. Только изредка  к горлу подступали беспричинные, горькие слёзы, и тогда он ощущал на вкус самое настоящее отчаяние. И сейчас А. был близок к тому, чтобы ощутить его вновь. Бездумно вынув из кармана телефон, он быстро набрал номер скорой и почти механически сообщил о происшествии и травмах пострадавших, не позабыв и об адресе. Приблизившись к парнишкам, он присел на корточки и ещё раз внимательно оглядел их. Лёжа на спине, мальчики шумно, ритмично дышали, иногда ворча или корчась. «У тебя ничего не болит?» — обратился А. к одному из подстрекателей громким и чётким голосом. Тот встрепенулся, промычал нечто неопределенное, но отрицательное, и отвернул голову, тяжело выдохнув. Видимо, борьба отняла у него все силы. «А у тебя?»— переведя взгляд на другого, тем же тоном поинтересовался он. Мальчишка приоткрыл глаза, водянистые и блестящие. Ему было трудно смотреть на А., очень уж тяготили отёкшие веки, но он всё равно не отрывал от него пристального взгляда. Сделав усилие, он чуть-чуть мотнул головой, всем своим видом давая понять, что пусть он и потерпел поражение, дух его ни разу не был сломлен. А. не смог сдержать умилённой улыбки, глядя на него. Оставить их обоих так он не мог. Нужно было передать бедолаг фельдшерам из рук в руки, да и мало ли что может с ними случиться, если он уйдёт. Усевшись меж ними, он вытянул ноги и посмотрел на пыльное, серое от плотных облаков небо, порыжевшее от огня фонарей. Они наверняка были членами какого-нибудь новомодного джентльменского клуба, который сейчас считается своеобразным, элитным и, само собой разумеется, закрытым обществом для интеллектуальной молодёжи, глубоко чувствующей эстетику чего бы там ни было. Он частично понимал их, но не торопился возлагать большие надежды. Они всегда так ослепительны, хрупки, прямо как звёздочки, вот только в больших городах их совсем не бывает. А. очень скучал по ним, по их далёкому, холодному блеску. Даже сейчас он не мог перестать думать о том, что же ему делать. Его миссия ещё не подошла к концу, а он просто не мог более оставаться в этих каменных джунглях. Их обитатели сводили его с ума. Злые отравляли его, пробуждали в нём страшную, чудовищную силу праведного гнева, которой он мог научиться разве что у вечных светил; страждущие сводили его с ума, он был готов на всё, чтобы поменяться с ними местами, чтобы хоть сколько нибудь облегчить их страдания, но столького ни один человек не выдержит. Так или иначе, пока люди медленно убивали А. Кто знает, может и он решится однажды наконец убить их. Убить из своей глупой, бесконечно всепрощающей любви, которая превращала его существование в пробег по кругам Ада. Его могли обуздать лишь страхи перед лицом смерти и карой небесной. Ему хотелось сбежать туда, где существуют лишь едва ощутимые, тонкие материи. Туда, где сама жизнь лишена человеческого вмешательства, где невозможны ни боль, ни страдания. Невольно прервав свои размышления, он вновь обратился к юнцам, мысленно проклиная себя за то, что позволил себе оставить их без присмотра, даже если прошло несколько минут, ведь лишь за это время их состояние могло ухудшиться. Мерный и звучный храп быстро успокоил его, однако он доносился только с одной стороны. С другой его встретил всё тот же пронзительный взор дьявольски-чёрных глаз. Парнишка чутко наблюдал за ним всё это время. На лице мужчины расцвела улыбка, старающаяся, несмотря на всю свою горечь, выглядеть дружелюбной. «Какой странный тип,»— подумал бы он, если б имел на то достаточно энергии. Но он не подумал, а потому прикрыл глаза, когда маленькая холодная рука легла ему на лоб. Казалось, весь этот мужчина дышал особой ночной свежестью. Этот незнакомец виделся ему романтическим героем, наверняка обреченным на участь лишнего человека. И с мыслями о том, что на самом деле книги есть отражение существующей действительности, а существующая действительность тогда обязательно должна быть воплощением чьей-то фантазии, стал медленно погружаться в поверхностный сон, которому предстояло скоропостижно прерваться криком сирен и говором медиков у подъехавшей скорой. Уже потом он ощутит, как быстро согревается его недавно прохладный лоб. Так исчез человек, внезапно вмешавшийся в их с близким товарищем жизни, не оставив после себя и