Блеск клыков в полумраке

With the demons in your head

You can't see straight

But give me a chance to be the light

To guide you through and be your eyes

The darkness in your soul

Always a part of you

I'll be by your side

Just follow me,

Follow me...

      Сбавив скорость и переключив передачу, Алекси плавно повернул руль вправо. Сопровождаемая приятным стуком поворотников, его «киа» ненадолго скрылась в густой тени деревьев, где еще стоял запах сырой коры. Под колесами едва слышно брызгались лужицы, и этот звук мягко ложился в ритм игравшего в салоне трека. За машинами тянулись блеклые рисунки намокших шин, переплетаясь с похожими, уже почти высохшими следами.       Недавний дождь закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звонкую чистоту воздуха. Набежавшие тучи постепенно теряли плотность, их края мягко светились из-за скрытого за ними солнца. Оно все чаще выглядывало наружу, заставляя водителей хмуриться и опускать козырьки, а редкие капли на стеклах, отражавшие в себе город, сверкали под прямыми лучами, словно фианиты.

Follow me

Don't be afraid

I will lead you to a better place

Free from the sorrows,

Away from the let downs

You will find a home

      Впереди показались панельки и пустующая детская площадка. Алекси коротким касанием прибавил громкость через сенсорный экран магнитолы, чувствуя, как вибрация басов передается через кончики пальцев. Он знал, что выбранная группа точно понравится его пассажиру, который уже дожидался на тротуаре.       Асфальт на стоянке подсыхал пятнами, сливаясь с участками, что были скрыты под недавно уехавшими автомобилями. Из усыпанной каплями травы, почувствовав тепло, начали выползать улитки, неторопливо тянущие за собой тяжелые домики. За одной из них Йоэль и наблюдал, коротая время. Услышав тихое трение шин об асфальт, он неловко поднял взгляд, будто не заприметил машину еще издалека, и, стоило той остановится у бордюра, шагнул навстречу.       — Привет. In Flames? — услышал заветное Алекси, едва дверца захлопнулась, запустив в салон освежающий аромат озона.       Устроившись на переднем сиденье, Йоэль с улыбкой глянул на друга, но тут же отвел смущенный взгляд на экран со знакомой обложкой, мысленно отмечая, что и песню определил правильно. «Киа» плавно тронулась с места, направляясь к выезду со двора.       — Они самые. Куда сегодня заедем, прежде чем застрять в студии допоздна?       Вокалист жил дальше всех от их рабочего гнезда, и Алекси приходилось делать приличный крюк, чтобы подобрать Хокка, а затем вновь проезжать мимо собственного дома. Его это ничуть не смущало – еще и заехать за едой по пути предложит.       — Что-нибудь на твой выбор?.. — неуверенно прозвучало справа.       Это было совсем не похоже на Йоэля, всегда заранее знавшего место, которое стоит предложить. Но в последние несколько дней только такой ответ от него и можно было услышать. Со стороны могло показаться, что ему просто наскучило одно и то же, однако причина крылась в ином. Йоэль стал непривычно молчаливым: он почти не смотрел в глаза и виновато улыбался всякий раз, когда их взгляды случайно пересекались.       Причиной этих перемен стала одна-единственная ночь. Освещенная влекущим лунным светом, она столкнула задержавшегося в студии перкуссиониста с тем, кого он, как выяснилось, знал совсем не так хорошо, как ему казалось. Йоэль, пугающе загадочный и притягательный, позволил узнать себя ближе. Настолько, что теперь было не ясно, что именно вызывало большую неловкость: осознание его истинного происхождения или воспоминание о десятке меток на коже и пережитом удовольствии.       Каунисвеси отчетливо помнит жжение на левом бедре, светящиеся в полумраке студии глаза и шепот, уверявший, что после случившегося он обязательно возненавидит того, кому доверился.       Однако Алекси вовсе не злился на Йоэля.       В первые после полнолуния дни они разговаривали гораздо меньше обычного. Времени наедине почти не оставалось: группа, несмотря на договоренность отдохнуть после успешного участия в конкурсе, то и дело собиралась в студии. Там царила рабочая атмосфера: все начиналось с правок в текстах, хравнившихся в заметках телефона Нико, и их напевов под задумчивое перебирание струн. Затем работа над новым материалом перерастала в изменения уже существующих сэмплов и создание новых риффов, постепенно подгоняемых под слова. Было решено, какие треки заслуживают экранизации в виде клипа, а для каких можно пригласить знакомых им музыкантов. Воодушевление после финала затмевало накопившуюся за последние месяцы усталость, и никто не хотел упускать это чувство.       Вне студии Йоэль и Алекси все же перебрасывались парой повседневных фраз. Они звучали неловко – так могли бы общаться студенты с разных курсов, которым довелось пересечься лишь мельком. В этих диалогах сквозил очевидный интерес и волнующее предвкушение перед каждой встречей, как это бывает у малознакомых людей, хотя таковыми они уже давно не являлись.       Остальные едва ли заметили изменения. Да и для них самих – после стольких часов, проведенных плечом к плечу, – эта неловкость не означала прекращение совместных поездок. Алекси привычно предлагал подвезти, а Йоэль все так же соглашался. Зачастую в машине царило молчание, но атмосфера, разбавленная любимой музыкой, сохраняла прежнее тепло. Плейлист составлял Каунисвеси, до этого всегда доверявший это дело вокалисту. Йоэль же теперь будто шелохнуться лишний раз боялся – не говоря уже о том, чтобы коснуться сенсорной панели, – словно за это его могли вышвырнуть из салона прямо на ходу. Но, несмотря на затишье в пути, за пределами машины они все так же не отходили друг от друга и глупо улыбались, стоило их взглядам пересечься.       О происхождении Хокка, которое все еще вводило в ступор, никто заговорить не решался. Сам Йоэль пока не был уверен ни в самом себе, – ведь объясниться в первую очередь должен был именно он, – ни тем более в Каунисвеси, которому требовалось время, чтобы побыть одному и все осознать. Алекси и вправду проводил в собственных мыслях слишком много времени, иногда заметно отдаляясь от работы или начатого разговора. Из-за этой внезапной отстраненности его даже начали сравнивать с любящим уставиться в стену Йоэлем, не догадываясь, что причиной глубокой задумчивости перкуссиониста и был он, а не работа над первым совместным альбомом.       Почему Алекси раньше не замечал ничего необычного?       Знает ли кто-нибудь еще?       Много ли вампиров живет в Финляндии?       А сколько их во всем мире?       Однако самый первый его вопрос звучал иначе: почему Йоэль позволил узнать о своем происхождении?       Только на него изначально Алекси и искал ответ, пока вспоминал все в мельчайших деталях, чуть было не потерявшихся в закромах сознания, стоило открыть глаза и увидеть ничем не напоминающую о ночи студию.       Наконец вернувшись в тот день домой, он первым делом принял ванну, едва не уснув прямо в воде, потому что чувствовал себя невыспавшимся и уже тогда был полностью погружен в мысли. И этим Каунисвеси напомнил себе того же самого Хокка, что любил лежать в ванне среди пены часами, пока остальные опасались, как бы он не уснул и не утонул. К счастью, не во всех отелях были ванны, а если и были, то не настолько вместительные.       Выйдя из душа, Алекси, стесняясь самого себя, ненадолго замер перед зеркалом. Еще никогда его кожа не была усыпана кровоподтеками, да еще и в таком количестве. Проведя кончиками пальцев по шее, он рассмотрел ранки от клыков, что скрыты за гематомами: они были аккуратными и не отзывались болью, уже начав затягиваться. Далее лепестки разных оттенков бордового и фиолетового украшали плечи, ключицы и совсем немного грудь. Еще не успев одеться, Алекси взглянул на бедра, которым Йоэль явно уделил особое внимание. Если на одном из них был лишь укус, то другому же досталось больше: из-под белья вели три красные царапины, слегка шероховатые под подушечками пальцев, рядом расположились сразу два разных по силе укуса, а единственным, что отзывалось болью, были вмятины от ногтей – ярко-красные лунки, обрамленные небольшими синяками. Поскольку последние будут заживать заметно дольше, Каунисвеси их обработал, заклеив пластырями. Но все равно не злился на Хокка.       Он пытался не думать о той властной ладони, что сжала его сквозь ткань, но мысли все равно продолжали приводить к этому ощущению, заставляя щеки пылать. Пришлось несколько раз сполоснуть лицо ледяной водой и постоять у окна, вдыхая свежесть ночного воздуха и пытаясь унять дрожь.       Как бы Алекси ни пытался, уснуть не получалось: режим был окончательно сбит, а размышления не отпускали ни на секунду. Очередная схожесть с Йоэлем.       Он лежал с закрытыми глазами в полной тишине, тщетно стараясь ни о чем не думать. Вскоре тишина сменилась музыкой в наушниках – она смогла ненадолго отвлечь, в темноте глаз являя пестрящий огнями стробоскопов и содрогающийся от музыки концертный зал.       Пролежав так часа три и скомкав все постельное белье в попытках найти более удобное положение, Каунисвеси сел, прислонившись к спинке дивана. Он ожидаемо проиграл в этой схватке с полчищем нестихающих мыслей.       В ту ночь Алекси с первых же минут заметил некоторые странности в поведении Йоэля, а затем выяснилось, что тот и вовсе человеком не является. Однако Каунисвеси совершенно случайно узнал о прошедшем полнолунии, и этот факт будто бы многое разъяснил. Будучи вампиром, Хокка наверняка находился под особенным влиянием луны. О конкретных последствиях Алекси судить не брался, так как ничего не знал наверняка. Однако предположил, что вампирская сторона в это время преобладала над человеческой. Одним словом, Хокка стал решительнее, ведомый инстинктами, и мог совершить то, на что в обычные дни не хватало смелости.       Исходя из своих заключений, Алекси предположил, что, вернись в ту ночь кто-то другой – Йоэль бы скрылся. Он мог бы скрыться и от Алекси, однако...       «... я чувствовал твой страх еще за пределами здания... »       Значило ли это, что то его состояние только усугубило воздействие на вампирскую сторону? Каунисвеси отчетливо помнил тот голодный взгляд. Было несложно догадаться, что его собственный иррациональный страх, вызванный панической атакой на фоне недосыпа и чертового энергетика, привлек Хокка. И все же в тот момент он оставался похожим на привычного себя: печаль в его глазах и страх перед будущим были присущи именно человеческой стороне, с которой Каунисвеси уже был отлично знаком.       Задумываясь о последней, Алекси заново переживал все те моменты, когда даже при молчании вокруг него и Йоэля создавалась особая атмосфера – некий защитный купол. Внутри него можно было ненадолго забыть обо всем и нежиться в излучаемом ими же тепле, что заметно подзаряжало как эмоционально, так и физически. Спокойный и хаотичный – они не были похожи, но дополняли друг друга, словно части одного сложного механизма.       Круговорот воспоминаний полностью захватил Алекси, будто на фотопленке прокручивая дорогие сердцу кадры. А общие любимые треки, будто специально выстроившиеся в очередь воспроизведения, лишь ярче окрашивали всплывающие в памяти моменты.       В самом начале, когда им все же удалось познакомиться после несостоявшегося сотрудничества группы с диджеем, Йоэль часто интересовался его мнением. Он искренне старался понять Алекси, даже если их взгляды не совпадали, и совсем не боялся показаться навязчивым. Хокка жадно впитывал отличающиеся оптимистичностью рассуждения, надеясь увидеть мир под другим углом, и сам охотно делился сокровенным, так удивительно просто доверившись располагающему к себе перкуссионисту.       Почти каждая их переписка затягивалась до рассвета, пополняясь музыкальными рекомендациями, дурацкими шутками и фотографиями. Для Йоэля эти ночные разговоры стали настоящим спасением: они помогали не сходить с ума от вечной бессонницы, отвлекая от вязких мыслей в тишине пустой комнаты. Алекси же, привыкший продюсировать по ночам, буквально питался энергией Хокка. Хаотичный драйв Йоэля просачивался сквозь экран смартфона и подстегивал лучше любых энергетиков, заставляя забыть об усталости. Позже, перечитывая эти сообщения, они оба ловили себя на глупой, до боли в скулах, улыбке, чувствуя, как внутри разливается тепло, способное согреть даже в самый пасмурный день.       Казалось, Йоэль первым почувствовал, что отныне в группе будет шесть участников. Алекси нашел подход к каждому, сработавшись и сдружившись при записи Timebomb так, будто тоже знал всех с колледжа и присутствовал при создании отличающего группу жанра. И все же радости вокалиста не было предела, когда Алекси принял предложение и официально примкнул к «стае» на следующий же день после маленького «судного дня», коим был день рождения того же Йоэля и Йоонаса.       Пусть и не сразу, но диджей оставил сольную карьеру, которую так смело начал будучи шестнадцатилетним мальчишкой в чужой стране. Уже в тот момент он с головой окунулся в дальнейшие планы группы и таинственный омут глаз Йоэля.       Опустошение и разочарование, принесенные карантином, лишь укрепили желание заявить о себе и своих эмоциях всему миру. Сплоченность группы, свежий взгляд Алекси и идея Йоонаса подать заявку на отбор для крупнейшего музыкального конкурса обернулись не только миллионами прослушиваний со всего мира и статусом неких национальных героев. Ценой успеха стали натянутые до предела, словно струны, нервы и настолько плотный график репетиций и интервью, что на еду порой не оставалось времени.       Больше всего успех группы отразился на Хокка. Время его сна сокращалось с каждой неделей; во всепоглощающей суматохе еда потеряла вкус, а руки ослабли и тряслись так, что постоянно находившийся в них телефон в любой момент мог выпасть и разбиться. От расспросов о самочувствии Йоэль предпочитал отмахиваться, переживая те же эмоции, что и вся группа, но по-своему – а значит, в одиночку. Солнцезащитные очки стали его частым атрибутом, скрывая лопнувшие капилляры, которые, в отличие от синяков под глазами, невозможно перекрыть консиллером.       Настроение менялось с огромной скоростью. Вся его эмоциональная гамма теперь напоминала коробку карандашей, в которой осталось лишь три цвета, не способных к плавным переходам из-за отсутствия остального, сточенного набора: желтый, красный и черный. Йоэль бывал чрезмерно счастливым и подвижным – он едва успевал переваривать свои мысли и одинаково забывал слова на финском и английском. Мог внезапно вспыхнуть крупным пожаром из-за любой мелочи, рискуя подпалить своей импульсивностью и без того измотанных парней. Но хуже всего был «черный». Когда он перекрывал остальные цвета, Йоэль замолкал и избегал любой компании, и тогда никто не знал, что происходит у него в голове. Это было страшнее «желтого» с вечно ломающимся грифелем и «красного», что всегда слишком остро заточен. «Черный» оставлял его наедине с пугающей апатией.       Алекси был всерьез напуган его состоянием, которое разительно отличалось от того, что испытывали остальные. Он знал о расстройстве, и все же не мог подавить нарастающую панику, глядя на гораздо более встревоженного вокалиста, постоянно наворачивающего круги по всем помещениям, словно чертова заводная игрушка. Спустя время Алекси нашел способ подобраться к нему: он не пытался поймать Йоэля посреди комнаты или насильно усадить в кресло, а, напротив – начинал ходить вместе с ним. Глубоко погруженный в свои мысли, Хокка не сразу замечал компанию перкуссиониста, но к его резким оттенкам тут же добавлялись более мягкие тона. Так Алекси смягчал чужую тревогу, разговаривая со взбодрившимся Йоэлем в комфортной для того обстановке, едва поспевая за его широким шагом.       Что же делать с бессонницей, мучительно выжимавшей энергию из гиперактивного вокалиста, Каунисвеси не знал. В Роттердаме у них были разные номера, что лишало их возможности лишний раз пересечься. Приходилось подавлять иррациональное желание выкрасть Йоэля среди ночи из соседней комнаты, чтобы увести его на улицу, устроиться прямо на ступенях отеля и наконец выслушать все, что тот прятал внутри себя. Алекси часто проверял мессенджеры, но ни в одном из них вокалист не светился в сети. Оставалось лишь надеяться, что тот смог уснуть хотя бы дольше, чем на привычные полтора часа.       Каждое утро надежды Алекси рушились. Йоэль не только оставался чрезмерно тревожным и невнимательным, но и начал страдать от головокружений. Он постоянно жаловался на холод и слабость, в любой момент рискуя свалиться в обморок прямо во время репетиции.       