Ты воплощение жесткости

~ ~ ~ Удар. Ещё один. Тяжёлые мышцы налитые свинцом понемногу отказываются работать. Спёртый запах влажной земли забил, кажется, все щели, утрудняет дыхание. Во рту скапливается влага, от многочасовой непосильной работы, но воды никто не даст ещё долго. Ведь рабочий "день" начался недавно. Часа четыре-пять назад. Наверное. Он уже ни в чем не уверен. Он не выходил отсюда уже так давно, что даже не знает, какой сейчас месяц. Удар . Ещё один. Грязная одежда серого мышиного цвета пропиталась потом и нестерпимо воняла и липла к коже. Но за неимением ничего, иногда приходится выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и ужасным. Он пытается не вспоминать, как стащили эту же одежду с трупа вместе с кровью и ошмётками кожи, чтобы надеть на него. Звуки ударов и падающих камней, стоны боли, мрачная атмосфера, тьма разгоняемая одними лишь масляными фонарями пригвожденным к стенам. Среди этого мрака начинаешь забывать как выглядит свет. В этой братской могиле забываешь даже привкус хлеба и собственную внешность. Гу забыл. Кажется, он был брюнетом с красивыми черными глазами, но он уже не помнит наверняка. Резкий крик, который накалил атмосферу ещё сильнее. Кто-то уронил кирку, после обвала камней и кажется что-то повредил. Нельзя. Не смотреть. Подняв рабочий агрегат, Чонгук стремительно опустил его на стену перед собой. Оттуда кусками отлетали камни во все стороны. Некоторые из них попадали по босым ногам оставляя синяки, а иногда разрывая кожу. Сизифов труд. Не смотреть. Он знает, чей это крик. Узнает из тысячи. Голова сама дёргается обернуться и посмотреть. Но нельзя. Поднимает кирку ещё раз, и ударяет ею, ещё и ещё, с каждым разом всё сильнее, в надежде успокоить свой растущий с каждым мгновением гнев. — Эй ты, какого черта разлёгся?! — из дальнего угла к парню, что закричал и упал, начинает стремительно надвигаться один из надзирателей. Главный. — Поднимайся! — из-за большой глубины крик эхом разносится во все углы. Большой, жирный, отвратительно жестокий, он в один миг оказывается возле того бедолаги, на которого обрушились камни. — Ты что меня не услышал?! — массивной рукой схватил небольшого дрожащего парня за ворот тканевой рубашки и поднял на весу приближая к своему лицу. — Сейчас же за работу, иначе столб ждёт. — Свободной рукой надзиратель указывает на большой, железный столб, который был вбит в землю, на случай неповиновения рабочих. Прекрасное место для того, чтобы эти твари сгоняли свою скуку плетью о спины тех, кто тут "работает". Из рта этого мерзкого мужлана воняло гораздо хуже, чем от всех рабочих тут вместе взятых. В глазах капилляры полопались, заливая глазные яблоки кровью, от чего взгляд казался ещё безумнее. Одним резким движением он отшвырнул парня прямо в направлении обломков, которые и создали проблему. Бедный, исхудалый, со впалыми глазами и синяками по всему телу парень ещё и с подачи надзирателя полетел спиной на острые пики. Не в силах сдержаться, издает ещё один крик боли. Резкий удар киркой о, временами кажущуюся железной, стену. На этот раз сил сдержаться Чонгуку не хватило. От отбросил ее в сторону и двинулся к парню, который лежал на обвале камней и еле дышал. Как только мог аккуратнее, он положил руку под спину, помогая тому сесть. — Чимин~а, смотри на меня... — положил одну руку на грязную, уже влажную от слез щеку, поглаживая ее большим пальцем. — ...