следа, только множество не приведших ни к чему материальному мыслей. После прохождения блиц-опроса у одного из медиков, А. собирался было уйти, но раздавшийся позади слабый голос заставил его замереть. Смертельно бледное, испачканное своей и чужой кровью лицо заспанного мальчишки расплывалось в жутковатом оскале. «Поди сюда,— хрипло позвал он,— Возьми в благодарность,— каждое слово давалось ему с трудом,— деньги из заднего кармана». А. оцепенел и замялся, ощутив то самое чудовищное противоречие себялюбия и здравого смысла. Гордость шептала ему не брать денег, которые в сути своей были ему необходимы, и как же он желал их! Их с госпожой дела пришли в упадок. Будучи очень бережливой, М. быстро сократила до минимума все расходы, чтобы отсрочить момент, когда из её рук уйдёт последняя копеечка. Вместе с тем они оба недоедали. А. не ел уже несколько дней, столько же не спал. Он понимал, что был невероятно жалок, когда подошёл к этому крепкому юноше, пышущему бешеной юностью, и под бдительным наблюдением стал шарить рукой прямо под его задницей, пока не достал чуть сплющенную трубочку бумажных купюр. «Берите всё!» — прошептал он, и было нечто бесовское в его голосе, лихорадочной улыбке, от которой треснули чёрные корочки запёкшихся ранок на его разбитых губах, и кровь побежала, окрашивая их в розоватый цвет. А., тот, в чьих руках недавно была его жизнь, теперь неловко кланялся ему за любезную подачку, не испытывая ни злобы по отношению к этому молодому человеку, ни ненависти к себе. С горечью он смотрел, как закрываются двери кареты скорой, пузатая машинка трогается и постепенно становится меньше и меньше, а потом пропадает вдали. Город снова насел на него со своими бетонными коробками и сжал в лабиринте из кирпича. А. всё стоял не в силах двинуться с места, сжимая в руке несколько зелёных банкнот, отравленных стойким ощущением невероятной обиды. Вся его жизнь зависела от одной маленькой дамочки, которая уже много лет не может найти применения своим талантам. Умна, довольно таки симпатична, от среднестатистической женщины её отличало только одно — мировосприятие. С рождения она была слишком чувствительна, ей суждено было или наложить на себя руки, или приспособиться. Поскольку М. была из смелых, логично предположить, что она выбрала второе. Без трудностей не обошлось. Воспитанная в строгости, она едва ли могла быть уверена хоть в каком-нибудь из своих лучших качеств, а нежную её натуру могло навсегда отравить любое ядовитое слово (других она по обыкновению почти и не слышала, что делало их для неё гораздо смертоноснее, чем для кого-либо еще). Так, по распоряжению судьбы угасающая госпожа М. стала коротать свое существование на далёкой даче, крайне удобно расположившейся у самого подножия густых лесов. Нескромного подарка с лихвой хватит на бензин, чтобы добраться до тех мест. Сил у мужчины совсем не оставалось. Что ж ему было пытаться искать и против чего бороться? Против целого мира, не иначе. По его благородному фарфоровому сердцу пробежала трещина. Он был готов признать поражение. Он не должен был брать денег, но откуда же было знать, что они будут так жечь его ладони. Даже его любовь и неравнодушие стали частью товарно-денежных отношений. Ах, если бы на минуту возродить великий потоп! Как ему хотелось захлебнуться в бескрайних синих водах, способных омыть весь мир. И стрелки его часов побежали назад. Перед глазами плыла история человечества, плотно переплетённая с его собственной. Циклично одна пёстрая картина сменяла другую, менялись века, части света, декорации и лица, но сама суть изображения оставалась прежней. Каждый человек носил её оттиск внутри себя. Она была и в нем, и коль уж вытравить из себя эту заразу невозможно, существует лишь один выход. По трассе мчится автомобиль, под мостом шумят чёрные речные воды, за окном шуршат крылья не то голубей, не то ангелов, и все они зовут его, чтобы принять, но не так громко, как звёзды; любопытные, но равнодушные. Они вспомнились ему над родным поместьицем, рассыпанными по густому индиго ночного неба. Они яркими бриллиантами, весело мерцали в свете бледного месяца, благосклонно освещавшего все ниже себя. Холодный ветерок приносил смолисто-хвойный аромат и катался в свежей изумрудной траве. Березовая