И именно взгляд Алекси – а уж потом и Тайи Холм, – напоминающий грозовую тучу, что вот-вот разразится громом и молниями, заставлял Йоэля наконец взять перерыв, чтобы не загреметь в больничную палату. Стоило Хокка сдаться, как Алекси вновь «расцветал», сменяя убийственный взгляд на теплую улыбку и присоединяясь к передышке, чтобы привычно размять чужие напряженные плечи. А если голова у вокалиста кружилась совсем уж опасно, Алекси бесцеремонно утаскивал его прямо на пол одного из ближайших залов для прессы и делегаций, заваленного подушками и креслами-мешками для комфортного просмотра трансляций. Стандартная гримерка страны-участницы была слишком мала для их группы.       В моменты панических атак, когда до репетиционных или телевизионных выступлений оставались считанные представители стран, только у Алекси получалось унять крупную дрожь во всем теле вокалиста, встревоженный взгляд которого отражал внутренние страхи в виде неподключенных ушных мониторов или переставшего работать посреди трансляции микрофона. На этом ничем не подкрепленные опасения не заканчивались.       «А если я не смогу сдвинуться с места, а мой голос пропадет?»       «Вдруг на нас обвалится потолок, увешанный тяжеленными конструкциями?»       «Может же быть такое, что система не выдержит нагрузки, и во всей арене потухнет свет, когда на каждом экране будет мое лицо крупным планом?»       Какие только варианты развития событий ни предлагал когда-то травмированный издевательствами разум, снабжая кошмарами в редкие часы сна и паранойей – при пробуждении.       Уведя Йоэля в сторону, Алекси притягивал его к себе, позволяя устало рухнуть на свое плечо и перенести весь вес, безвольно замерев в объятиях.       — Разве стоит беспокоиться о том, чего не случилось? — мягко, почти шепотом начинал Алекси, оглаживая ладонями его напряженную спину. — Все полностью под контролем организаторов, мы сами это видели по номерам других стран. А песня и каждое наше движение после всех репетиций заучены так, что мы исполним их даже под дулом пистолета. Только представь Йоонаса, прокручивающего свою гитару, что отражает все летящие в нас пули, или Нико, тычащего расписанной ладонью прямо в лица хейтерам, которые признают поражение и переходят на нашу сторону.       Йоэль не мог сдержать измученной улыбки; тепло чужого тела впитывалось в грудную клетку, выжигая все сомнения. Алекси продолжал:       — Когда почувствуешь, что становится страшно, вспомни: ты на сцене не один. Живи этим знаменательным моментом с нами, когда огромный зал вторит каждому слову, а с интересом обращенные к экранам миллионы глаз запоминают наш успех, в который не верили все обижавшие тебя подонки и в котором иногда сомневаешься ты сам. Будь громче сидящего на твоем плече ублюдка с рожками, даже когда твоя татуированная стрела не поднята с микрофоном.       Алекси не произносил никаких заклинаний, что по щелчку пальцев превратят все тревоги и страхи в конфетти и блестки, осыпав вокалиста с головы до ног, будто над ним взорвалась пиньята в виде единорога.       Но Алекси замедлял его, словно переключая передачу, как у своей «киа», и возвращал в реальность, переписывая концовку его персонального фильма ужасов на счастливую.       Йоэль и сам прекрасно все знал: и для чего они здесь, и что все отточено до совершенства, и что им уже повезло гораздо больше не добравшихся до конкурса исполнителей. А поддержка чувствуется даже от тех стран, которые не могут участвовать, что уж говорить о европейцах, ожидающих возможности оказаться на концерте группы, чтобы показать средний палец и «join» на ладони уже не в экран телевизора.       Но ему было жизненно важно услышать напоминание о том, что все в порядке, от другого человека, а не в собственных мыслях, где велик шанс обратить внимание исключительно на негатив. Было важно притормозить и перевести дух, прочувствовав атмосферу вокруг, чтобы вспоминать эти дни не как один сплошной и полный стресса, а как очередное доказательство того, что он заслуживает исполнения своих желаний.       И, действительно, он не позволит какому-то рогатому мудиле на плече переорать его.       Ни один из кошмаров Хокка так и не воплотился наяву. И он, как и после победы на UMK, после результатов финала первым делом бросился к Алекси, не только спасавшему его нервные клетки на протяжении этих изнурительных месяцев, но и что-то поменявшему в его восприятии мира и своего значения в нем.       Перкуссионист молчаливо обнимал Йоэля, пока никто не замечал, что и его душевное равновесие утратило привычную устойчивость. Он был рад за Хокка и группу, в которой ему так повезло оказаться и разделить весь спектр эмоций как в студии, так и на сцене. Ему понравилось, что они заняли именно шестое место, сойдясь на мнении, что каждому из них досталось первое. Нравилось совпадение, по воле которого он, начавший свою карьеру в Нидерландах, вновь оказался в этой стране, соединяя их – диджея и группы – раздельно начатые истории.       И все же Алекси с трудом сдерживал рвущиеся наружу чувства, что тайно испытывал к вокалисту. В группе все привыкли к его открытости: Каунисвеси был на редкость тактильным, и его привычка обнимать Йоэля казалась всем естественной частью их дружбы. Для Алекси эти прикосновения были единственным легальным способом быть рядом, не нарушая границ, которые Йоэль установил для себя.       Для Хокка стрела Купидона была не романтическим символом, а настоящим снарядом, который бьет на поражение, оставляя после себя лишь рваные раны и выжженную пустоту. Алекси прекрасно это понимал. Он знал: стоит ему заговорить о чувствах, и Йоэль увидит в нем не друга, а очередного лучника, прицелившегося прямо в его истерзанное сердце.       Алекси прятал свою любовь за маской привычной тактильности, превращая каждый жест в акт поддержки, а не признание. Каждое касание было его способом любить, не используя слов, которые могли бы напугать Йоэля или вызвать у него подозрение. Это была его тихая хитрость: дарить нежность под видом простого дружеского участия, чтобы Хокка не чувствовал угрозы и не ждал подвоха.              Каунисвеси скрывал свои истинные мотивы, зная, что так будет лучше для них обоих. Он довольствовался крохами этой близости, скрывая за теплой улыбкой океан невысказанной любви и надеясь, что его собственная «стрела» никогда не причинит Йоэлю боли.       Но Хокка чувствовал ее с того самого момента, как она была выпущена, не позволив ей ударить в сердце. Он бережно поймал ее и хранил все это время, не решаясь ни сломать, ни вернуть владельцу. Признать чувства Алекси означало бы раскрыть свой собственный секрет – тайну куда более страшную, чем все, что скрывал перкуссионист. Поэтому Йоэль тоже молчал. Он продолжал довольствоваться тем малым, что у них было, принимая тактильность Алекси как высшее благо и отвечая на нее той же осторожной нежностью.       Хокка всегда знал, к кому обратиться, если настроение совсем не подходило ни для работы, ни для шумных компаний, а в одиночестве его начинали заживо сжирать собственные мысли. Будто бы специально для таких случаев у Алекси была большая коллекция пластинок, которые они слушали в уютной обстановке. Квартира Каунисвеси с оборудованной студией была украшена сверкающими гирляндами, а расположиться можно было прямо на пушистом ковре. Хокка часто находил что-то особенное среди, казалось бы, не интересующих его жанров – такие песни обязательно оказывались в его плейлисте и обладали особой атмосферой, напоминая о юноше.       Сам по себе Алекси был для Йоэля воплощением уюта. Он тянул к себе, словно мощный магнит. Этот человечек всегда светился ярче солнца, перед его улыбкой было не устоять даже при самом ужасном расположении духа, а объятия и характерная только для Алекси привычка касаться плеча Йоэля подбородком неизменно вызывали чувство комфорта и умиротворения.       Но не всегда Алекси был таким милым и добрым. В самые неожиданные моменты он превращался в маленького бесенка, удивляя своей дерзостью, едкими комментариями, потемневшим взглядом и наглой усмешкой. И все сходило ему с рук – возможно, потому, что роль главной «занозы в заднице» в группе была уже прочно занята другим участником.       Йоэль – человек, раздражавший всех тотальным беспорядком во всем, от собственных мыслей до очередного номера в отеле, самый импульсивный и чаще остальных посылающий все к черту, – каждый раз испытывал целую палитру эмоций, стоило ему нарваться на «темную сторону» перкуссиониста. И среди этих чувств не было ни капли негатива. Поначалу это было замешательство, перерастающее в неловкость: Хокка не так-то просто смутить, но Алекси это удавалось, вызывая к себе неподдельный интерес. Такая разносторонность поражала. Никто не видел ту глупую, совершенно влюбленную улыбку, которую Йоэль не мог скрыть, оставаясь наедине со своими мыслями – в кои-то веки не пессимистичными, но и чуждыми ему. Сердце уже давно сделало первый шаг, пока разум продолжал возводить одну стену за другой.       Алекси же на импульсивность вокалиста реагировал забавно: морщил нос, едва начинал раздражаться, недовольно скрещивал руки на груди, а если Йоэль нес совсем уж безрассудную чушь – закатывал глаза и красноречиво цокал. Каунисвеси был единственным в группе, кто не умел повышать голос при их редких ссорах, и даже вспыльчивость Хокка не могла вывести его из себя. Он всегда оставался молчалив, пока другие еще какое-то время сетовали на поведение Йоэля, обязательно хлопнувшего дверью. И лишь когда все успокаивались, писал короткое и спокойное: «Как ты?».       В то время как остальные пытались дозвониться или записывали ироничные голосовые, предлагая вернуться, Алекси действовал иначе. Он знал: Йоэлю нужно немного больше времени, чтобы прийти в себя. А Йоэль знал, кто может помочь ему разобраться в собственных мыслях и не потерять группу, что, конечно, было очень маловероятно, но в одиночестве даже малейшая мрачная мысль имеет свойство перерастать в самую настоящую фобию. Именно поэтому в большинстве случаев Алекси приходило ответное сообщение, но на телефон, чтобы не появляться в сети мессенджера.       Понимая, что дальше работа не пойдет, парни расходились по другим делам. Каунисвеси же ехал искать задницу импульсивного Хокка по указанным координатам, что тот ему отправил. И обязательно находил – в довольно странных, но несомненно живописных местах, в которые тот как-то умудрялся забредать, хотя в Финляндии это не то чтобы сложно.       Алекси молча садился рядом, где бы они ни находились – на берегу одного из тысяч озер, в небольшом поле, среди скал или в чаще заповедника. Йоэль никогда не начинал говорить сразу, позволяя понять, почему он здесь находится. И Каунисвеси действительно забывал, что приехал не просто так. Мысли растворялись в шуме мелких волн, тревога терялась в высокой траве, напряжение будто уносил с собой ветер, а открывающийся вид на природу и прыгающая с ветки на ветку пушистая белочка заметно расслабляли после работы за экраном.       Чувствуя, что тот проникся атмосферой, Хокка начинал с неловких извинений – все-таки, день прошел насмарку. Алекси лишь мягко улыбался в ответ: он здесь для поддержки, а не сожалений вокалиста, и готов выслушать. Понимая это, Йоэль наконец решался объясниться. Он неуверенно перечислял причины своего гнева, постепенно снова распаляясь, но теперь злясь исключительно на самого себя. То активно жестикулируя и ругаясь так, как Алекси еще ни от кого не слышал, то резко замолкая, устало рухнув лицом в ладони – Хокка отчаянно не справлялся с хаосом внутри.       Выслушав, Каунисвеси аккуратно подбирал вопросы, ответив на которые Хокка смог бы разобраться в том шторме из навязчивых мыслей, что, казалось, никогда не покидали его разум. Сперва Йоэль мог путаться в собственных словах, разочарованно вздыхая, но среди густого тумана обязательно показывался огонек – Алекси, словно маяк, помогал преодолеть мощные волны, что накрывали с головой и тянули ко дну.       Хокка успокаивался и тихо рассуждал о том, как ему стоило поступить, чтобы опять не быть надоедливым идиотом. И едва вокалист решал полностью изменить свое поведение и со следующего дня начать молча отсиживаться в углу студии, Алекси тут же разворачивал его к себе, мягко сжимая предплечья. Он не думал, что Йоэлю стоит глобально меняться – в конце концов, именно такой Йоэль и положил начало группе с десятками тысяч фанатов и миллионами прослушиваний, осуществив не только свою мечту. Именно такой – нетерпеливый, излишне задумчивый, резкий в высказываниях и ранимый в душе, со своими многочисленными страхами и нескончаемыми идеями, – Йоэль нужен их группе, каким бы невыносимым ни был временами. Алекси считал, что Йоэль просто должен перестать видеть себя исключительно в роли злодея и не сбегать при первой же возможности. Парни обязательно выслушают и поймут, ведь они уже давно приняли его таким, какой он есть. Небольшие разногласия – обычное дело в командной работе, и их сплоченность и любовь к общему делу не позволят разрушить то, что они строили годами.       Хокка каждый раз пребывал в недоумении, молча глядя на Алекси, который хотел бы научиться читать мысли, чтобы знать, что происходит в эти долгие минуты в чужой голове, полной непроглядного мрака. Йоэль задумчиво хмурил брови, не совсем понимая, как этот человечек мог оставаться таким добрым, каждый раз находясь черт знает где и выслушивая его. Не совсем понимал, как не разнести всю студию, когда вновь будет психовать. Не совсем понимал, что чувствует к Алекси в этот момент, но понимал, что предыдущая тема лично его уже не интересует. По крайней мере, сейчас, пока рядом сидит его личное Солнце, каждый раз возвращающее ему краски жизни после долгих мгновений во тьме.       Даже Алекси порой раздражал Йоэля своим вечным спокойствием и невозмутимостью. Но в то же время Йоэль чувствовал легкую зависть, ведь именно этих качеств ему катастрофически не доставало. Он не мог ужиться с собой и своими мыслями, но Алекси каждый раз расставлял все по полочкам, даже не имея понятия, что помогает не человеку, нервная система которого в разы проще, и это поражало Йоэля.       После последнего их такого разговора Хокка перестал срываться. Пока перкуссионист, уютно устроившись в кресле, сидел за компьютером в полной тишине, прерываемой лишь отрезками частей трека, Йоэль оставался рядом. Сам он никогда не мог долгое время смотреть в экран ноутбука, даже если очень хотел сосредоточиться и сделать все в лучшем виде да поскорее. Ему требовалось постоянное движение: он пересаживался с кресла на пол и обратно, но этого почти сразу становилось мало. Тогда он начинал мерить комнату шагами, погружаясь в раздумья, и в его руках неизменно оказывался не ноутбук, а что-то первое попавшееся на глаза – так Йоэлю было проще думать.       Но теперь же он будто пытался перенять все умиротворение, что излучал человек перед ним, заполнивший все его мысли. Хокка больше не сбегал из студии, напрасно боясь задеть своим несдержанным тоном; он учился выражать идеи спокойнее, твердо запомнив совет: перестать видеть в себе только зло. Группа была поражена его внезапной безмятежностью, а сам вокалист лишь благодарно смотрел на Алекси – того, кто сумел раскрыть ему глаза на это простое, но спасительное решение.       И стоило Йоэлю вдруг услышать от обычно милого перкуссиониста что-то язвительное в свой адрес – особенно когда Алекси ловил на себе его долгий, сверлящий взгляд, сбивающий с работы, – глаза Хокка в ответ мгновенно темнели, а внутри просыпалось желание.       Он мог лишь съязвить в ответ, уверенный в том, что Алекси, будучи заметно ниже ростом, не рискнет швырнуть его через плечо, как проворачивал это с Йоонасом. Потому Йоэлю доставались только тычки в ребра или щекотка, в то время как Алекси снова оставался безнаказанным.       Йоэль тщательно скрывал свое желание, сам точно не зная, чего желает. Скрывал его, чтобы не лишиться Солнца в своей жизни, что могло вдруг обжечь вампира лучами, а потом вновь ярко улыбнуться и продолжить освещать все вокруг. Скрывал, чтобы не испортить их особенные отношения и не разочаровать Солнце. Скрывал, чтобы эти теплые моменты вспоминать не с горечью, а с трепетом.       