слышишь? Он пытался привести парня в чувство, потому что если он не возьмёт себя в руки, то им обоим сейчас будет плохо. Гневный взгляд громилы теперь падает на Чонгука. Кулаки со скрипом кожаных перчаток сжимаются. — Уйди от него, паршивая крыса, возвращайся обратно! — с явной угрозой в голосе начал почти что кричать. — Вы что не видите, он не может даже подняться? — как можно спокойнее начал говорить, этому тупому, как камень тюремщику, Чон. Он всё ещё держал одной рукой пострадавшего, но злобный взгляд темный глаз был направлен куда-то в темному. — Ему нужно немного отдохнуть, иначе он так умрет скоро. — Ах, отдохнуть ему нужно... — наигранно проговорил тот, положив себе руку на лицо. — Как же я не догадался, простите господа, сразу надо было вам предложить. — Отвесил низкий поклон, под смешки и улюлюканье своих подопечных.— Прошу пожаловать тогда на место отдыха. Жирдяй сделал шаг в сторону открывая вид, на этот чертов, ненавистный столб, который уже давно начал ржаветь от количества крови невинных, что по нему стекла и указал рукой в его направлении. ~...ах, ты ж, — сквозь зубы тихо начал Чон, но ощутил прикосновение к руке. ~Не надо, Гук... — тяжко сглотнул Чимин, заглядывая глубоко в глаза, — я ... продолжу. — Опираясь на плече Чона, начал со скрипом зубов подниматься на ноги, одна из которых была очевидно поврежденной. Как бы сильно не хотелось Чонгуку что-то сделать, он каждой клеткой ощутил бессилие, когда с одной стороны этот бес с нагайкой, а с другой кирка, которая врезаясь в стену медленно крошит твои кости. — Ну! Живо за роботу! — прикрикнул. В последний раз взглянув на Чимина и тяжко вздохнув, Чонгук со всей ненавистью к этому миру, к этому месту и этим людям вернулся к своей отброшенной кирке и продолжил работать, понимая, что впереди ещё как минимум четыре часа этого ада, а руки уже медленно начинают отказывать. Как бы хотелось сейчас разрыдаться, закричать, запустить этим дебильным куском железа на палке прямо в морду этой отвратительной свиньи, которая сейчас с удовольствием наблюдает за мучениями, но он пока ещё в здравом уме и понимает, чем обернулась бы такая выходка. Если Чонгук ещё в состоянии будет продержаться, то раненому Чимину это никак не под силу. Нужно что-то срочно придумать. Но ему, как никому известно, что жалости здесь ждать не стоит, как впрочем и милосердия. Это место не просто так зовут второй Калькуттой. Это такое модифицированное гетто для избранных. Сюда собрали всех неугодных правящей верхушке, нацепили на руки и ноги прекрасные украшения в виде кандалов, а чтобы жизнь малиной не казалась, на шее огромное железное кольцо с номером. Рабы. Вот кто здесь работает. Хотя это и работой не назовешь. Это скорее верная смерть. Медленная и мучительная, неизменно грядущая, но в такие моменты даже дико желанная, как вода или хоть крошка хлеба. Разбивать камни день за днём. Не просто камни, нет, это особенная порода, которая используется очень редко из-за огромной плотности и неподъемного веса. Чтобы разбить такой камушек нужно попотеть знатно. Никто в своем уме не пойдет сюда добровольно. Но о том, что такое добрая воля в этом мире забыли. Каждая минута тут пропитана болью. Но боль можно стерпеть. Есть вещи гораздо хуже: воздух пропитан тяжёлым отчаянием, которое оседает в лёгкие вместе с кирпичной пылью. Горьким пониманием, что жизнь осталась там, за пределами этой каменоломни. Ещё час прошел прежде, чем этот подонок, уселся на свой царский стульчик высшего правителя этого богом забытого места и прекратил наблюдать за Чимином, который из последних сил пытался не потерять сознание, ведь нельзя сбавлять темп, иначе на себе ощутишь всю прелесть кнута похождающих туда сюда крыс под начальством. Чонгук медленно, незаметно переводит взгляд на него, замечая, что тени под глазами стали ещё больше, а руки дрожат ещё сильнее. Надо срочно что-то предпринять. Если бы мог, то вцепился бы руками за волосы на голове, но нельзя. - Эй, сброд, перерыв 20 минут! - крикнул главный. О слава богам. Чонгук молнией несется к Чимину подхватывая его в тот момент, когда он уже начал