кайма леса тихонько дышала колыбельными на древнем, давно умершем языке. А если сбежать по холмам, на котором стоял старый, спящий особняк, временами томно вздыхавший по ушедшим дням, когда его дерево было свежо, а черепица протекала реже, и спрятаться в густых зарослях однолетних трав и цветов, затаив дыхание, то ничто не будет нарушать сказочной гармонии. Совершенный механизм, называемый природой, предстанет во всей красе, в которой каждый звук, каждое живое существо составляют полную картину мира, где всему есть своё идеально подобранное место. И даже человек, возомнивший себя хозяином всего, что способен охватить взор его алчной души, не будет ему помехой. А. всем своим сердцем желал бы вернуться в те безмятежные времена, когда он мог запросто прикинуться зверьком и стать частью этой удивительной стороны действительности. С тех пор он сохранил в себе самое главное — неприметность. Что до другой стороны медали, то дела обстояли печальнее. Он чувствовал, как мир испускает свою магию. Голос ветра заглушали шумиха, суета и рёв машин, море погрузилось в печаль и потемнело, загустело, леса поредели и очень ослабли. Райский сад увядал. Земля совсем скоро сможет присоединиться к своим холодным или пламенеющим, а то и вовсе обратившимся в бурю братьям и сёстрам в бесконечной пустоте. Подумать только, Адам и Ева уничтожили свою колыбель. А. был сломлен. Он плёлся домой не разбирая дороги, всецело доверившись своей глубинной памяти. «Как же так, как же так!— сокрушался про себя он.— И неужто не нашлось ни одной человеческой души, ни одного пламенеющего сердца, способного спасти всю ту ослепительно чистую, настоящую красоту?» Он представлял себе этого прекрасного героя, а может и героиню. Как долго он или она продержались бы? Услышал бы кто-нибудь их голос, раздававшийся в отчаянном крике? А. боялся ответов на эти вопросы, как и того, что цепь его размышлений замкнётся и задушит его. Двух десятилетий ему сполна хватило, чтобы стать ближе к сумасшествию. Едва ли он мог остановить поток собственных мыслей. Сколько, сколько же их погибло, восхитительно-прекрасных в своей смелости, ослепительных в своём бунте против установившихся жестоких и угнетающих порядков? Скольких мать-сыра земля наградила покойной прохладой за пролитые кровь и слёзы и скольких ещё примет в свои объятия? Они уходили один за другим, не находя себе места, а может их сердца просто не выдерживали того, как погибает их нетленная благородная любовь, кто знает? Под ногами А. заскользили белые полосы зебры. Вот показался и козырёк его крыльца. Воцарившуюся с приходом ночи тишину разрезала визгливая мелодия домофона. В подъезде стоял запах сырых газет и комнатных растений, которые жильцы по случайности навсегда оставили консьержу. У лестниц гудели лифты, напоминавшие собой стальные контейнеры. А. избежал их и с удивительной живостью принялся преодолевать ступеньку за ступенькой. Он подошёл к одной из самых больных тем. Островок его безмятежного детства, после был в опасности. Достаточно остро встала финансовая сторона вопроса содержания поместья. Трагичные обстоятельства, подставы со стороны родственников, уход за дачным домом и роскошным садом влетали ей в кругленькую сумму. Замужем М. официально не значилась, преумножение богатства посредством её труда тоже состояться никак не могло по причине склонности к паталогической лени. А. же должен был предоставить ей способ как-нибудь изменить их положение, избегнув займов. Самым простым вариантом для них стали замечательные способности М. в искусстве, но разжиться на них как следует не выходило от слова совсем. Становясь серьёзной в своём деле госпожа выходила скучной, «душу на холсте» она бережливо прятала и лишь редкому просителю удавалось её разглядеть. Так они вновь потерпели крах. Не лучше обстояли дела с самочувствием М., день ото дня девушка становилась все апатичнее. Она увядала, а вместе с ней и его маленькая родина. Госпожа была из той самой породы людей, которым чтобы переменить решительно все, нужна убедительная мотивация. А. не придумал ничего лучше, чем отправиться на её поиски. В замочной скважине щелкнул ключ и он вошёл и, не в силах удержаться на ногах, упал на пол в коридоре. И что же он мог сделать, будучи совершенно одиноким? Закрыв