Одними из таких моментов были минуты, когда Алекси подвозил его на машине, обязательно предлагая заехать за чем-нибудь вкусненьким. Как и при прослушивании пластинок, весь мир за лобовым стеклом для Йоэля будто переставал существовать, тело наконец полностью расслаблялось, а в голове было приятно пусто и никакая тревожная мысль не могла его побеспокоить. Рядом с Алекси можно было не только согреться от вампирской прохлады, но и заново стать ментально здоровым человеком, освободившись от оков бесконечных нервозности и паранойи, что под такой надежной защитой не могли до него добраться.       Во взгляде Йоэля всегда читались необычайные тепло и преданность. Алекси видел это и втайне надеялся, что когда-нибудь, когда Хокка будет готов, это перерастет в нечто большее. Именно поэтому, ощутив себя странно при первом же взгляде на Йоэля в ту ночь, а затем и познакомившись с его кровожадной натурой, Каунисвеси не оттолкнул его. Это был все тот же Йоэль, которому он доверял, с трепетом проводил время и изменил свою жизнь после этого знакомства настолько, что без этих изменений и, самое главное, без самого Йоэля мир вокруг просто потускнеет, погрузившись в полумрак. Алекси был настроен решительно, осознав свои чувства уже до той ночи, но и терпеливо ждал, когда Йоэль перестанет мысленно грызть себя, думая, что разрушил все их теплые моменты.       С каждым новым днем после их резкого затишья Каунисвеси все ярче показывал вампиру: между ними ничего не изменилось. Он стал больше разговаривать с ним, чаще и бережнее касаться. Теперь мысли Алекси были как и прежде чисты и спокойны, изредка возвращаясь к тайне происхождения Хокка – не с ужасом, а с тихим трепетом.       Первым делом он пробежался по списку отличий Йоэля от выдуманных людьми вампиров. Тот определенно точно отражался в зеркалах и отбрасывал тень, не пропадал с фотографий и не нуждался в приглашении, чтобы переступить порог. Он не вспыхивал под лучами солнца и даже не боялся чеснока или серебра.       У разных уголков планеты такие же разные представления касательно внешности вампиров, и Йоэль точно не похож на оживший труп, злого духа, темный сгусток энергии, недодемона или полуоборотня. Он был лишь едва заметно бледнее и чуть холоднее остальных, но в северных широтах это выглядело вполне естественно и не вызывало лишних вопросов. Клыки у Хокка идентичны человеческим, и Алекси сделал вывод, что они, как и ногти, удлиняются лишь в определенных ситуациях.       Вторым моментом, ввергшим Каунисвеси в ступор, было питание. Во всех источниках твердили: вампирам не нужна человеческая еда, а во многих уточнялось, что она им и вовсе противна. Однако Йоэль спокойно ел в присутствии людей – небольшими порциями – и никогда не пытался соврать, что «забыл пообедать», когда был один. К тому же Алекси нередко угощал его по пути в студию или обратно и собственными глазами видел, что Йоэль доволен вкусняшкой... Каунисвеси очень хотелось бы уточнить этот нюанс. Он искренне надеялся, что Хокка не окажется гениальным актером, на самом деле ненавидящим, например, пиво – представить такое было попросту невозможно.       О сверхспособностях Йоэля судить было трудно, но Алекси уже знал как минимум о том, что тот хорошо считывает чужие эмоции и даже может проникнуть в человеческое сознание. Каунисвеси вполне допускал, что Хокка физически сильнее и быстрее человека, но никак не мог вообразить, что тот способен превратиться в летучую мышь или летать.       Алекси каждый день украдкой поглядывал на Йоэля, делая пометки в воображаемом блокноте и размышляя насчет их жизни среди людей. Хокка, в силу своих способностей, не мог этого не заметить. На четвертый день после полнолуния он наконец перестал замыкаться в себе: специально поймал взгляд Алекси и удивленно усмехнулся, когда понял, что тот думает о животном, в которое Йоэль мог бы превращаться. Застанный врасплох, Каунисвеси тут же отвернулся, сделав окончательный вывод: менять облик вампиры не умеют. С этого момента он старался «думать тише».       Но случалось и наоборот.       В очередной рабочий день, когда в студии было решено сделать перерыв на обед и все задумались о доставке, у Алекси проснулось настроение сострить. Мысленно.       Вернувшийся после телефонного разговора Йоэль не сразу включился в процесс и дольше остальных раздумывал над заказом. Будто это совсем его не смущало, Каунисвеси вспомнил их ночь и не удержался от колкости. Глядя прямо на вокалиста с намеренно скучающим видом, он отчетливо сформировал в голове предположение: «Может, бедра нашего перкуссиониста?».       Хокка среагировал мгновенно. Он резко замер, уставившись на Алекси в немом изумлении, а когда тот как бы невзначай потянул края шорт выше, Йоэль против своей воли опустил взгляд на его открывшиеся ноги. Каунисвеси отчетливо увидел, как потяжелел этот взгляд, а зрачки расширились, почти полностью затопив радужду. Хокка тяжело сглотнул, и его пальцы судорожно впились в обивку.       Шалость удалась. Однако Йоэль быстро взял себя в руки. Он не растерялся и вслух предложил Алекси выбрать за него, сославшись на то, что никак не может определиться, а перкуссионист и так прекрасно знает все его предпочтения. Каунисвеси повезло, что это было правдой. Их маленькая игра закончилась ничьей и обменом коварными улыбками, которые никто из группы так и не заметил.       Весь следующий день, будто подхватив желание Алекси озорничать, Хокка незаметно подкрадывался к нему, заставляя вздрагивать. А затем, лениво облокотившись на спинку кресла Каунисвеси, принимался за тихую месть: незаметно для остальных водил холодными пальцами по коже его шеи, знакомо царапая отросшими ногтями. Алекси сидел весь в мурашках, невольно задерживая дыхание при каждом новом касании, но усердно делал вид, что кроме открытой на мониторе программы его ничего не интересует, и непринужденно поддерживал диалог с группой на повседневные темы. Только он видел отраженный в темном глянце экрана пристальный, затягивающий взгляд нечеловеческих глаз Хокка, направленный прямо на него.       Седьмой день в студии начался позже обычного, потому что Йоэль понадобился родителям, которые в итоге и подбросили его до нужного здания. Группа договорилась встретиться всей компанией у входа, чтобы немного подождать вокалиста. Алекси, хоть и видел семью Хокка раньше, заметно занервничал, услышав шум подъезжающего автомобиля.       Каунисвеси был почти уверен: воскрешение после неестественной смерти невозможно, а обращение, очевидно, не ограничивалось одним лишь укусом. Но рождались ли вампиры в парах, где один был человеком, или же оба родителя должны были принадлежать к иному виду?       В женщине действительно не было ничего подозрительного, а вот мужчина – однозначно был вампиром. Алекси понял это мгновенно, стоило их взглядам пересечься. Теперь ему казалось, что не заметить настолько живые глаза, будто проникающие в самую душу и вскрывающие все потайные шкафы со скелетами, было просто невозможно. Однако угрозы в этом взгляде не было. Напротив, на Каунисвеси будто бы смотрели с большим теплом, нежели на остальных, кто дожидался Йоэля.       Когда группа направилась внутрь, Алекси намеренно замедлил шаг, пропуская остальных вперед. Дождавшись Хокка в дверном проеме, перкуссионист преградил ему путь, убежденный, что в предстартовой студийной суете их отсутствие заметят не сразу.       — Они знают?       Алекси не нужно было уточнять, о ком именно идет речь. Ему пришлось заметно запрокинуть голову из-за разницы в росте, чтобы встретиться с Йоэлем взглядом, но собственная миниатюрность его сейчас заботила меньше всего – Каунисвеси решительно уперся рукой в косяк, не давая Хокка пройти.       Йоэль ответил не сразу. Он лишь приподнял бровь и с нарочитой неспешностью снял солнцезащитные очки, явно наслаждаясь тем, как Алекси буквально искрит от нетерпения. Хокка ничуть не смутила эта попытка его задержать – напротив, он лениво навис над перкуссионистом, сокращая дистанцию до предела. С такого расстояния Каунисвеси уловил его привычный запах: терпкий, чуть горьковатый аромат парфюма, который Йоэль носил годами. Теперь он отчетливо ощущал прохладу, исходящую от Хокка даже через одежду, и не мог вспомнить, чтобы обращал на это внимание до их роковой ночи.       Йоэль склонил голову вбок и деловито потянулся к рубашке Алекси, поправляя и без того ровный воротник. Перкуссионисту стоило огромных усилий не вздрогнуть, когда холодная кожа всего на мгновение коснулась его шеи. Местечко с уже зажившим укусом ответило легким покалыванием – кровь сама отозвалась на близость вампира, а следом Алекси, к своему стыду, почувствовал знакомый жар, разливающийся внизу живота. Йоэль мгновенно уловил эту перемену: взгляд его стал хитрее, а в глубине зрачков вспыхнул азартный огонек.       — Знают ли мои родители о том, что теперь тебе известно об этом мире чуточку больше? — наконец переспросил Хокка, не скрывая довольной ухмылки. — Знают. И для них такая новость равна знакомству с невестой сына... ну, в нашем случае, все-таки с женихом.       Каунисвеси застыл в изумлении, пытаясь сообразить, не ослышался ли он. В голове проносились десятки сценариев развития их отношений, но ни в одном из них не было такого громкого статуса. Алекси убедился, что Хокка не шутит, когда тот со всей серьезностью посмотрел ему в глаза. В этом взгляде еще можно было заметить тень тревоги, пока бледноватые губы Йоэля не растянулись в мягкой улыбке. Он наклонился к самому уху Алекси, обдав кожу прохладным дыханием:       — Ни один человек в моем окружении не знает того же, что известно тебе. Ты – единственный.       Этот вопрос был одним из первых, а теперь он закрыт навсегда. Алекси прекрасно осознавал, что подобной информацией ни в коем случае нельзя делиться вообще с кем-либо, совершенно точно не собираясь идти против правил. Он доверял Йоэлю, а Йоэль доверял ему.       — Я все понимаю, — наконец прошептал Каунисвеси, воодушевленный этим признанием. Он очень ждал продолжения их разговора и уточнения – в каких они теперь отношениях? Ведь сразу выходить замуж было бы как минимум странно. — Никто не услышит от меня о вашей тайне.              Не давая Хокка возможности еще как-нибудь его поддеть, Алекси решительно перехватил его холодную ладонь своей и потянул вокалиста внутрь здания. Каунисвеси шел впереди, скрывая пылающее лицо, и даже не догадывался, что Йоэль следует за ним с совершенно обезоруженным видом, не в силах отвести взгляда от их сцепленных рук.       Восьмой день было решено провести в студии Каунисвеси, поскольку из всей группы свободными оказались только он, Хокка и Порко. Последний, совсем не удивив хозяина квартиры, притащил с собой упаковку пива, а спустя час, сославшись на духоту от работающего железа и картинно обмахавшись краем футболки, и вовсе предложил устроить привычные «бесштановые» посиделки. Обычно на это легко соглашался Нико или сам Алекси. Каунисвеси вообще питал слабость к безразмерному мерчу, который болтался на нем до середины бедер, так что в одной футболке он чувствовал себя вполне комфортно и, по собственному убеждению, вполне прилично.       Йоэль в такие моменты тихонечко ликовал, развалившись в кресле и втайне дегустируя взглядом открывшийся вид. Тонкая ткань футболки едва ли могла скрыть мягкие, аппетитные очертания бедер Алекси, которые в глазах Хокка выглядели почти по-женски соблазнительно. Но сегодня Алекси проявил неожиданную стойкость и наотрез отказался поддерживать флешмоб, чем вызвал у Порко искреннее недоумение.       Перкуссионист слишком хорошо помнил о багровых отметинах, которые ногти Хокка оставили на его бедрах в порыве страсти. Их можно было и не заметить, если не вглядываться, но Алекси предпочел перестраховаться, чтобы не спровоцировать лавину воплей и пошлых шуток от Йоонаса. Йоэль же прятал насмешливую улыбку за ладонью, наблюдая, как Алекси то и дело нервно поправляет край футболки. Его взгляд красноречивее любых слов подтверждал: он полностью солидарен с этой осторожностью, ведь эти следы принадлежали только ему.       Йоонас сидел без штанов в гордом одиночестве, настраивая гитару и ворча о внезапной потере командного духа.       Решив уж совсем его не огорчать, Каунисвеси отправился на кухню за очередной порцей пива, предварительно оставленного в холодильнике. При открытии первой бутылки металлическая открывашка неудачно соскользнула из-за густого конденсата на стекле. Острый край с коротким неприятным звуком проехался прямо по подушечке пальца, оставив глубокую рваную царапину. Алекси лишь досадливо поморщился, не придав значения мелкой бытовой травме, пока на коже не начала стремительно набухать яркая алая капля.       Уже убирая открывашку на место, Алекси кожей почувствовал, как пространство кухни внезапно стало тесным. Он не успел даже обернуться, как оказался в ловушке: сильные ладони Йоэля с глухим стуком уперлись в столешницу по обе стороны от него, отрезая любые пути к отступлению. Спиной Каунисвеси ощутил чужую прохладу, которая тут же сменилась обжигающим жаром, и это мгновенное присутствие заставило его сердце пропустить удар. Он не услышал ни единого шага, ни скрипа половиц, ни шелеста одежды – Хокка материализовался за спиной настолько бесшумно, что у перкуссиониста по позвоночнику пробежал ледяной холод.       Алекси резко развернулся – и едва не врезался в грудь Йоэля. Тот нависал над ним, полностью перекрывая свет от окна, и Каунисвеси пришлось сильно закинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Кое-что мне подсказывает, что ты меня звал... — вкрадчиво, почти шепотом произнес Хокка.       Каунисвеси в недоумении смотрел возвышающемуся над ним вампиру в глаза. Йоэль, не глядя, приподнял его руку, демонстрируя небольшую рану, из которой лениво вытекала густая струйка. И тогда Алекси посмотрел на него с замиранием сердца, пораженный и напуганный: Хокка был способен учуять его кровь на расстоянии, сквозь закрытые двери и шум гитарных струн.       — Это вышло случайно, — Алекси дернулся было в сторону, желая повернуться к раковине, чтобы смыть следы своей неосторожности. — Я даже не почувствовал, что порезался.       Но Йоэль не позволил ему сдвинуться ни на сантиметр. Он сделал короткий, властный шаг вперед, впечатывая юношу поясницей в острый угол гарнитура. То, что Алекси намеревался сделать – просто смыть эту драгоценную влагу в канализацию, – в глазах Хокка выглядело кощунством. Горячий язык коснулся пораненной подушечки пальца, неторопливо слизывая алый след, а следом саму ранку накрыли прохладные, влажные губы. Каждое движение было подчеркнуто медленным; дыхание Йоэля опаляло кожу, заставляя Алекси мелко дрожать от невыносимого контраста температур.       Каунисвеси замер, боясь даже выдохнуть. Тишина в студии казалась зловещей – в любой момент Йоонас мог явиться на кухню и застать их в этой двусмысленной позе. Алекси попытался высвободить руку, но запястье сковала стальная хватка, а тяжелое тело Хокка, прижатое к нему почти вплотную, не оставляло ни единого шанса на маневр.              Вспомнив, что страх для вампира – лучший десерт, Алекси судорожно вдохнул, отчаянно пытаясь усмирить бешеный ритм сердца. Но это мало помогало: Хокка уже перешел к ладони, слегка оцарапав нежную кожу пока еще человеческими клыками. Он делал это почти ласково, но с такой жаждой в глазах, что у Алекси предательски подкосились ноги, а тот самый жар внизу живота вспыхнул с новой, пугающей силой.       — Йоонас может зайти сюда. Тебе лучше остановиться, — едва слышно прошептал Алекси, отчаянно напоминая, что в квартире они не одни.       — Не переживай, я узнаю о его приближении, едва он сделает второй шаг в нашу сторону, — Хокка наконец ослабил хватку на запястье, но отстраняться не спешил. Он обдал ухо Алекси своим прохладным дыханием, заверяя тем же вкрадчивым шепотом: — В моей реакции можешь не сомневаться.       Озорные огоньки засияли в его потемневших глазах. Взгляд Йоэля медленно, почти ощутимо проскользил от лица Алекси к его шее, задерживаясь на пульсирующей жилке.       И тут Каунисвеси осенило: Хокка до глубины души забавляла его паника! Вампир держал все под полным контролем, пока сам Алекси и вздохнуть громче дозволенного боялся – чтобы и внимание Порко не привлечь, и меньше вдыхать пряный аромат парфюма, круживший голову не меньше, чем близость прижатого почти вплотную торса.       Можно ли это расценивать как продолжение той своеобразной игры два дня назад, когда Йоэль у всех на виду царапал его кожу? Каунисвеси решил, что да.       