падать, а кирка выпала из стёртых в кровь рук. Все люди, покидали свои орудия и начали садиться прямо на грязную ледяную землю. Все грязные, изнеможенные. Сломленные. Оба парня валятся на землю рядом, уже не в силах даже двинуться. ~ Эй, ты как? — спросил старший, заглядывая в измученные глаза, на что Чимин лишь опустил голову, мол извиняясь. Он не привык жаловаться, а особенно здесь, в этом лагере смерти. Это значило лишь одно. Все плохо. Около парней лежал ещё один мужчина, но вид его больше напоминал кусок мяса обкатанного в грязи, чем человека. Он был довольно стар, седые волосы и борода были такие же грязные, как и все остальное, но очень сильно выдавали возраст. Тут очень сложно понять кому и сколько лет. Иногда даже пол понять сложно. Понятие "человек" здесь обесценились, как нигде. Но этому было определено больше 60 лет. Скорее всего, он уже не сможет подняться и его изобьют до смерти. Старик просто лежал на спине и, закрыв глаза, смотрел в потолок. Его грудь еле-еле поднималась и опускалась - единственное, что выдавало в нем жизнь. Чонгук облизал пересохшие губы и обвел взглядом все вокруг. Картины была совершенно неутешительной. В этом изгибе работали человек пятьдесят и с десяток охранников. Если охранники ещё были посвежее, если так можно назвать человека, который находится под землёй 24 часа в сутки 7 дней в неделю, то рабочие были в ужаснейшем состоянии почти все. Те что прибыли недавно ещё более-менее, а вот те, что тут завсегдатаи - просто обветшалое мясо на костях. Отчаяние. Вот главный посыл этого места. Ты сидишь и понимаешь, что люди вокруг уже даже не считаются людьми, что есть нечего, что ты медленно погибаешь в этой чертовой западне. Вокруг тебя такие же измученные люди. Такие же несчастные. Правительственные изменники. Преступники страны. Мятежники. Сюда собрали всех, кого не смогла сломать система, кто решил, что не покорится закону и пошел против правительства. Кто участвовал в бунтах и нападениях на правительственные запасы, кто не удружил правящим своим наличием мозгов, понимая, что это страна катиться в пропасть. Если нельзя загнать в клетку и напугать, то можно загнать в угол и сломать. Так и поступают с ними. Загоняют под землю и ломают. Громкое чавканье из угла, где стоит "трон" главного надзирателя привлекло внимание. Как бы Чонгук не пытался это скрыть, но ненависть и злоба в чательном взгляде светится сама собой. Испачканные жиром губы чавкали очень громко, а капли стекали по подбородку, впитываясь в одежду. Что может быть ироничнее? Сидеть и жрать жареное мясо перед голодающими. Жесткий, хмельной взгляд поднимается на рабочего, что так крепко уставился. — Чё вылупился?! — спросил, продолжая набивать свой рот. — Тоже хочешь? — заржал, выплёвывая при этом кусочками мяса. Внимательно смотря Гуку в глаза, откусил большой кусок и начал медленно жевать. Губы растянулись в улыбке. — А знаешь, я отдам его тебе, — помахал куском в воздухе, затем оскаливаясь, — если поползешь на коленях и поцелуешь мой ботинок. Вот же мразь. Со стороны послышался смех других надзирателей и одобрительное гудение. Все ожидали, что будет делать парень. Единственные, кого не сломали пока что их кнуты и издёвки. Непокорный. Но сломать можно всех. Без исключений. Это проверенная методика. Чонгук перевел взгляд на измученного, тяжело дышащего Чимина, которому не помешало бы хоть немного поесть, в понимании, что ему сейчас нужна буквально любая еда. Отчаяние. Да, это место даёт отчаяние вполне. Их сюда отправили, чтобы сломить. Всех и каждого. Их тёрки с этой свиньей на кресле начались с первого дня, как они с Чимином сюда попали. Они были люди вольные, знающие цену свободы. Ну, по крайней мере, так они думали. Засовывая свою гордость куда подальше