лицо руками, он рвано вздохнул и стиснул зубы. В шкафчике стоял собранный чемодан. Он в любой момент может взять его и сбежать навсегда, отречься от всех своих мечт и помыслов, но это ведь удел трусов. Разве он мог предать всех тех, кто платил за них собственной жизнью? И тут он взглянул в зеркало. Напротив него лежал свернувшись в клубочек маленький человечек. В его глазах стояли искренние слёзы боли, губы были сжаты в тонкую изогнутую линию, а подбородок предательски дрожал. Напуганный, брошенный в одиночестве, он вызвал в А. столько жалости и сострадания, сколько вообще возможно вызвать в человеческом существе. Сев, он, сделав усилие, просветлел и улыбнулся этому бедняге. Тот ответил ему тем же и крошечные поблёскивающие слезинки скатились по его щекам. А. словно бы ударили по голове. Перед его глазами пронёсся один из самых прекрасных образов, что ему доводилось встречать. Это был образ ослепительного юноши, из чьих больших тёмных глаз когда-то точно также бежали слёзы, пока сухие пухлые губы, целуя его руки, шептали: «Я буду ждать.» Вот оно его спасение! Моментальная уверенность быстро столкнулась с суровой реальностью, и А. вновь пошёл ко дну. Беспрецедентным в данном молодом человеке был не только манящий шарм, но и ужасно скверный характер. Страшно представить сколько гадостей в отместку за простое баловство, присущее любому прекрасному созданию, вполне осознающему свою привлекательность, он ему понаделал. Согласится ли он помочь ему? А. испытывал странную смесь страха и понимания, задавая себе этот вопросов. Так или иначе больше средств и путей у него не оставалось. Бросив взгляд на часы, он рассудил, что если уж его переговоры пройдут на ура, (а для этого он приложит все усилия), то он сразу же дёрнет в родное поместье, а путь туда лежит не близкий, потому он, быстро сняв ботинки и бросив их там же где и сидел, завалился на диван, мгновенно ощутив, как по телу разливается приятное тепло, и погрузился в крепкий, непродолжительный сон. Когда ночное небо стало проясняться и тонкая трель самой первой пичужки стала раздаваться над безмятежным городом, он пробудился. Разумеется, А. думал привести себя в порядок, прежде чем нанести визит человеку, который предпочитал исключительно самостоятельно являть себя свету и незваных гостей не жаловал. Приняв холодный душ и наведя легкий марафет, он сбил с себя всю остававшуюся тень усталости и просиял, когда не увидел в собственном отражении ни единого намёка на неопрятность. Дополнить парадный образ он решил за счёт с относительно долго простаивавшей без дела иномарки. Сверкающая чистотой, она задорно поморгала фарами, когда А. повернул ключ зажигания, чтобы двинуться в путь. Ему предстояло принять тяжкий бой, он не был готов от слова совсем, но придать себе излишней уверенности на какое-то время ему таки удалось. Однако стоило ему оказаться напротив заветной двери, как вся решительность тут же испарилась. А. нервно сглотнул, ослабил галстук, и, казалось, затаил дыхание, пока в ушах шумела горячая кровь. На ватных ногах он приблизился к двери и дёргано постучал, так и не уняв лёгкой дрожи в руках. А. и не знал чего ожидать от этого молодого красавца, он словно был с другой планеты. Ему никак не удавалось проникнуть в его сознание, чтобы понять, предсказать его поступки или как-то повлиять на них. Даже несмотря на предельную откровенность, он оставался для него тёмной лошадкой. Оглушительная тишина осталась нерушима. А. тяжело упал на лестницу, припоминая самую первую их встречу. Уже тогда он знал с кем связывается, но оно того несомненно стоило. Его притягательность, его сексуальность были непререкаемы, но что по-настоящему он ценил в нем — так это сердце. Чистое и искреннее, оно откликалось лишь на соответствующий зов. Замок защелкал так внезапно и лихо, что А. вздрогнул, потому как на мгновение ему почудилась оружейная дробь. Дверь в квартиру бесшумно отворилась, будто сама собой. Хозяин встречать его не вышел. Внутри терпеливо поджидали колючий морозец и тяжелый запашок табака. Оставив обувь в прихожей, А. проследовал в до того бедно обставленную гостиницу, что могло показаться, будто бы её владелец если не отсутствовал здесь, то бывал крайне редко, и отчасти это было правдой. На подоконнике