Когда вампир склонился к его шее – открытой, непозволительно чистой и беззащитной перед этим голодным вниманием, – Алекси понял: сейчас или никогда. Ухватившись за широкие плечи Йоэля, он с неожиданной силой потянул его на себя, сокращая последние миллиметры и накрывая тонкие губы Хокка своими – мягкими, с безупречно четким контуром. Йоэль захлебнулся вдохом от неожиданности; его руки неловко, почти слепо обхватили талию перкуссиониста.       Алекси начал неторопливо, пробуя этот поцелуй на вкус. Он исследовал чувственный изгиб губ Йоэля мягко, едва ощутимо, словно крылом бабочки, а подушечками пальцев невесомо очерчивал линию скул, совсем не удерживая и оставляя право на побег. Алекси был готов к тому, что Йоэль грубо оттолкнет его, и в глазах Хокка поселится холод, который навсегда отравит их общую историю горечью и сожалением о случившемся.       Но внутри Йоэля в это мгновение что-то с грохотом обрушилось. Сомнения в реальности происходящего – страх, что это лишь мимолетное видение, порожденное жаждой, – сменились вспыхнувшим, неконтролируемым жаром. Йоэль ответил, жадно сминая послушные, податливые губы Алекси, и в этом ответе было столько накопленной за три года страсти, что у перкуссиониста перехватило дыхание.       Вопреки всем опасениям, их мир не рассыпался на тысячи осколков. Йоэль не отпрянул, а Алекси не испугался собственного дерзкого порыва. Напористость Каунисвеси росла: расслабившись, он начал целовать смелее, глубже, больше не допуская и мимолетной мысли о невзаимности чувств. Одна его ладонь соскользнула со скулы вниз и легла на грудь Йоэля, прямо над сердцем. Пальцы судорожно смяли плотную ткань футболки, словно Алекси хотел лично убедиться – его «стрела» достигла цели и застряла в самой середине этого бешеного ритма.       Руки Хокка гладящим движением скользнули вверх по торсу, мягко сдавливая ребра и вжимая Алекси в себя так плотно, будто он пытался срастить их тела воедино. От этой близости, не имеющей ничего общего с привычными дружескими объятиями, кожа Алекси вспыхнула. Он сладостно, надрывно выдохнул в губы Йоэля, прижимаясь к нему всем существом и желая запомнить каждую чертову секунду этого трепетного поцелуя, который ему не достался в ту ночь.       Мимолетно прислушавшись к еще одному человеческому пульсу и убедившись в безопасности, Йоэль окончательно перехватил инициативу. Его поцелуй из осторожного стал пылким и властным; настойчивым движением губ он заставил Алекси приоткрыть рот, требуя большего и подчиняя себе. Дыхание смешалось в один рваный поток, а нежные касания сменились легкими, дразнящими покусываниями, от которых по позвоночнику Алекси прошел электрический разряд, вызывая сладостную, влекущую дрожь.       Широкие ладони Йоэля на мгновение сорвались вниз, к самым бедрам, но в последнюю секунду он нашел в себе силы остановиться. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, он с силой уперся ими в столешницу по обе стороны от Алекси, буквально вырывая себя из этого омута. Напоследок еще раз, горячо и отчаянно прижавшись к его губам, Хокка нехотя отстранился, соприкасаясь с Алекси лбами и пытаясь просто заново научиться дышать.       — Два – один. Но я ведь мог укусить тебя прямо в поцелуе, — совсем тихо, почти в самые губы выдохнул Йоэль.       Алекси ответил так же едва слышно, пытаясь совладать со сбившимся, рваным дыханием:       — И что же... не укусил?       Его ладони медленно скользнули по плечам вампира вверх. Пальцы зарылись в светлые волосы, спрятавшие их двоих в этой золотой завесе мгновение назад, аккуратно убирая с лица. Алекси дышал глубоко, и в каждом его выдохе сквозило такое чистое, обезоруживающее счастье, что Йоэль замер. Только сейчас, в этой невозможной близости, он заметил крошечные ямочки на щеках юноши – деталь, которую он не видел раньше, сколько бы Алекси ни улыбался ему за все эти годы.       ​В студии за стеной внезапно возобновилась игра: Йоонас, видимо, закончил возиться со струнами и выдал ленивый, тягучий рифф. Этот звук ворвался в пространство кухни, напоминая о реальности, но лишь сильнее подчеркнул интимность их положения.       — У Порко возникнут очень правильные вопросы касательно наших краснющих губ, — Йоэль провел большим пальцем по нижней губе Алекси, едва сдерживая в себе желание снова почувствовать ее мягкость.       — Лично тебе всегда есть на что это свалить, — Алекси чуть отстранился, но его рука все еще медлила на груди Хокка, чувствуя, как там, под слоем ткани, восстанавливается ритм. Он едко кивнул на стоящие неподалеку бутылки. ​       Губы Йоэля действительно становились ярче после спиртного, каждый раз неизменно притягивая взор синих глаз. Сейчас они выглядели опасно искусанными, влажными и слишком красноречивыми.       — Не уточняя, что на самом деле моим «алкоголем» сегодня был наш перкуссионист? — Йоэль позволил себе плотоядную, но невыносимо нежную ухмылку.       Даже не пытаясь скрыть торжествующую улыбку, Алекси картинно закатил глаза и несильно толкнул Хокка в грудь, ощущая под ладонью плотные мышцы. Йоэль, негромко смеясь, наконец отступил на два шага. Это расстояние ощутилось почти физической потерей, но оно позволило Каунисвеси забрать запотевшие бутылки и подготовиться к возвращению в студию.       Даже сам Алекси не мог представить, какой неподъемный, давящий камень только что свалился с души вампира. Этот поцелуй позволил Йоэлю вновь вдохнуть полной грудью, обретая долгожданный покой, которого он был лишен годами. Он на мгновение завис у столешницы, провожая Алекси взглядом и касаясь своих губ кончиками пальцев – медленно и осторожно, будто у него только что украли его самый первый и самый важный в жизни поцелуй.       Девятый после полнолуния день должен был стать повторением предыдущего, но начинался значительно позже. Алекси проснулся с таким оглушительным зарядом бодрости, что даже стены родной квартиры казались ему тесными. Наводя порядок, он внезапно поймал себя на мысли, что теперь понимает, каково это – быть Йоэлем. Вечно пружинящим, неспособным усидеть на месте, с мыслями, обгоняющими слова. Эта «сдвгшная» гиперактивность Хокка, над которой они иногда подшучивали, теперь накрыла и его самого, превращая обычную уборку в азартный марафон.       В приобретенной вскоре после совершеннолетия квартире всегда поддерживались чистота и порядок. Но в последнее время или не находилось сил на что-то большее, чем смена постельного белья, или Алекси и вовсе неделями отсутствовал по тем же причинам, что и согруппники: UMK, предоставлявшее отель в Тампере, и поездка в хорошо знакомые диджею Нидерланды. А теперь близились туры, что затянутся на месяцы, в течение которых поверхности мебели покроются еще большими слоями пыли.       Особое внимание всегда уделялось дорогому оборудованию в компактно спроектированной студии, с которого Алекси и начал. Стены здесь были увешаны «золотыми» и «платиновыми» сертификациями – немыми свидетелями того, что в подобных стенах творится история. В какой-то момент он замер, коснувшись металлического корпуса микшера, и невольно заулыбался, глядя в пустоту. В памяти слишком ярко вспыхнули губы Йоэля и то, как решительно этот мужчина умеет брать под контроль не только ситуацию, но и чужое дыхание.       Следом Алекси перебрался в гостиную. В воздухе поплыл бодрящий, чуть едкий аромат лимонного полироля, смешиваясь с запахом чистоты. Здесь во главе с проигрывателем стоял целый стеллаж с виниловыми пластинками, последней приобретенной – вернее, подаренной – из которых была альбомом Måneskin. Там же компанию внушительной плазменной панели составляла игровая приставка, ждавшая редких часов отдыха. В спальне уборка превратилась в настояющую медитацию: мночисленные настенные полки с фигурками, книгами и дисками требовали кропотливости – каждую вещь нужно было очистить и вернуть на законное место. Даже гардероб, который он не разбирал вечность, сдался под его напором.       С небольшими, но уютными кухней и ванной Алекси справился быстрее, закончив как раз за полчаса до назначенного времени. И после, приятно уставший и довольный собой, быстро принял душ, освежившись телом и мыслями перед работой в студии. Вытираясь полотенцем, он снова – в который раз за этот день – мимолетно коснулся своих губ, проверяя, не стерлись ли ощущения прошлого вечера вместе с усталостью.       Рассчитывая, что в этот раз Йоонас обойдется без пива, Алекси включил кофемашину. Индикатор готовности мигнул уютным зеленым светом, и Каунисвеси привычным движением вставил капсулы. Забавные кружки с Муми-троллями медленно наполнялись ароматным напитком, когда входная дверь, которую он предусмотрительно оставил незапертой, мягко открылась и через пару секунд отозвалась коротким щелчком замка. В ванной зашумела вода, а затем в квартире воцарилась странная тишина. Ни голосов, ни шагов.       Выключив кофемашину и выбросив пустые капсулы, Алекси стянул с плеч влажное после волос полотенце и уже собирался выйти в коридор, но вздрогнул от неожиданности, едва успев сделать полшага. За столом сидел Хокка. Уперевшись локтями в деревянную поверхность и устроив подбородок на сложенных ладонях, он с нескрываемым интересом наблюдал за Каунисвеси. Его взгляд медленно проскользил по фигуре Алекси, задерживаясь на воротнике футболки: ткань потемнела, впитывая воду, стекающую с мокрых кончиков волос на ключицы.       Губы Йоэля растянулись в довольной улыбке, стоило их глазам встретиться, а Алекси резко прижал руки к сердцу, чувствуя, как то пустилось вскачь – он все еще не мог привыкнуть к этим абсолютно беззвучным появлениям вампира. Йоэль же, казалось, физически наслаждался этим моментом, упиваясь одной мыслью о волне адреналина, хлынувшей в кровь юноши от испуга.       — Йоонас сегодня какой-то чересчур тихий... — выдохнул Алекси, смущенно улыбаясь из-за собственной пугливости.       И правда: Порко всегда громко оповещал о своем присутствии, едва переступит через порог квартиры. Иногда – под аккомпанемент звенящих бутылок, как это было вчера. А мог ворваться в прихожую с уже зажатым в руках грифом гитары, на ходу выпевая что-то абсурдное и совершенно не попадая в ноты.       — Это потому, что его здесь нет.       Алекси удивленно вскинул брови. Он точно помнил переписку в общем чате, где этот день был утвержден как точная копия вчерашнего.       — Ты... съел его по дороге сюда? — Каунисвеси забавно округлил глаза, хотя в глубине души уже догадывался: Хокка наверняка сговорился с Порко.       Гитарист всегда охотно поддерживал любые авантюры и с азартом предлагал свои, едва ли уступая Йоэлю в хаотичности. Понимая, что его просто обвели вокруг пальца, Алекси принялся валять дурака, желая выведать, под каким именно предлогом Йоэль договорился с Йоонасом.       Хокка усмехнулся, отвечая вопросом на вопрос:       — Зачем мне есть кого-то по дороге, если я и так направляюсь к тому, кого могу с удовольствием съесть? — его взгляд при этом стал совсем уж недвусмысленным, скользнув по влажной футболке Каунисвеси.       Алекси понимающе покивал, старательно делая вид, что его не смущает этот хищный тон. Он принялся расправлять полотенце на спинке стула, на деле просто пытаясь скрыть легкий румянец, предательски проступивший на щеках. Снова отвернувшись к кофемашине, он взял горячие кружки – хотя теперь одна из них явно была лишней – и поставил их на середину стола, после чего уселся напротив Йоэля. Не желая проводить этот долгожданный диалог в напряжении, Каунисвеси продолжил в том же шутливом тоне:       — Раз уж мы сегодня без Йоонаса, у тебя наконец-то есть возможность выбрать другую кружку...       Алекси насмешливо улыбнулся. Он прекрасно знал негласную традицию их посиделок: какой бы большой ни была коллекция посуды в этом доме, Порко неизменно вручал Йоэлю кружку с изображением недовольного Муравьиного Льва. Всем остальным он подбирал персонажей под настроение, сопровождая выбор язвительными комментариями, но для Хокка вердикт всегда был один.       Фыркнув, Йоэль все же протянул руку и выбрал кружку с самим Муми-троллем. Алекси же придвинул к себе Муми-маму – эта роль «заботливого хозяина» доставалась ему чаще всего, – отставив лишнюю порцию кофе подальше.       — Так что же, все-таки, с Порко?       — Ничего особенного, — Йоэль беззаботно пожал плечами. — Я лишь сказал, что у тебя вдруг изменились планы. Не стал уточнять, какие именно, так как действовал спонтанно. Поэтому не удивляйся, если позже он спросит, на кого ты нас сегодня променял.       ​— Значит, соврал ты, а объясняться потом мне? Ну, по крайней мере, мне не придется говорить ему, что сегодня Муравьиный Лев по праву достался ему самому, — Алекси негромко рассмеялся, ни капли не обиженный этой манипуляцией. — Но почему спонтанно? Ты думал, что если предупредишь меня заранее... будешь чувствовать себя менее уверенно?       ​— Иногда мне кажется, что ты тоже умеешь читать мысли, — Йоэль на мгновение замер, растерянно и вместе с тем восхищенно улыбнувшись. ​       — Наконец-то мы добрались до этого момента! — просиял Алекси. Его распирало от вопросов, но обсуждение «сверхспособностей» он решил оставить на десерт. — Что чувствуешь? ​       Хокка, как раз в это мгновение сделавший глоток из кружки, вопросительно поднял бровь, не совсем понимая, к чему ведет Алекси. ​       — Извини, я имел в виду... вкус. Много где сказано, что вы не нуждаетесь в человеческой пище, но иногда употребляете ее «для вида», хотя она может быть вам отвратительна. Что ты чувствуешь на самом деле?       Хокка рассмеялся – искренне и по-доброму. Он явно не ожидал, что Алекси подготовит целый список вопросов, составленных на основе различных источников.       — Что ж, со временем мы действительно перестаем нуждаться в обычной еде. Но ее вкус для нас не искажается, — Йоэль мягко постучал пальцами по кружке с Муми-троллем. — Поэтому многие продолжают питаться подобно людям – просто чтобы радовать себя.       — «Со временем»? — зацепился за фразу Алекси. — Это связано с возрастом и жизненным опытом?       — Не совсем, — Йоэль не мог перестать улыбаться, отчасти чувствуя себя персонажем из «Интервью с вампиром». Вновь рассказывать о своем происхождении оказалось намного легче, чем он думал. — Эволюция вампиров привела к тому, что рождаются они изначально людьми. Окончательное превращение происходит примерно на тринадцатом году жизни. За это время большинство успевает привыкнуть к обычной еде и не желает от нее отказываться. Тем более что биологические процессы это позволяют, не так радикально меняясь.       Алекси слушал, затаив дыхание. Он перебирал в памяти все, что успел прочесть за эти дни, но не находил ничего даже отдаленно похожего на правду. Перерыв весь интернет, изучив десятки статей и форумов, он не встретил ни единого упоминания о такой «человеческой» предыстории. Неужели все, что пишут люди – лишь пустые домыслы, не имеющие отношения к реальности, в которой живет Хокка?       — Раз они рождаются людьми, то может ли вампир родиться у человека и вампира? — Йоэль кивнул, подтверждая догадку. — Это интересно... Боюсь ошибиться, но мне показалось, что твоя мама не похожа на вампира.       Алекси вспомнил ее мягкий, спокойный облик. По сравнению с отцом Йоэля, в чьих глазах нет-нет да и проскальзывало нечто потустороннее, она казалась совершенно земной. Именно эта разница и сбила Каунисвеси с толку, заставив думать, что она – человек.       — Это связано с тем, что она почти перестала пользоваться способностями, пока была вынуждена оберегать своего будущего вампиреныша, — Хокка говорил об этом с легкой грустью. — Кому-то везет: он появляется на свет человеком с крепким здоровьем, становясь выносливее еще до пробуждения крови. А кто-то с самого рождения цепляет все возможные болезни, познавая истинную силу лишь после становления вампиром. Из-за моей невнимательности и неусидчивости, оказавшимися не просто поведением ребенка, меня относили к болезненному типу... Только вот, в отличие от физических недугов, особенности психики никуда не исчезают.       Йоэль на мгновение отвел взгляд, словно проверяя, не оттолкнет ли собеседника такая откровенность.       — Женщины-вампиры нередко возвращаются к полностью человеческому образу жизни, даже если ребенок здоров и нет запрета показывать ему сверхспособности или упомянать расу. Мужчин это тоже запросто может коснуться. Именно тогда взгляд и угасает. Теряет искру. Ты заметил разницу между ней и отцом, я знаю. Мама просто выбрала «тишину», чтобы выносить меня, и так в ней и осталась.       