в задницу, Чонгук медленно встает на колени и начинает ползти в сторону надзирателя вызывая у того улыбку экстаза на жирном, морщинистом лице. Да сломать можно определенно всех. Как и купить. Нужно лишь понять цену. Видя эту картину, Чимин закрывает рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Из глаз текут горячие слезы, размазывая грязь, сильно при этом жгут трещины на губах. Из-за него. Из-за его слабости Чонгуку приходиться так унижаться. Потому что его тело отказывается нормально функционировать. Твердая поверхность нещадно трёт колени, на которых точно останутся следы, но Гук даже и не думает останавливаться. Уже у ног самого надзирателя замирает, смотря на измазанные чем-то непонятным, темным и вязким, ботинки своего палача. Дал бы бог, что бы в лучшем случае это была грязь. А тот с огромным удовольствием выставляет ногу вперёд. — Кто бы мог подумать, — отвратительный взгляд проходиться по всему Чонгуку, пытаясь уловить каждую, даже малейшую его эмоцию. — а взгляд был таким гордым по началу. Эта мразь перевела взгляд на Чимина, а затем растянула губы в отвратном оскале. О да. Слабость. Она есть у всех и определённо ведёт к смерти К черту гордость. Гук медленно наклоняется к выставленной ноге и губами прикасается к ботинку. И в этот же момент ощущает разрывающую боль в лице. Надзиратель со всей дури пнул его по челюсти, а затем разразился смехом, под взгляды всех остальных пленников. Парень полетел назад и сильно ударился головой о пол. — Ну что, теперь ты не такой бойкий да, бунтарь ? Хочешь ещё разок поцеловать? — расхохотался. Чонгук медленно поднялся на ноги, с дрожащими руками и ногами. По лицу стекала кровь, удар был настолько сильный, что разорвал губу и кожу ниже ее. Хорошо хоть зубы целы. Вроде бы. Он поднял выжидающий взгляд на Ёноха - надзирателя. Веселость того, как рукой сняло, а взгляд начал темнеть. — Вы, жалкие отбросы. Ты думаешь, ты заслужил это? — Помахал мясом перед глазами. — Ты заслужил только, что бы тебя избивали каждый день, отродье, и... —Я исполнил свою часть. — Перебивая проговорил парень, вытирая рукавом кровь с лица, под напуганные взгляды остальных. Он понимает их страх. Если разозлить палача, то трупов не миновать. — Ты думаешь, я дам его тебе? — оскалился Ёнох. — Тогда ты ещё тупее, чем я думал, свинья... Но Чонгук не сдвинулся с места ни на миллиметр, продолжая выжигающе смотреть. Тупая боль во всем теле давала о себе знать, а время, которое он должен потратить на отдых, он тратит на это дерьмо. Как глупо. Этого следовало ожидать. А затем в глазах напротив мелькает недобрый огонь. Это очень сильно насторожило Чонгука. Всё-таки, он тут не первый день. Ёнох что-то задумал. — Если так сильно хочешь, то лови... А затем еда, ради которой он пошел на это, полетела прямо в ту сторону, о которой он даже думать боялся. Ущелье. Эта сволочь запустила его в направлении бездонного ущелья по другую сторону от стены где они работают. В ущелье, куда сбрасывали гниющие трупы. Но игра стоит свеч, и его былые рефлексы сработали на ура, хотя он думал, что уже полностью превратился в камень, который долбил киркой уже как пол года. В два больших прыжка, он успел грязной рукой схватить мясо прямо надо обрывом. Несколько камней прямо из под его ноги обвалились вниз, а сердце забилось в рваном ритме. Медленно, под недовольный, разозленный взгляд Ёноха он направился к Чимину. Да, Чонгук определенно потом поплатится за то, что не упал в тот обрыв и не умер. — Мог бы упасть ради приличия, а то никакого веселья... — сказал один из надзирателей, что стояли поблизости. Веселье закончилось и больше этим крысам не на что было смотреть. Они начали тихо разбредаться в разные стороны. Приблизившись к рыдающему Чимину, Гук сел около