собственной персоной сидел, подобрав ноги, он, Латент, и пускал тонкие струйки розоватого дымка. Пестрые шелка длинного халата обволакивали его стройную фигуру, и лишь между ног беспощадно сминались, обнажая сахарно-белые изящные бёдра. Миниатюрные ручки покоились на коленях, а захваченная нежными пальчиками самокрутка ещё тлела в полумраке. Усеянная шоколадными крошками-родинками грудь тихонько колыхалась от спокойного, размеренного дыхания. Взгляд почти чёрных и крайне проницательных глаз был неподвижен и выражал глубокую задумчивость, слегка походившую на классическую апатию. Его осунувшееся бледное лицо обрамляла копна густых темно-рыжих волос. Медленно, словно крадучись, А. приблизился и, издав тяжелый вздох, с покорным благоговением опустился перед ним, выдавая все свои намерения. Юноша остался безразличен к этому жесту, но когда А. устроил голову на его колени, он резко сделал попытку затянуться, но импровизированная сигарета очень некстати погасла. С лёгким раздражением паренёк стал озираться в поисках зажигалки, не замечая, как пальчики свободной руки стали попеременно утопать в золотисто-пшеничных волосах А., суетливо заёрзавшего в попытках извлечь из кармана свою раритетную зажигалку. С ребристых стальных колесиков сорвалась пара искорок и фитиль, пропитанный керосином, вспыхнул.  Лотти наклонился и, чуть улыбаясь, прикурил. А. всем своим существом избегал курения и не мог простить ему такой ничтожной слабости, но сейчас он в ней ему неожиданно уступил. Разлука явно смягчила его и пробудила великое чувство терпимости к его дурным привычкам. Латент с удовольствием затянулся и, выпустив в сторону пару колечек, наконец обратился к А., который явно был удивлён его внезапной благосклонностью. Лотти, находя его искреннюю изумлённость умилительной, одарил его нежной улыбкой и приник губами к его щеке для кроткого поцелуя. А. оцепенел, ощущая как холодеет, тёплый след от немного влажного прикосновения, и воззрился на его любезного дарителя, который не только похорошел на глазах, но и будто бы стал немного светиться изнутри. Он испытал невероятное облегчение, видя как от улыбки на пухлых, чуть тронутых румянцем, щеках его друга появляются ямочки. Исполненный странной эйфории он подхватил его на руки и понёс в спальню. Латент потушил самокрутку о дверной проем и запихал окурок в защелку, пока А., оглядывая комнату, соображал куда бы его поудобнее пристроить. Не выдумав ничего лучше, мужчина бросил его на постель и бросился к шкафу, упустив из виду некультурную наготу молодого человека, расслабленно распластавшегося на мягком покрывале. Удовольствие длилось недолго, ведь в него стремительно полетели вещи: тёплый свитер, уютная пижама, легкая одежда, парадный костюм и нижнее белье, в которое сильно воодушевленный А. не постеснялся залезть. «И куда же ты меня увозишь?»— не без кокетства поинтересовался он, укладывая пожитки в чемодан. «О! — оторвавшись от гардероба воскликнул А. с огнём в глазах.— На мою священную родину!» Сборы были недолги. Латент ничуть не интересовался своей судьбой, даже когда был усажен в авто рядом с водителем, что А. пусть и не сильно, но волновало. Молодой человек был спокоен, как удав, и будто бы получал странное удовольствие от происходящего. А. всё искал этому логическое объяснение, пока мотор прогревался, а виновник его затруднительных размышлений тихонько торжествовал, ведь всё было до нельзя просто! Он много дней коротал в одиночестве и каким же для него было счастьем наконец увидеться с А., и совсем не важно по какой причине. Несмотря на то, что гордость огрызалась, злобно доказывая, что его в очередной раз попытаются использовать, Латент оставался непоколебим, зная, что даже если и так, он обязательно получит нечто взамен, а именно этого «нечто» он и жаждал. Одноглазые длинноногие фонари проносились один за другим, постепенно погружая его в транс. Его спутник активно бодрился, напевая что-то под нос. Прежде чем погрузиться в глубокий сон, Латент в последний раз бросил взгляд на профиль А., ярко рисовавшийся на фоне страшно молчаливых городских ландшафтов, погруженных в ржавеющий от света мрак. Ни одно сновидение не посетило Лотти, потому он просто утонул в тёмной бессознательности, и ничто не могло потревожить его.