Алекси внимательно слушал, осознавая, что за этой «тишиной» стояла огромная жертва ради того самого гиперактивного ребенка, который теперь сидел перед ним. Он невольно засмотрелся в глаза Хокка. Теперь, в мягком свете кухни, та самая «искра» в глазах Йоэля казалась особенно яркой – живой, голодной и притягательной. Каунисвеси представил, как этот свет мог бы потухнуть, превратившись в обычный человеческий взор, и его сердце невольно сжалось.       — Значит, то, что я принял за «обычность», было просто ее выбором... А твоя гиперактивность – это часть тебя, которая осталась неизменной, — прошептал Алекси, чувствуя, как пазл в голове окончательно складывается. — Она не «вылечилась» превращением, а просто получила бесконечный источник энергии.       ​Хокка горько усмехнулся и сделал еще один глоток кофе, на этот раз более уверенно.       ​— Можно сказать и так. Вечный двигатель в теле, которое никогда не устает. Иногда это настоящий подарок, а иногда – проклятие, от которого не спрятаться даже во сне.       — Но именно это делает тебя тобой, — мягко добавил Алекси.       Хокка на мгновение замер, вслушиваясь в эти слова, словно примеряя их на себя. В тишине кухни, нарушаемой лишь едва слышным гулом холодильника, это признание прозвучало весомее любого сложного аккорда. Алекси видел, как расслабились плечи Йоэля, как исчезла та напряженная вертикальная складка между бровями, которая почти всегда сопровождала его в студии. Тот неуверенно, мягко улыбнулся и опустил взгляд на кружку.       Каунисвеси некоторое время молчал, размышляя над услышанным и формулируя вопросы. Он тоже задумчиво следил за тем, как лопаются пузырьки в кофейной пенке. Авторы статей, которыми он зачитывался последние дни, настойчиво твердили об одном и том же: вампиры – это исключительно самоубийцы или укушенные и впоследствии умершие люди, что безобразными трупами вылезают из могил, едва почувствовав поблизости биение сердца. Окажутся ли они правы хоть в чем-нибудь?       — Насколько давно произошла эволюция и какими вампиры были до нее? — Алекси немного отодвинул свою кружку, даже не притронувшись к кофе. Любопытство перевешивало любые бытовые нужды.       — Эволюция была процессом долгим и довольно ленивым...       Йоэль замолчал на секунду. Его взгляд медленно, почти ощутимо проскользил по лицу Алекси и замер на шее, там, где влажный воротник футболки продолжал впитывать капли с волос. Каунисвеси невольно сглотнул, почувствовав, как по коже пробежал холодок неловкости от такого пристального внимания.       — Первые случаи рождения детей у нашей расы начали фиксировать еще в начале девятнадцатого века, но поначалу это касалось только Франции и Англии, — продолжил Хокка, переведя взгляд на губы Алекси, словно следил за его участившимся дыханием. — До остальных стран перемены доползли лишь к двадцатому веку, постепенно вытесняя прежний вид, пока тот окончательно не исчез.       Йоэль сделал паузу, его глаза на мгновение хищно блеснули.       — Понимаешь, до восемнадцатого столетия большинство из нас были... ну, скажем так, не самой приятной компанией. Никаких философских бесед на кухне. Это были либо ожившие трупы с полным отсутствием интеллекта, либо абсолютно обезумевшие люди, которых в те времена сразу запирали в лечебницы для душевнобольных.       Взгляд Йоэля снова вернулся к глазам Алекси, но лишь на мгновение, чтобы тут же опуститься ниже, изучая реакцию юноши на столь мрачные подробности. Каунисвеси заерзал на стуле, ощущая себя крайне уязвимым под этим прицелом, но не в силах прервать контакт.       — Их выдавал запах тлена, дикий вид и полное отсутствие человеческих повадок. Проще уничтожить, чем пытаться понять. Именно поэтому их было так легко чем-нибудь ткнуть: в одно время это был знаменитый осиновый кол, в другое – распятие. Собственно, по этой причине до таких существ эволюция и не добралась – они были тупиковой ветвью и попросту вымерли, не выдержав столкновения с людьми. С человечеством у них не было ничего общего, кроме внешнего сходства. Да и то – весьма сомнительного. А мы...       Йоэль снова замолчал, и тишина на кухне стала почти осязаемой. Он не сводил глаз с губ Алекси, словно прямо сейчас считывал каждое его невысказанное слово.       — Мы стали результатом того, что природа решила дать нам шанс на настоящую жизнь, а не просто на существование.       — Как же тогда появились разумные вампиры? И... — Алекси вновь задумчиво глянул в свою кружку, словно советуясь с Муми-мамой на ее боку. — Прости, что спрашиваю. Но почему именно кол и распятие?       Этот вопрос явно зацепил Йоэля, но его внимание было слишком стремительным, чтобы долго задерживаться на чем-то одном. Пока Алекси подбирал слова, взгляд Хокка уже успел переместиться с его лица на окно, мгновенно выхватив в небе едва заметную точку – самолет, оставляющий за собой тонкий конденсационный след. Лишь через долю секунды его глаза вновь метнулись к юноше, а губы изогнулись в чертовски ехидной ухмылке. ​       Алекси стало не по себе – он точно затронул больную тему. Эта хаотичная, хищная фокусировка и внезапная перемена настроения выдавали в собеседнике существо, чьи чувства работали на совсем других скоростях.       — А с какой целью интересуешься? — прозвучало так дружелюбно, что Каунисвеси стало жутковато.       — Продолжаю рушить стереотипы и выдумки. Ничего более! — поспешно заверил он.       Взволнованно забившееся человеческое сердце и эта мимолетная паника будоражили вампирскую сторону Йоэля. Но перед ним все еще был тот самый уютный Алекси, всерьез пугать которого он никогда бы не стал. Хокка ободряюще улыбнулся и, подавшись вперед, накрыл своими ладонями ладони Каунисвеси, что немного нервно обхватывали кружку. Кожа Йоэля поначалу была прохладной, но почти сразу начала жадно впитывать живое тепло, согреваясь о руки Алекси. Тот, хоть внешне и старался оставаться спокойным, не мог не заметить этого странного, интимного физического обмена.       — Вампиры тех времен были очень слабы, им бы хватило и удара вилкой, если бить в нужное время и место, — пояснил Хокка, и его пальцы едва заметно погладили тыльную сторону ладоней Каунисвеси, перенимая их жар. — Заточенная деревяшка и распятие были первым, что попалось под руку впервые одолевшим подобных созданий, вот за них и зацепились. Что же касается первого разумного вампира... Это был чудом выживший после нападения английский ученый. Обратившись и не потеряв рассудок, он начал изучать новую расу, обращая обреченных болезнями людей и тем самым позволяя им жить дальше.       «Умно. Но вряд ли он мог всех их контролировать... Сейчас такие опыты уж точно запрещены», — успел подумать Алекси.       — Все верно.       Каунисвеси вздрогнул так резко, что чайная ложечка в его кружке жалобно звякнула о фарфор. Он на мгновение забыл, что для Хокка его черепная коробка – не сейф, а стеклянная витрина. Ощущение было такое, будто кто-то бесцеремонно коснулся его обнаженного нерва, превращая сокровенные размышления в достояние общественности. Скромная улыбка стала печальнее:       — Извини, если я спросил о чем-то, что ты не должен или не хочешь рассказывать... Стоило начать с другого вопроса. О чем мне вообще нельзя спрашивать?       Йоэль ласково улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли той недавней хищности. Не отпуская рук, которые теперь казались почти одинаковой температуры – живое тепло Алекси окончательно перетекло к нему, – он поднялся и увлек Каунисвеси за собой к угловому дивану, усаживая рядом.       — Это мне надо извиняться, пугать тебя начал, — Хокка разместил одну руку на спинке дивана позади Алекси, а кончиками пальцев другой продолжал медленно поглаживать подушечки его ладони. — Я не смогу рассказать тебе о том, как в наши дни происходит обращение человека. Не смогу назвать точное количество вампиров ни у нас, ни в остальном мире. Также не имею права указывать на конкретных личностей и те места, где они живут, работают или отдыхают.       Йоэль наклонился чуть ближе, и его голос стал мягче, почти доверительнее:       — Полагаю, ты можешь спросить, но у меня не получится дать тебе однозначный ответ касательно появления самого первого вампира. Существует с десяток теорий, и к каждой найдутся как подтверждения, так и опровержения. Вполне вероятно, верны сразу несколько из них. Уверен, теперь у тебя есть вопросы к современным исследователям, которые из года в год переписывают одно и то же. Из-за таких же современных, как и они, вампиров до любой новой информации добраться невозможно. Мы умеем хранить свои секреты.       Каунисвеси понятливо кивнул. Опустив взгляд, он на мгновение заколебался, а затем осторожно склонил голову к плечу Хокка, продолжая наблюдать за тем, как их ладони соприкасаются на коленях.       Алекси снова разбирал каждое сказанное предложение, пока Йоэль терпеливо не вмешивался в этот гудящий поток мыслей. Тот рассказывал все удивительно подробно и доходчиво – словно опытный преподаватель по «вампирологии», на вступительную лекцию по которой Каунисвеси посчастливилось попасть первым и единственным слушателем. Вопросов по уже услышанному Алекси не находил, по крайней мере – сейчас, находясь в некотором смятении. Зато оставались темы, которые не попали под запрет и о которых Каунисвеси размышлял ранее, не решаясь поднять их первыми.       — В ту ночь было полнолуние. Оно, как я понял, влияет на вас? — негромко спросил Алекси.       Хокка еле слышно усмехнулся, продолжая мягко очерчивать пальцами линии на чужой ладони.       «Ему неприятен этот вопрос?..» — промелькнуло в голове у Каунисвеси.       — Не неприятен, — в этот раз Йоэль снова воспользовался течением мыслей рядом. — Но именно из-за этого я опасался, что между нами вырастет стена. Это был... не лучший способ позволить тебе узнать о такой вот моей темной стороне.       Алекси невольно фыркнул, вспоминая ночь, которую провел в одиночестве за сведением той самой песни. Не догадываясь, что в планах Йоэля было скрасить это одиночество, если бы не полная луна. Вампиру казалось это в какой-то степени ироничным сейчас.       Каунисвеси щечкой потерся о плечо Хокка, как бы поддерживая и ненавязчиво предлагая продолжить.       — Во время полнолуния наша человечность теряет некоторую часть контроля, — пояснил Хокка, принимая этот жест и чуть плотнее прижимаясь к Алекси. — Чтобы не натворить дел, мы должны заранее, за индивидуальное количество часов до наступления полнолуния, принять столько крови, что хватило бы на неделю вперед. Это необходимо даже тем, кто в какой-то степени отказался от нее. Что-то вроде веганства. Таких вампиров люди вообще не интересуют в привычном для нас смысле, но луна все равно требует свое.       После услышанного про веганство в голове Алекси вдруг сложился паззл: что, если «хельсинкские вампиры» The 69 Eyes – и в самом деле вампиры? Но он тут же заставил себя выкинуть это из головы, боясь реакции Йоэля. Каунисвеси видел фотографии, где глаза Юрки не скрыты очками, и этот взгляд был пугающе похож на тот, что он видел у отца Хокка. Если он прав, то мир оказался куда теснее, чем он представлял.       — То есть... — Алекси резко замолк, не успев обдумать вопросы. — Стой. Если это не запретная тема, то откуда вы берете кровь? Вы же не...       — Нет, не выходим на охоту, — Йоэль загадочно улыбнулся, кончиками пальцев почувствовав пробежавший по коже собеседника холодок. — Вампирами, работающими в области медицины, еще в конце девятнадцатого века были созданы центры для сбора крови, существующие внутри донорских центров, созданных людьми. Но им, конечно, знать об этом необязательно...       Каунисвеси задумчиво хмыкнул, вспомнив, где работает отец Хокка. Совершенно неудивительно, что вампиры могут встретиться в каждой профессии, помогая поддерживать существование своей расы через разные сферы, в том числе – скрывая информацию, как Йоэль уже сказал. У них, наверное, и правительство свое есть...       — У тебя был еще вопрос?       Алекси вдруг встрепенулся. Он отстранился от плеча Йоэля и наклонился чуть ниже, намеренно заглядывая тому в глаза, пытаясь уловить в них отсвет той пугающей, неоспоримой мощи, которую Хокка так умело скрывал все эти годы.       — «На неделю вперед», значит? — Алекси прищурился, и в его голосе, вопреки нарастающему ритму сердца, проскользнула дерзкая нотка. — И что же тебе это не помогло?       Хокка был готов к этому провокационному вопросу уже в тот момент, когда Алекси запнулся, выбрав другой. Догадка про хельсинкских коллег не просто не ускользнула от него – она поразила своей точностью, вызвав мимолетную, одобрительную полуулыбку. Сев вполоборота, Йоэль начал склоняться к Алекси в ответ, медленно и неотвратимо, демонстрируя ту безупречную, отточенную грацию, которая была доступна лишь его виду. Завороженный этим движением, Каунисвеси послушно отклонялся назад, пока не почувствовал лопатками жесткий каркас дивана.       Хокка окончательно навис над ним, вытесняя собой всю остальную реальность. Одна его рука осталась на спинке над головой Алекси, а другая с глухим стуком уперлась в обивку, тесно прижимаясь ко внешней стороне его бедра. Каунисвеси оказался в ловушке: между холодным деревом и властным присутствием существа, чье превосходство не вызывало сомнений. Воздуха стало катастрофически мало. Их ноги соприкоснулись – колено Хокка уверенно вжалось в колено Алекси, и этот контакт сквозь ткань джинсов ощущался обжигающим. Взгляд Йоэля, тяжелый и темный, неспешно прошелся по шее и губам Алекси, прежде чем снова подняться к глазам.       — Очень даже помогло, — почти прошептал Хокка. От вибрации этого низкого, бархатного голоса по телу Алекси прошла волна жара, отзываясь где-то внизу живота. — Учитывая, что ты отделался всего четырьмя сдержанными укусами, будучи первым, в кого я вонзил клыки.       Алекси прерывисто выдохнул. Мысль о том, что эта совершенная мощь была укрощена ради него, кружила голову сильнее любого хмеля. Сейчас он кожей чувствовал, насколько он мал и беззащитен в этой тесной ловушке, и это осознание пьянило.       — Я не мог просто взять и уйти, стоило увидеть тебя настолько напуганным, — голос Хокка внезапно лишился игривости, в нем проступила болезненная искренность. — Тебе нужен был кто-то рядом. И ты так быстро успокоился, встретив меня... и оставался таким же доверчивым, несмотря на все безумие, что и мне самому стало легко. Казалось, если я не рискну показать тебе себя настоящего в тот момент, другого шанса у нас больше не будет.       Йоэль выглядел разбитым. Он действительно верил, что если и не напугает, то вызовет неприязнь – точно. Его паранойя была настолько сильна, что брала верх даже над сверхспособностями. Иначе как объяснить то, что Хокка, догадываясь о взаимных чувствах Алекси – ведь каждый раз, находясь рядом, буквально осязал трепет влюбленного сердца, – а также встретив в ту ночь заинтересованность, а не сопротивление, все равно продолжал думать именно о плохом исходе?       Выслушав признание вечно пессимистичного Йоэля, Каунисвеси, не раздумывая, обнял его. Хокка облегченно выдохнул, приобняв его в ответ настолько крепко, насколько позволяло тесное пространство дивана, и доверительно прижался виском к его виску.       Алекси всегда умел не только слушать, но и поддерживать. Сейчас, мягко поглаживая ладонями чужие лопатки и так привычно уместившись подбородком на широком плече, он давал Йоэлю немного времени, чтобы тот перестал переживать. Тишина не была некомфортной, наоборот – это значило, что страшный шторм из навязчивых мыслей утих, и теперь согретые солнцем волны будут убаюкивать приятной усталостью.       — Все в порядке, — тихо начал Алекси. — Спасибо, что остался со мной в ту ночь, хоть я и не ожидал увидеть тебя после того, как сам же отвез домой... Теперь ты можешь не скрываться, если хочешь побыть в студии. Твоей компании я буду рад в любом случае, даже в полнолуние.       Он игриво хихикнул, и от этого звука по коже Йоэля побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.       — Я счастлив, что мы сошлись в чувствах, и на этот счет тебе не о чем беспокоиться. Я не оттолкну тебя и не выдам. Для меня ты все тот же Йоэль, просто более загадочный. Можешь даже пугать меня, если тебе это нравится, но желательно не до остановки сердца.       Хокка фыркнул в ответ на последнюю шутку. Он бы в жизни не позволил этому сердцу остановиться – оно было слишком ценным ритмом в его собственном мире.       Объятия чуть ослабли, Йоэль немного отстранился, и прежде чем Алекси успел что-то осознать, он почувствовал, как его подхватили под коленями и поясницей. В следующую секунду гравитация будто перестала существовать: Хокка без видимых усилий поднял его на руки, крепко прижимая к себе, словно Каунисвеси не весил ровным счетом ничего.       