него, протягивая ему драгоценную еду. А тот с ужасом наблюдал, как с разорванной губы стекает по подбородку кровь. ~ Зачем ты так, Чонгук~а, а если бы ты упал ... — всхлипывая проговорил тот. — Ну, не упал же, — пытаясь улыбнуться проговорил тот, легонько поглаживая его по волосам,— ешь быстрее, пока есть ещё время. Сглатывая горькие слезы, он посмотрел на мясо. Как может жизнь так круто делать повороты? Она не то, что на 180° повернула. Она повернулась так трижды. Картины прошлой жизни тут же всплыли перед глазами. Свежие ароматные яблоки отдающие красным отливом и сладостью, тёрпкий привкус их на языке. Нежнейший хлеб с корочкой, свежие сочные овощи, дикие ароматы трав... И свобода. Какая бы она не была, он они хотя бы дышать могли. Ощущать лучи солнца на коже. И ветер, его мягкие волны, что растрепали волосы, развеяли листья в саду, сорвали чистое постиранное белье. ... но это все в прошлом. Пора возвращаться, приземляться в реальность. Чимин начал медленно отрывать кусочки мяса, которого было не очень много и запихивать в рот, но непривычное к такой еде горло сильно першило и не давало без боли проглатывать, из-за чего он давился и кашлял. Съев половину, другую он протянул Гу. Но тот отодвинул еду рукой, хотя есть хотелось до боли в желудке. Альтруизм, вообще не в человеческой природе, но и жизнь их сейчас не похожа на жизнь человека. - Нет, оставь себе на потом, у меня ещё есть силы, а ты совсем уставший. — хотел было улыбнуться он, но вот только разорванная губа, а что ещё страшнее разорванная в клочья душа не дали этому случится, и в место улыбки получился болезненный оскал. Спорить с Гуком не было смысла, если он решил что-то, то так тому и быть, поэтому Чимин запрятал еду в грязный карман и уселся, легонько прижимаясь к парню в попытке согреться, уловить хоть немного тепла для себя и дать его немного другому. Пока ты работаешь, то не замечаешь лютого холода, который идёт от земли, а может и не от земли, а из недр измечнных душ, обречённых гнить тут. Но когда ты сидишь или спишь, то промерзаешь настолько, что кости ломит и трясет. Есть дают лишь раз в день, а пить дважды. В таких условиях выжить сроки на которые сюда засылают - нереально. Люди тут живут восемь-девять месяцев не больше. Некоторые не доживают и до месяца. Поэтому ссылка сюда равно смертной казни, только в разы жестче. Но поток узников всегда обновляется. Каждые пару недель привозят новых. Как только трупов становиться слишком много, а рабочих слишком мало. Если бы Гу спросили, как выглядит ад, то он бы без сомнений указал на эти копья. И сбежать отсюда невозможно. Нет даже малейшего шанса. Система охраны учла наличие тут пленных умеющих драться и даже убивать. Чон бы к примеру с огромным удовольствием скрутил шею этому главному. Но так проблему не решить. Отчаяние. Вот так оно пахнет, такое оно на вкус и ощущение. Людей сюда прислали не сроки отмотать, а дыхание свое прервать. Отсюда ещё никто живым не выбрался. И выпустили. Живым тут не место, они тут все уже трупы, просто некоторые ещё дышат. Но одного взгляда на Чимина достаточно, чтобы понять, что он не выдержит тут больше и недели. Нужно что-то предпринять. Но одна мысль о попытке побега заставляет кровь в жилах застыть. Он помнит. Отлично помнит, как его друг уже пытался сбежать. У него был план и даже оружие. Он был физически силён. Но попытка закончилась кусками его плоти, которые содрали хлыстами с костей. Били до тех пор, пока он задыхаясь от крика и крови не умер. А труп оставили гнить прямо там, на глазах у всех, напоминая, чем закончатся попытки сбежать. Отчаяние. На вкус горько-солёное, пропитанное кровью и слезами, холодное и болезненное. Да, каждый ощутил его тут. - Все, наволочь перерыв окончен, за работу! ~ ~ ~