Ладони Алекси инстинктивно вцепились в широкие плечи, а изумленный взгляд встретился с оценивающим, лукавым прищуром. Нечасто ему выпадал шанс оказаться выше Йоэля, пусть и в таком положении.       — Я догадывался, что ты так можешь... но куда мы идем? — выдохнул он, стараясь унять дрожь в голосе.       Хокка аккуратно вышел из-за стола, направляясь к коридору. Его движения были плавными и уверенными, без малейшего намека на тяжесть ноши.       — В твою спальню. Или ты предпочел бы оказаться на кухонном столе?       Удивлению Алекси не было предела. Он хотел возразить, возмутиться или подыграть, но внезапно забыл родной язык. Избегая прямого взгляда, он уткнулся носом в изгиб шеи Йоэля. Скулы и кончики ушей вспыхнули румянцем, спрятанным за прядями волос, а по телу прошла сладостная волна, стоило воображению подбросить слишком яркую картину предложенного варианта.       Последняя мысль не укрылась от Хокка. Он почувствовал этот всплеск чужого желания так же отчетливо, как запах кофе, все еще витавший в квартире.       — Да не бойся ты. Я только кусаюсь, не более, — Йоэль обаятельно улыбнулся, намеренно сверкнув чуть удлинившимися клыками. Каунисвеси засмотрелся на них, ощущая странную смесь трепета и восторга. — На кухне маловато места для твоих экспериментов над несчастным вампиром...       Алекси возмущенно вздохнул, и Йоэль поспешил продолжить, хоть этот вздох и был явно театральным:       — ... которого ты делаешь менее мертвым в душе с каждым новым днем!       Дверь приоткрылась. Внутри было очень свежо после проветривания, а на поверхностях мебели не виднелось ни пылинки. Солнечный свет мягко пробивался сквозь узоры на шторах, рассыпаясь по комнате зайчиками, отраженными от зеркала, встроенного в шкаф. Все предметы на полочках были расставлены с такой гармонией, будто на маленькой выставке; их хотелось рассматривать. Небольшой рабочий стол пустовал – ведь за стеной и так находилась целая студия. На разобранном диване, что аккуратно заправлен, лежало несколько интерьерных подушек. Уюта добавлял едва уловимый аромат стирального порошка.       Хокка невольно залюбовался. Ему хотелось быть таким же организованным, навести подобный порядок в собственных мыслях – тогда находиться наедине с собой стало бы хоть немного легче.       По цветовой гамме эта комната напоминала съемную квартиру Йоэля – белый, кофейный и оттенки серого, – но на этом сходство заканчивались. Место, которое он должен был называть домом, оставалось либо стерильно пустым, либо погружалось в хаос из-за брошенных как попало вещей. Там было невозможно спать и не хотелось оставаться ни на минуту. Стены словно давили на него, лишая кислорода. Постоянно что-то ломалось или вылилось из рук. Входную дверь вечно заедало, будто его не хотели впускать. Будильники, как назло, не срабатывали только там.       Каждый раз, когда Алекси подвозил его к этой чертовой многожтажке, Йоэль не хотел выходить из машины. Он ненавидел возвращаться в бетонную коробку, которая не значила для него абсолютно ничего, после компании человека, который в последнее время значил для него практически все.       Ступни Каунисвеси коснулись постельного белья, однако Хокка не собирался его отпускать. Он удерживал Алекси в кольце своих рук, лишая возможности отстраниться.       — Итак. О чем ты еще подозревал, украдкой наблюдая за мной все эти дни?       Холодные руки неожиданно скользнули под футболку Алекси, огладив спину вдоль позвоночника. Тот рефлекторно вздрогнул и подался вперед, вжимаясь в Йоэля, лишь бы избежать этого внезапного льда на коже.       — Думаю, ты только что доказал, что можешь быть быстрее человека. Я не уследил за твоими руками, — вновь оказавшись вплотную к Хокка, Алекси из вредности смотрел куда-то в сторону, хотя близость их тел делала этот жест почти бессмысленным. — Почти уверен, что летать и превращаться в животных вы не умеете, но... Чего ты так разулыбался?       — Был недавно один случай, — Йоэль обаятельно сощурился, явно наслаждаясь реакцией своего слушателя. — Один новообращенный дурак решил, что сможет превращаться в летучую мышь, если съест ее целиком.       Алекси невесело усмехнулся, наконец переведя взгляд на Хокка. В голове сразу сложилась картина глобальной катастрофы.       — Хочешь сказать, что тогда все пошло к черту из-за вампира?       — Увы. Кажется, ты не договорил.       Йоэль явно не собирался углубляться в детали мировых кризисов — он лишь приоткрыл еще одну завесу тайны, позволяя Алекси самому делать выводы. «...теперь тебе известно об этом мире чуточку больше...», вспомнил Алекси.       «Выходит, вампиры могут быть переносчиками инфекций, которые на них самих никак не влияют?» — подозрительный взгляд Каунисвеси устремился на Йоэля.       — Нет, не могут, — мягко парировал Хокка. — Физиологически его организм все еще оставался человеческим. После церемонии обращения прошло недостаточно времени для полной трансформации.       Тема была из списка «запрещенных», и Алекси поспешил сменить ее, не желая разрушать установившееся между ними доверие.       — Ты можешь читать мысли у всех подряд или есть какие-то ограничения?       Этот вопрос действительно интриговал Каунисвеси. Раньше он не замечал за Йоэлем ничего подобного: тот не опережал с точно таким же ответом, далеко не всегда понимал людей и уж точно не выглядел как человек, знающий ответы на все вопросы.       Однако, если Хокка все это время мастерски скрывал свою способность, можно было легко оправдать его импульсивность: ему и со своими мыслями не ужиться, а если и чужие вечно звучат отовсюду...       — Ты, наверное, удивишься, — заговорщически начал Хокка, и его пальцы под футболкой Алекси едва ощутимо мазнули по коже, заставляя того затаить дыхание. — Но такая возможность открылась мне после первого укуса. Тебя я слышу лучше всех, но, если сосредоточиться, услышу и других.       — Так вот оно что! Получается, теперь ты полноценный вампир?       Каунисвеси немного самодовольно улыбнулся, вызвав улыбку и у Йоэля.       — А что насчет твоего голоса в моих мыслях? — продолжил Алекси, подаваясь еще ближе. — Гипноз, эмпатия... Как далеко заходят твои таланты?       — Голос – этакая связь между нами, вампиром и укушенным, — тихо отозвался Хокка, и в его интонации проскользнуло нечто собственническое. — Эмпатия развивается сразу после обращения, ее невозможно заглушить, в отличие от мыслей. Время от времени перестаешь чувствовать самого себя на фоне чужих эмоций вокруг, это раздражает, приходится быть отстраненным. Что касается гипноза...       Йоэль ловко перехватил взгляд Алекси, и тот сразу понял: что-то изменилось. Мир вокруг застыл. Исчезла возможность пошевелиться, голос застрял в горле – он мог лишь смотреть в сияющие напротив глаза, которые явно приближались. Если бы не периферическое зрение и ощущение ткани под пальцами, Алекси бы и не заметил, что его собственные руки плавно переместились с широких плеч Йоэля на грудь, сколя ниже, словно и не собираясь на этом останавливаться.       — Каждый из нас обладает гипнозом. Раньше его использовали, чтобы заманить к себе человека, — тихо объяснял Хокка. Его губы замерли в считанных сантиметрах от губ Алекси.       По коже юноши вновь пробежал холодок, а дыхание предвкушающе замедлилось. Йоэль перестал приближаться, а у Алекси все еще не было свободы действий – он застыл в этой невидимой клетке из чужого взгляда.       — Но ты уже знаешь: мы не охотимся, это давно запрещено. Поэтому сейчас гипноз по-настоящему нужен лишь в том случае, если вампир все-таки натворил дел во время полнолуния... или же...       Согретые ладони Йоэля вынырнули из-под футболки Алекси, как бы невзначай огладив ягодицы, и крепко сжали бедра, фиксируя его положение. У Каунисвеси точно бы подогнулись ноги, не будь он под внимательным взглядом нечеловеческих глаз.       — Или же он просто хочет поиграть со своим человеком. Без какого-либо вреда, разумеется.       Словно в подтверждение своих слов, Хокка разорвал зрительный контакт. Первое, что осознал Алекси, вернув контроль над телом – его собственные руки уже успели приподнять ткань, а ладони плотно прижались к торсу Йоэля. Резко отпрянув, Каунисвеси тут же понял, что не может устоять на месте: ноги стали ватными, и он повалился назад, на заправленную постель.       Демонстративно подняв руки и ехидно улыбнувшись, Йоэль больше не удерживал его. Он не стал ловить Алекси, прекрасно зная, что именно его сила заставила того потерять опору. О такой способности было невозможно догадаться, пока не испытаешь ее на себе.       Приподнявшись на локтях, Каунисвеси восстанавливал чуть сбитое дыхание, глядя на Хокка, который уперся коленом в матрас между его ног, так и застыв. Йоэль вновь был выше. Алекси же находился в предельно уязвимом положении – практически во власти существа, способного лишить его воли одним взглядом. Абсолютно беззащитен.       — Во-первых... как ты это сделал? — наконец спросил Алекси, намекая на онемевшие конечности. — И что конкретно подразумевается под «вредом»?       Перестав сверлить взглядом, Йоэль все-таки склонился над Алекси, нагло устраиваясь в пространстве между его полусогнутых колен. Оперевшись на одну ладонь, пальцами другой руки он коснулся внутренней стороны запястья юноши, там, где под тонкой кожей отчетливо пульсировали вены.       — Ничего не напоминает? — негромко спросил он.       Каунисвеси почувствовал, как ручейки крови знакомо оживились, ускоряя пульс. Стоило пальцам Йоэля надавить чуть сильнее – и кожа в месте касания мгновенно похолодела, теряя чувствительность, но Хокка сразу остановился. На запястье кожа была совсем прозрачной, чего не скажешь о бедрах, к тому же скрытых под джинсовой тканью. И все же ему хватило пары секунд, чтобы Алекси потерял способность стоять самостоятельно.       Стоило вампиру по-настоящему захотеть – и Алекси оказался бы под его полным, абсолютным контролем.       — За «вред» принято считать состояние, при котором человек перестает как-либо реагировать на происходящее, будь то прекращение мыслительного процесса или ответных действий любого характера, — тон Хокка внезапно стал строгим, он отвечал словно по заученному учебнику. — Мы ответственно подходим к использованию своих способностей, всегда прислушиваясь к ощущениям партнера. Поэтому случаев с ухудшением состояния по вине вампира не было выявлено с начала второй половины прошлого века. К тому же...       Он неожиданно и звонко хлопнул Алекси по бедру. Тот испуганно вздрогнул, будучи отвлеченным на серьезную тему, и закатил глаза, по ухмылке Йоэля поняв, что он просто разрядил обстановку.       — ...Вампиру следует рассказать о том, как его можно обезвредить или вовсе уничтожить. На случай если человек однажды перестанет чувствовать себя в безопасности рядом с ним.       Алекси остолбенел, в ужасе глядя на Хокка.       Он не мог поверить в услышанное.       И категорически отказывался слышать продолжение.       Почему он вообще не обратил внимания, что среди того, о чем ему нельзя знать, не было слабых сторон вампиров?..       Каунисвеси не мог себе представить, чем Йоэль может напугать его так, что придется всерьез защищаться, не говоря уже и о...       Нет, это было невозможно.       Хокка не был тем, от кого стоило ждать опасности. Оказавшись существом куда более могущественным, чем человек, он сохранил в себе все самое уязвимое: шрамы из прошлого и почти осязаемый страх перед будущим. Йоэль чересчур страшился грядущего, постоянно оглядываясь назад и забывая о настоящем. У него было все, что могло сделать его счастливым, но он продолжал цепляться за свой пессимизм, шутить о смерти и считать себя недостойным собственных мечтаний, убежденный, что в итоге все обернется кошмаром.       Если и стоит кого-то спасать, то именно Йоэля – от самого себя.       Это же, черт возьми, небезопасно! Что, если вампир ошибся в том, кому решил открыться? Что, если его доверие не оправдается? Всего того, о чем Хокка успел рассказать, уже хватит, чтобы всполошить весь мир! О каком уничтожении может идти речь?       «Зачем мне эта информация?!» — искренне не понимал Каунисвеси.       В любой из дней один такой же человек может поставить под угрозу исчезновения всю расу. Мирную расу, если судить по уже услышанному.       Если Йоэль так безоговорочно доверяет ему, то Алекси, не менее преданный в ответ, не собирается узнавать о его слабых местах. Он не боялся за свою жизнь, а значит, и Йоэль не должен жить в страхе за свою. Никто из его друзей и поклонников не должен переживать, если тот вдруг перестанет появляться в соцсетях, на совместных фотографиях и концертах. Да группа вообще не сможет существовать без него!       В самом Алекси поселится такая пустота, что ему придется уйти вслед за ним.       Каунисвеси отрицательно замотал головой, надеясь, что Хокка услышал и разобрал все его ураганом пронесшиеся мысли, твердившие об одном и том же. Какое-то время взгляд напротив оставался пугающе проницательным, напоминая Хокка-старшего несколько дней назад, но...       — В случае, если человек почувствует опасность после слов или действий вампира, рекомендуется...       «Пожалуйста, замолчи!»       В этот же миг ладонь Алекси накрыла губы Йоэля, обрывая фразу на полуслове. Запертое в грудной клетке сердце взволнованно забилось, будоража вампира. Немигающий взгляд синих глаз не сходил с кристально-голубых, умоляя не продолжать.       «Это хорошо, что ты напомнил про нашу способность общаться мысленно», – раздалось в полной тишине прямо в голове Каунисвеси.       Под его ладонью губы Хокка дрогнули в улыбке – судя по глазам, хитрой и почти торжествующей. Алекси почувствовал себя обреченным. От этого голоса, звучащего изнутри, было невозможно закрыться руками.       «Чтобы нейтрализовать меня, нужно...»       Алекси рывком приподнялся, окончательно сокращая расстояние между ними. Он мертвой хваткой вцепился в майку Йоэля и довольно грубо притянул его к себе, вовлекая в поцелуй. Это не было нежным касанием – это была попытка сбить его с мысли, прервать этот поток убийственной информации, заставить замолчать и разум, и тело.       Голос перестал звучать. Поцелуй Алекси был отчаянным, почти лихорадочным – он пытался буквально вжать в Йоэля свое нежелание знать правду о его смерти. В ответ широкие ладони жадно обхватили талию Каунисвеси, сминая ткань и притягивая его тело вплотную. Хокка охотно ответил на вызов: его язык медленно, с дразнящей неспешностью прошелся по нижней губе Алекси, прежде чем углубить поцелуй. Скулы юноши вспыхнули пунцовым, будто не он сам был инициатором этого буйства.       От этого настойчивого напора каждая клеточка тела Алекси начала полыхать. Уверенность таяла, оставляя лишь обнаженное предвкушение. Его кулак разжался, выпуская измятую майку Йоэля, и ладонь осторожно скользнула вверх по шее, зарываясь в светлые волосы у самых корней. Хокка же завелся сильнее: он требовательно покусывал губы Алекси, не давая ни секунды передышки, и заставил того лечь на спину, нависая сверху. Его ладони прошлись по бедрам Каунисвеси, до одури приятно сжимая их, и Алекси, преодолевая остатки смущения, развел ноги шире, впуская вампира в свое пространство. ​       Внезапно он почувствовал остроту необычно длинных клыков и следом – короткую, острую вспышку боли. Алекси изумленно выдохнул прямо в губы Йоэля, но тот сразу принялся зализывать крошечную рану, сводя с ума мокрыми, горячими ласками. Руки Хокка вернулись к торсу, бесцеремонно задирая футболку до самой груди. Длинные ногти коснулись кожи, оставляя за собой росчерки красных полос. Сцеловав тихий, сорвавшийся полустон, Йоэль, повинуясь инстинктам, спустился к шее. Он горячо прижался губами к пульсирующей вене, дразняще надавливая клыками, но не раня кожу.       ​— Йоэль, подожди... у меня еще много вопросов, — Алекси попытался отстраниться, но был прижат к матрасу разгоряченным, сильным телом. Он понимал: если клыки войдут в него сейчас, разговор закончится – эйфория просто не оставит места для слов. ​      — Да? — раздалось прямо над ухом чертовски восхитительным, хриплым шепотом, от которого по позвоночнику пробежал разряд электричества. — Сможешь сейчас сформулировать хоть один?       ​— Мне точно обязательно это знать? — прошептал Алекси, чувствуя, как воля окончательно покидает его. — Я бы не хотел...       Йоэль слегка приподнялся, чтобы видеть лицо Алекси, и едва не сорвался в бездну собственного голода.       Было невыносимо смотреть на то, как Каунисвеси пытается отдышаться: губы влажно блестели, а кожа на скулах горела очаровательным, лихорадочным румянцем. Когда Алекси – скорее по инерции, чем осознанно – провел кончиком языка по истерзанной нижней губе, Йоэль почувствовал, как внутри все натянулось до предела. Припухшие от поцелуев, с едва заметным кровавым порезом, что затягивался прямо на глазах, эти губы манили сильнее любого запретного плода. Скоро исчезнут и алые росчерки от ногтей на животе, который Йоэлю хотелось немедленно усыпать метками, выцеловывая каждый сантиметр этой нежной кожи, как бы сильно Алекси ни смущался. ​      Ладонь юноши, так смело притянувшая его к себе, теперь покоилась на шее Хокка. Кровь в кончиках пальцев Алекси так отчетливо и маняще пульсировала, что по коже Йоэля бегали мурашки. Осознание того, что он вновь находится так интимно близко, буквально вжимаясь в бедра их чертового перкуссиониста, чуть не снесло крышу, заставив инстинкты брать верх.       Будто они вернулись в ту самую ночь. Только теперь Йоэлю не нужно было сдерживать свою природу из страха. Ему вообще ничего не нужно бояться после того мысленного урагана, что Алекси обрушил на него. Казалось, к Хокка вернулось человеческое тепло, а его собственное сердце в этот миг билось даже быстрее, чем у юноши под ним. Теперь он слишком хорошо понимал, какого рода жажда его истязает. Это была чистая, концентрированная страсть.       И сейчас ему хотелось зацеловать Алекси до изнеможения, лишить его возможности даже думать о ком-то другом.       Йоэль резко перевел взгляд на чужие губы – в его глазах вспыхнуло такое темное, первобытное желание, что Алекси невольно вздрогнул. Хокка вновь склонился, впиваясь в них властным, сокрушительным поцелуем, лишая воздуха и пространства. Ответив на него, Каунисвеси все же попытался напомнить, что они не договорили, и уперся ладонями в широкую грудь. Но его сопротивление было подавлено в то же мгновение.       Йоэль перехватил его запястья, переплетая их пальцы и с силой прижимая руки Алекси к матрасу над его головой. Он навалился всем телом, притираясь так плотно и головокружительно близко, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. От мимолетного, дразнящего трения внизу из горла Алекси вырвался надломленный, почти молящий звук – звук полного подчинения этому наслаждению.       Так же стремительно отстранившись от губ, Йоэль вжался лбом в шею Алекси, опаляя чувствительную кожу своим рваным, горячим дыханием. Он жадно вслушивался в этот сумасшедший стук сердца, чувствуя, как они оба буквально сгорают в этом общем огне. Было почти невозможно не вонзить клыки прямо сейчас, в этот пульсирующий жар, просто чтобы закрепить право владения.       О чем они там говорили? Ах, да...       — Необязательно, — эхом отозвался Йоэль, и его голос в изгибе чужой шеи прозвучал глухо. — Если честно, большинство отказывается знать даже об обезвреживании. Все-таки тяжело жить с мыслью, что ты можешь случайно убить того, кто тебе дорог, просто не так расценив искру в глазах.       Алекси слушал, боясь шелохнуться. Его сердце колотилось о ребра так неистово, что, казалось, этот ритм вот-вот передастся и Йоэлю.       — Но ты правильно подметил: есть люди, из-за которых весь мир может начать охоту на нас. Всего два года назад о моей тайне узнала та, кому не следовало доверять.       Глаза Алекси расширились от шокирующего осознания. По спине пробежал ледяной холод, мгновенно вытесняя недавний жар страсти. Он инстинктивно сжал ладони Йоэля сильнее, переплетая их пальцы так крепко, словно этим жестом мог зашить старые раны на его сердце.       Теперь то предательство, о котором все слышали, но не знали подробностей, резало по сердцу так, словно Алекси сам его пережил. Совсем недавно доверие Йоэля не оправдалось, однако он все равно рассказал о своем происхождении вновь – и кому? Юноше, который появился в жизни группы в самый мрачный для Йоэля период, постепенно растопив своей улыбкой образовавшуюся корку льда в океане кристально-голубых глаз.       Дышать стало еще тяжелее. Алекси почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком, а в глазах собирается влага. Он неосознанно прикусил губу, и металлический привкус крови смешался с соленым привкусом подступающих слез. Мысль о том, через какой ад прошел Йоэль и как сильно он рискует прямо сейчас, находясь в этой комнате, заставила Алекси содрогнуться.       — Но ваше общество... оно же знает, что делать в таких случаях, да? — наконец выдохнул он. Голос предательски дрогнул, превратившись в едва слышный, надломленный шепот.       Хокка тут же приподнялся, улавливая эту перемену в его тоне. Недавняя жажда мгновенно отступила, сменившись щемящей нежностью. Он смотрел на Алекси – растрепанного, с влажными глазами и искусанными губами – и видел в нем не просто любовника, а единственную гавань, в которой ему наконец-то не нужно было ждать удара в спину.       — Верно. Ее вовремя нашли и стерли все воспоминания обо мне. Если сейчас спросить ее о неком Йоэле, она просто отмахнется, будто это недоразумение совсем ничего для нее не значило. Что, в общем-то, правда.       Каунисвеси прикрыл глаза, боясь, что не выдержит эмоций. Но одинокая слеза все равно сорвалась с ресниц и скатилась по виску.       — Алекси... — нежно позвал Йоэль.       — Я в порядке, просто... — Алекси судорожно выдохнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Вспомнил, как Йоонас во время вашей ссоры ляпнул, будто она тебе просто «не дала».       Он невесело, почти болезненно усмехнулся. Каким же ничтожным и глупым казалось то человеческое объяснение на фоне настоящей драмы, которую Хокка нес в себе все это время.       — Боже, Алекси... — выдохнул Йоэль, пораженный тем, как глубоко тот сопереживает его прошлому.       Он выпрямился и, не расцепляя их ладоней, потянул юношу на себя. Йоэль крепко обнял его одной рукой поперек поясницы, давая надежную опору. Алекси в ответ обвил его шею, забавно и очень доверчиво уткнувшись носом в плечо вампира. Один «замочек» из переплетенных пальцев так и остался сжат.       — Он не знал и не должен знать правду, поэтому его слова меня не задели. И ты прости этого дуралея, — Хокка замолчал на мгновение, а затем в его голосе проскользнула теплая, искренняя усмешка. — Если бы не он, кто знает, сколько бы еще я сомневался в том, что по-настоящему нужен тебе.       — Что ты имеешь в виду? — Алекси тихо всхлипнул, даже не думая поднять голову. В объятиях было так спокойно, что весь остальной мир перестал существовать.       ​Йоэль не мог сдержать теплой улыбки, чувствуя, как Алекси льнет к нему, доверчиво вжимаясь в грудь.       — В один из дней он проговорился, — тихо продолжил Хокка, поглаживая юношу по спине. — Сказал, что в студии ты проснулся совершенно потерянным, будто тебе память стерли, а через мгновение резко стал самим собой. Ты понимаешь, что это значило? Мой гипноз, под которым ты уснул той ночью, просто не подействовал. Воспоминания не исчезли и не заменились фальшивыми картинками. Такое бывает только в тех случаях, когда человек не испытал негативных эмоций и не хотел бы забывать недавние события.       Каунисвеси тяжело, порывисто вздохнул, немного изменив положение головы на чужом плече. И в следующую секунду Хокка удивленно вздрогнул, осознав: не он один в этой комнате наделен острыми зубками.       Алекси легонько, почти дразняще прикусил кожу на его шее, оставляя на ней лишь влажное розовое пятнышко. Он действовал так внезапно, что Йоэль не успел предугадать это – лишь ощутил странный, искристый импульс, пробежавший по связи между ними.       Крышу вампира едва снова не снесло от того, насколько разным мог быть Алекси. Только что он едва не плакал, сопереживая чужой боли, а теперь – дерзко и смело показывал свой характер, передразнивая саму природу Хокка. В этом жесте было столько жизни и дерзости, что Йоэль почувствовал, как его собственное сердце зашлось в восторженном ритме.       — Ну и за что? — ехидно поинтересовался он, с трудом подавив желание снова перевернуть Алекси и накрыть его своим телом.       Каунисвеси не ответил сразу. Он отстранился лишь на пару сантиметров, разместившись щекой на его широком плече, и принялся задумчиво разглядывать длинные ногти вампира, изменив положение их сплетенных пальцев.       — За твою неуверенность, — прошептал он. Коротко и честно. В саму суть.       Йоэль виновато вздохнул, зарываясь носом в его темные мягкие волосы и прикрывая глаза. Но Алекси слишком хорошо знал его, чтобы давить или требовать оправданий. Если Йоэлю было жизненно важно получить это доказательство через несработавший гипноз – что ж, Алекси готов был дать ему эту опору. У них все хорошо, а портить их отношения, переступившие незримый порог, совсем не хотелось. Паранойя вампира не сможет им помешать. Каунисвеси достаточно терпелив и готов распутать каждый узел в колючем клубке страхов Хокка и превратить его в уютный, мягкий свитер, в котором они оба наконец-то смогут согреться.       Алекси некоторое время молчал, завороженно рассматривая длинные ногти вампира. Молочного цвета, слегка прозрачные, из-за чего просвечивал черный лак на пластинах под ними. Очевидно, эти когти выросли прямо поверх обычных ногтей, и хотя описание процесса могло прозвучать пугающе, на деле они выглядели грозно и изящно одновременно. Довольно острые, около двух сантиметров в длину и невероятно крепкие – Алекси убедился в этом, когда нехотя разомкнул их «замок» и медленно провел большим пальцем по гладкой поверхности. Теперь он мог честно признаться себе: руки Йоэля всегда его восхищали. Он часто рассматривал их на фотографиях и вживую, но сейчас, ставшие по-настоящему магнетическими и смертоносными, они вызывали внизу живота тягучий, сладкий спазм.       — Ты хорошо их контролируешь? — негромко спросил он, нарушая тишину.       Как Каунисвеси и хотел, они вернулись к обсуждению вампирской природы. В объятиях было до щемящего сердца комфортно, но Йоэль все еще сидел между его бедер, тесно прижимаясь всем телом, и было неясно, на сколько хватит его хваленой выдержки.       — Отлично контролирую. Как и клыки, — отозвался Хокка, и его голос вибрировал прямо в груди Алекси. — Но в тот день, когда ты порезался... я просто не смог их убрать. В студии лейбла стоял такой восхитительный аромат, что мне пришлось буквально бежать, чтобы не наброситься на тебя прямо при всех. Я чуть умом не тронулся.       Каунисвеси пробила мелкая дрожь. Память мгновенно подбросила тот день. Он бы ни за что не догадался, что запись Balboa сорвалась именно из-за него. Тогда всем – и Алекси в том числе – показалось, что Хокка просто не в духе. Он огрызался на каждое слово и не находил себе места, бросая на окружающих колючие, раздраженные взгляды. Группе несказанно повезло с флегматичным Паркконеном, который лишь покрутил пальцем у виска, когда за вокалистом с грохотом захлопнулась дверь. Запись тогда перенесли, а Алекси, едва все разошлись, привычно написал Йоэлю, но так и не получил ответа.       И только теперь перкуссионист понимал: Хокка смотрел на него тогда не со злостью, а с затаенным, мучительным желанием. Он поджимал губы и до белизны в костяшках сжимал кулаки не от раздражения, а пытаясь скрыть удлинившиеся клыки и когти, которые рвались наружу от одного запаха его крови.       — Оу... — неуверенно протянул Алекси, пытаясь осознать масштаб своей власти. — А что насчет Олли? Он ведь недавно порезался о струны...       Хокка лишь коротко усмехнулся. Снова сцепив их пальцы, он резко, с той пугающей, нечеловеческой скоростью, к которой невозможно привыкнуть – подался вперед. Одним движением он уложил Каунисвеси на спину и навис сверху, вжимая его в матрас. Алекси, мертвой хваткой вцепившись в его плечо, ошарашенно смотрел в расширенные зрачки напротив, не ожидая внезапной смены обстановки. Вампиру явно не понравился вопрос, о чем также говорил его недобрый взгляд, не укрывший, однако, игривые огоньки.       — Алекси, меня не волнует кровь кого-либо еще, — отрезал Йоэль, и его голос стал опасно тихим. — Не забывай, у нас есть донорские центры. Необходимость в охоте давно отпала, соответственно и реакция на случайную кровь почти нулевая.       — Так опиши мне разницу между мной и остальными, — подстроившись под его тон, дерзко выдал Каунисвеси, глаза которого вмиг потемнели.       «Сам напросился», — отчетливо прочитал он в ответном взгляде Хокка.       — Хорошо, — уверенно кивнул Йоэль. Он расцепил их руки и намеренно переложил вторую ладонь Алекси себе на плечо, заставляя его полностью обнять себя. — Как ты понял это вчера, я мгновенно узнаю, если рядом кто-то поранится. Так было и с Олли. Что же я почувствовал? Что у меня свербит в носу, будто я вот-вот чихну.       Каунисвеси скептически поднял бровь. Не такого откровения он ожидал.       — Тот случай, когда ты порезался, очень помог мне в это полнолуние. Я вел себя спокойно, хотя сразу, как только ты вернулся, уже точно знал: я тебя не отпущу.       Йоэль не отводил горящего взгляда от Алекси. Тот чувствовал, как внутри начинает зарождаться знакомое, тягучее предвкушение – точь-в-точь как в ту роковую ночь.       — Донорская кровь взята в стерильном комфорте, когда человек думал лишь о помощи или о деньгах. Она нужна для утоления голода и поддержания здоровья. Кровь Олли, раз тебе так интересно, ни для чего мне не нужна.       Хокка вновь усмехнулся, наклонившись ниже, к самому уху Алекси. Пальцы, сжимавшие широкие плечи сквозь ткань майки, мелко подрагивали. Каунисвеси чувствовал легкое головокружение. Когда Йоэль пропал из поля зрения, комната поплыла перед глазами, словно от крепкого вина.       — Что же может значить для меня твоя кровь, когда ты сам значишь для меня уют, бесконечное спокойствие и трепет сердца? — дразнящим полушепотом, рассыпавшимся множеством мурашек по коже. — Что может значить для меня твоя кровь, когда ты вдруг начинаешь мне дерзить, словно бросая вызов, а твои глаза предвкушающе темнеют?       Жар в теле Алекси стал невыносимым. Йоэль нависал над ним всем своим крепким телом, нагло и ощутимо притираясь к бедрам, и эта близость, ограниченная лишь тонкими слоями одежды, превратилась в изощренную пытку. Когда вокалист шумно вдохнул его естественный запах, коснувшись шеи кончиком носа, Каунисвеси содрогнулся от напряжения между ними. Предвкушение сводило с ума. Алекси едва ли мог дышать от того, насколько был взволнован. Он уверен, что сердце выдает его с потрохами при каждом соприкосновении с грудной клеткой Хокка на вздохе.       Йоэль провел носом ниже, опаляя обжигающим дыханием ямочку между ключицами, стараясь навечно зафиксировать в памяти этот аромат – смесь геля для душа, живого тепла и того острого возбуждения, которое сейчас полностью поглотило Алекси. Широкие ладони Йоэля упирались в матрас по бокам, удерживая его вес, пока он не прервал тишину последним, самым честным признанием, сорвавшимся с губ прямо в кожу Алекси:       ​— Пить тебя – все равно что трахаться, Алекси. И мне всегда мало.       Клыки мгновенно, безжалостно вошли в шею. Алекси выгнулся навстречу, всем телом вжавшись в Йоэля и издав такой глубокий, надломленный стон, что тот едва не стиснул зубы еще крепче, чтобы услышать этот чувственный возглас вновь. От знакомой боли, невыносимой и сладкой одновременно, пальцы перкуссиониста до белизны в костяшках сжали чужие плечи – теперь он слишком хорошо понимал, зачем Хокка рассоединил их руки: ему нужна была эта опора, чтобы не захлебнуться в собственном восторге.       ​По сосудам вспышкой разнеслось жгучее, ослепляющее возбуждение. Йоэль аккуратными, размеренными глотками начал по частичке отбирать человеческую жизнь, наконец перестав игнорировать изнывающего в его руках партнера. Его сильные ладони собственнически скользнули вниз, грубо подминая под себя ягодицы и заставляя Алекси вжаться в матрас. Хокка плотно, до самого упора вбился в таз юноши, и даже через слои джинсовой ткани они оба почувствовали, насколько нестерпимым, влажным и тяжелым стало их общее желание.       Йоэль начал двигаться – медленно, тягуче, нагло притираясь к Алекси в такт каждому глотку. Это был откровенный, первобытный ритм, от которого внизу живота все скручивалось в тугой узел. Спальня наполнилась громкими, рваными вдохами. С каждым новым толчком Йоэля Алекси издавал короткий, хриплый вскрик, переходящий в тихий, жалобный всхлип где-то в глубине горла.       Каунисвеси отчаянно сжимал бедрами талию вокалиста, подтягивая его еще ближе и лишая их обоих последнего пространства. Его не устроил бы и жалкий миллиметр расстояния; он хотел раствориться, впитаться в это холодное и одновременно обжигающее присутствие, стать частью самой сути Йоэля. Утопая в ощущениях, Алекси до предела откинул голову назад, подставляя беззащитное горло под жадные ласки. Тонкая кожа натянулась, обнажая пульсирующую вену и делая каждый глоток Йоэля еще более глубоким, еще более интимным.       Дрожащими пальцами Алекси судорожно убрал прядки светлых волос, что щекотали шею и мешали контакту, и тут же вплел ладони в густую копну, когда ритм глотков стал более рваным, а толчки Йоэля снизу – более требовательными. Алекси прижимал к себе Хокка так, будто тот мог внезапно исчезнуть, лишив его этой пугающей эйфории. А вместе с ним – и клыки, ощущение которых вновь натолкнуло на мысль, осенившую его еще при первом укусе.       Чувствуя, что возлюбленный о чем-то задумался даже на пике этого безумного удовольствия, Йоэль напоследок плотно, с нажимом лизнул ранки на шее, собирая последние капли и мгновенно останавливая кровь. Он лишь слегка – насколько позволяла железная хватка бедер Алекси – приподнялся на одной руке, зависая над ним.       Йоэль замер, жадно рассматривая то, что сотворил. Под ним Алекси выглядел ошеломляюще порочно: его грудная клетка судорожно, тяжело вздымалась, губы были распахнуты в немом призыве, а на бледной шее вызывающе темнел мокрый, пульсирующий укус. Хокка скользнул взглядом ниже, оценивая, как плотно джинсы обтягивают широкие бедра юноши, натягиваясь до предела из-за их позы. Ткань на паху была вызывающе напряжена, выдавая масштаб их общей одержимости.       Вторая ладонь, по-прежнему по-хозяйски сжимавшая ягодицу, вдруг переместилась вперед. Пальцы Йоэля с силой вжались в грубую джинсовую ткань прямо поверх паха Алекси, медленно и бесстыдно оглаживая его там, где их общая страсть пульсировала особенно неистово. Это дразнящее давление и трение плотной ткани заставило юношу судорожно вздрогнуть и выгнуться в попытке стать еще ближе.       — А как же вопросы? — с ленивой, порочной усмешкой протянул Хокка. — О чем ты так крепко задумался, Алекси? Я чувствую каждый твой вдох, чувствую, как ты выгибаешься, когда я вхожу в ритм… Неужели того, как я тебя сейчас беру, мало, чтобы ты забыл обо всем на свете, кроме меня?       Он намеренно сделал паузу, подчеркивая провокацию коротким, плотным толчком бедер, заставляя их тела вновь соприкоснуться в откровенном трении.       Алекси судорожно выдохнул и зажмурился, не в силах сдержать дрожь. Он нехотя приоткрыл глаза, и его расфокусированный взгляд, подернутый дымкой блаженства, снова устремился на Йоэля. Склонив голову вбок, тот выглядел чертовски привлекательно, с нескрываемым, жадным желанием смотря в ответ. Солнечный свет не терял надежды пробиться через шторы, и в этом слабом сиянии светлые волосы Хокка отливали настоящим золотом.       Засмотревшись на него, Алекси едва не забыл суть вопроса. Он потянулся выше и осторожно, почти неосознанно, запустил пальцы в золотистые пряди, медленно перебирая их. Йоэль замер. Его наглая, торжествующая усмешка не исчезла сразу – она начала медленно таять, обнажая нечто совсем другое. Хищный блеск в глазах сменился глубоким, тягучим теплом, и на смену наглости пришла та самая безоружная нежность, которую Хокка прятал от всего мира. Он прикрыл глаза, подставляясь под ласку, и его улыбка стала мягкой, почти виноватой за ту дерзость, которую он только что себе позволил.       Эти изменения происходили в Йоэле каждый раз, стоило перкуссионисту оказаться рядом. Остальные в группе тоже замечали этот внезапный штиль в вечно штормовом характере фронтмена, но помалкивали. Знали: Йоэль просто пошлет их к черту при первой же попытке влезть не в свое дело. ​      — Какой же ты болтливый... — прошептал Алекси, продолжая ласково перебирать пряди. ​       Хокка насмешливо вскинул бровь. Он явно не ожидал, что Алекси, все еще прижатый им к матрасу, окажется способен осадить его. Эта внезапная попытка перехватить инициативу лишь заставила Йоэля растянуть губы в еще более довольной, предвкушающей усмешке.       — Еще в ту ночь мне показалось... что твои укусы вызывают чертову зависимость, — Алекси прикусил губу, не сводя взгляда с темных зрачков Йоэля. — Скажешь, я себе это внушил?       — Смотря кто кусает, — Йоэль коротко рассмеялся и снова едва ощутимо притерся к его бедрам. — У каждого это по-своему. Все зависит от ситуации и от того, кто перед тобой. Согласись, было бы паршиво, если бы на тебя в подворотне набросился незнакомец, вгрызаясь в шею чисто ради своего удовольствия.       Алекси поморщился. Это было бы почти то же самое, что и изнасилование. Которое, впрочем, с большой долей вероятности и последует за укусом.       — Верно мыслишь. Но, как я и говорил, бояться нечего. Такое дикое свинство у нас давно карается. Большинство законов написано только для того, чтобы защищать вас от нас же самих. Даже если кто-то сорвется в полнолуние – на утро «счастливчик» не найдет на себе ни царапины, не говоря уже о том, чтобы вспомнить хоть что-то странное.       — Гипноз? — уточнил перкуссионист, увлеченно пропуская золотистые пряди сквозь пальцы.       Он то и дело плотно накручивал волосы на указательный палец, удерживая их так несколько секунд, а затем медленно позволял им соскользнуть. Пряди послушно завивались в мягкие, ломаные волны, рассыпаясь по плечам Йоэля.       Алекси будто пьянел с каждой минутой все больше, просто глядя на Хокка. Мысли при этом совсем не путались, и новая информация усваивалась легко – вампир действительно виртуозно контролировал свои способности, не позволяя инстинктам подавить сознание партнера.       — Он самый. В ту ночь я... ну, скажем так, помог тебе успокоиться в самом начале.       Хокка замялся. Он не был уверен, что об этом стоило упоминать снова. Алекси мог вспомнить напугавшие его силуэты, страх после встречи с которыми объяснил себе по-другому – как раз-таки благодаря вмешательству вампира.       — А когда ты уснул под моим влиянием, я вообще-то не собирался ничего стирать. Но шанс, что ты забудешь все сам, был. Это как побочка – зависит от человека и его эмоций в тот момент. И если бы я не решил осознанно оставить тебе эти воспоминания, мне бы потом здорово влетело. Нам запрещено оставлять в памяти людей то, что может выжечь им нервную систему. Если мы решаем, что человек должен все помнить, то обязаны предупредить об этом, — Йоэль сделал паузу и вдруг хитро сощурился. — Ты, как видишь, ничего не забыл. Но я бы чертовски много отдал, чтобы увидеть твое лицо, проснись ты без малейшего понятия о том, кто тебя так знатно «раскрасил».       Он гаденько ухмыльнулся, явно довольный собой, на что Алекси лишь красноречиво закатил глаза. Но сдержать ответную улыбку и предательский румянец не вышло. Последние дни он буквально не мог пройти мимо зеркала – его необъяснимо тянуло рассматривать эти багровые метки на коже снова и снова.       — Так что... зависимость, говоришь?       Йоэль тряхнул головой, безжалостно разрушая плоды чужих стараний – накрученные пряди расплелись, рассыпаясь по его плечам мягкими волнами. Он склонился к самым губам Алекси, почти касаясь их своими, но в последний момент замер, намеренно лишая его поцелуя. Дыхание Хокка, горячее и острое, обжигало лицо, заставляя затаить дыхание.       ​— Запомни все, что почувствуешь сейчас, — вкрадчиво прошептал он, и в его голосе прорезались опасные, дразнящие нотки. — Мне чертовски интересно услышать, как я на тебя влияю. И на этот раз, Алекси... даже не пытайся быть тихим. Помнишь, как плохо у тебя это получалось в ту ночь?       От одного этого низкого, почти интимного приказа Алекси готов был превратиться в тряпичную куклу – Хокка даже не нужно было пускать в ход свои способности. Дьявольски искушающий взгляд снова удерживал его на месте, не позволяя сократить те несчастные миллиметры, что отделяли их друг от друга. Каунисвеси сдавленно выдохнул: никакая физическая боль от клыков не шла в сравнение с этой пыткой ожиданием, когда кровь в жилах превращается в расплавленный свинец.       Йоэль медленно, с тягучим наслаждением отстранился, уходя к шее. Сначала мучительно легкими, дразнящими поцелуями он проложил дорожку вдоль челюсти, касаясь кожи лишь влажным теплом губ. Он не собирался оставлять новых улик – впереди были летние фестивали, и лишнее внимание им ни к чему. Но, добравшись до кадыка, не смог удержаться: игриво прикусил его, оцарапав острым краем клыка.       Ответный, на грани вскрика, вздох Алекси заставил вокалиста растянуть губы в торжествующей усмешке – этот звук был для него слаще самой чистой крови. Хокка горячо прижался к шее, с нажимом провел языком по пульсирующей артерии и плавно, до предела выверенно ввел клыки в плоть. Его ладонь мертвой хваткой вцепилась в бедро Алекси, подминая ткань и сминая нежную кожу так, что на утро там наверняка останутся следы. ​      Знакомая боль обожгла рецепторы. В это мгновение Алекси судорожно выгнулся, впиваясь пальцами в крепкое плечо и одновременно зарываясь другой рукой в светлые пряди на затылке Йоэля, с силой сжимая их и притягивая вокалиста к себе еще плотнее.       — Йоэль... боже... — сорвалось с губ Алекси. Это был не просто стон, а изнывающая мольба, смешанная с неразборчивым, лихорадочным шепотом. Он звал его, задыхаясь от нахлынувшего жара, и в этом голосе было столько вожделения, что Хокка на мгновение замер, упиваясь своей властью.       Приоткрыв рот в беззвучном крике, Каунисвеси жадно впитывал каждую секунду, пока режущая боль в шее плавилась, становясь густым, пульсирующим желанием. Только когда первая волна эйфории немного утихла, Алекси медленно спустил ладони вниз, к самому краю майки Хокка. В нем вдруг проснулась отчаянная, злая решительность. Сам, без всякого гипноза, он потянул ткань вверх, робко, но жадно касаясь раскаленного, подтянутого торса кончиками пальцев. Каждое соприкосновение прошивало их обоих электрическим разрядом, выжигая остатки самообладания.       Хокка почувствовал этот вызов и тут же решил проверить, как долго продержится эта уверенность, если он, как и ранее, перетянет инициативу на себя. Сжав обеими ладонями бедра Алекси с внутренней стороны, он резко развел их шире и с силой вжался в него. Притираясь к паху, Йоэль отчетливо ощутил через слои джинсов чужую твердость и то, как сильно Алекси изнывает от этого тягучего, распирающего давления. Это осознание ударило в голову сильнее любой крови – он чувствовал, как партнер дрожит под ним, как громко и рвано стонет прямо ему в плечо, теряя всякую связь с реальностью. Алекси закусил губу до крови, но не сдался – рванул мешавшуюся ткань вверх, прижимаясь ладонями к широкой, вздымающейся груди, ловя кожей бешеный ритм чужого сердца.       Йоэль неохотно лизнул ранки на шее и рывком отстранился. Ему было жизненно необходимо избавиться от одежды, которая окончательно стала лишней преградой. Едва почувствовав, что его отпустили, Алекси поднялся следом, тяжело, рвано дыша. Он смотрел на Хокка, и в этом взгляде метались настоящие молнии. Солнце в его глазах окончательно скрылось за тяжелыми тучами – впереди был настоящий ураган из чувств, и ни один из них не собирался искать спасения.       — Какие мы недовольные. Мне показалось, эта тряпка тебе мешает. Или ты все же хотел содрать ее с меня сам? — Хокка бросил это с ехидной усмешкой, откровенно провоцируя.       «Меньше слов – больше дела, Йоэль», — и кто кого еще провоцировал?       Вокалист, вопреки ожиданиям, не бросился в атаку. Напротив, он замер, недобро усмехнувшись и оставив руки на матрасе. Он намеренно ничего не делал, издевательски выжидая, пока Алекси сам переступит черту. И тот ее пересек. Не разрывая прямого, прожигающего насквозь контакта, Каунисвеси придвинулся вплотную, лишая их обоих последнего пространства.       Он десятки раз видел этот торс на фотографиях – Хокка обожал делать селфи перед зеркалом, стоя в одном лишь полотенце на бедрах, пока по коже еще стекали капли воды. Алекси видел его и вживую, когда после сцены Йоэль оставался в одних джинсах, тяжело дыша в полумраке гримерки. Раньше он мог только рассматривать этот рельеф издалека или жадно ловить детали на снимках, пряча собственное желание за привычными шутками. Но сейчас, в его собственной спальне, все было иначе – это не холодный экран телефона и не суета закулисья. Алекси почувствовал, как внутри все сжимается от обжигающего осознания: теперь он имеет право не просто смотреть, а владеть.       Перед ним был высокий, идеально сложенный мужчина – широкоплечий, с крепкой, гладкой грудью и опасно выраженной талией, которая делала его силуэт почти хищным. Вживую, без преград, Йоэль казался еще более внушительным, несмотря на природную худобу.       Ладони Алекси наконец-то легли на обнаженную грудь, чувствуя ее пугающую прохладу и скрытую силу мышц. Пальцы медленно, с жадным нажимом поползли вверх к ключицам, сминая кожу и запоминая каждый изгиб, пока он не обхватил шею Йоэля и грубо, требовательно не дернул его на себя. Тот знал, чего от него хотят. На секунду в голове мелькнула мысль, что металлический привкус крови может оттолкнуть, но когда Алекси жадно, почти зло смял его губы своими, все сомнения выгорели дотла.       Перкуссионист сам углубил поцелуй, наконец-то дорвавшись до того, по чему изнывал все это время. Вкус металла – острый, будоражащий – не пугал; напротив, стоило языкам сплестись, как этот привкус стал желаннее любого другого ощущения. Тягучий, глубокий, сопровождаемый влажными звуками и рваным дыханием, этот поцелуй ощущался как сокрушительное цунами, мощные волны которого уходили в самый низ живота невыносимым, пульсирующим жаром.       Хокка не понимал, как существовал до этого момента без этих губ. Теперь он был уверен: он просто задохнется от пустоты, если хоть один день проведет без своего единственного – того, кто теперь хранил его тайну и делил с ним это безумие.        Только Йоэль собрался перехватить инициативу, чтобы окончательно подчинить себе эту внезапную дерзость, как Алекси сам лишил его выбора. Он намеренно, с каким-то диким азартом провел кончиком языка по острому клыку, ощутимо раня нежную плоть. Горячая кровь мгновенно смешалась со слюной.       ​«Дьяволенок», — голос Хокка отозвался в голове низким, хриплым эхом.       Поцелуй стал по-настоящему ненасытным. Йоэль подался вперед, полностью накрывая язык Алекси своим. Он действовал жадно: плотно прижимался, слизывая выступающую медь, и собирал ее вкус короткими, вкрадчивыми движениями. В тишине комнаты стал отчетливо слышен прерывистый, влажный звук их соприкосновений. Из горла Алекси вырвался глухой, едва различимый стон, когда язык Йоэля настойчиво скользнул вдоль его собственного, заставляя судорожно сглатывать. Они оба тяжело и рвано дышали друг другу в губы, и этот звук сбитого дыхания, смешанный с тихим рычанием в глубине груди вампира, делал близость почти невыносимой.       Ладони Йоэля жадно скользнули под чужую футболку, безошибочно находя пуговицу на джинсах. Ногти уже были обычными, но Алекси не смог бы сказать точно, в какой момент они втянулись. Коснувшись пальцами плотной ткани, Хокка отчетливо ощутил обжигающий жар и твердый бугор, который буквально распирал ширинку. Это явное доказательство того, насколько сильно Каунисвеси заведен, ударило в голову сильнее любого хмеля. Йоэль сжал зубы от собственного, ставшего почти болезненным возбуждения, и в ту же секунду, теряя остатки контроля, резко прикусил нижнюю губу Алекси прямо в поцелуе. Тот вскрикнул ему в рот, но этот короткий возглас боли тут же утонул в новом, еще более жадном сплетении губ.       Сердце Каунисвеси забилось запредельно быстро, отдаваясь гулом в самых кончиках пальцев, но он помнил то обещание безопасности, которое ему дали ранее. Он доверял Йоэлю больше, чем самому себе.       Резким движением расстегнув ширинку, Хокка проник ладонью в боксеры, накрывая и крепко сжимая Алекси. Тот судорожно выгнулся, буквально вжимаясь в эту горячую, властную руку. Горло сдавило от острого наслаждения, и Каунисвеси сорвался на хриплый, надломленный стон, отрываясь от жарких губ и до белизны в костяшках впиваясь ногтями в широкие плечи. Это ощущалось совсем не так, как в ту ночь. Сейчас в этом не было ни капли страха – только осознанная, абсолютно безумная страсть.       Алекси не понимал, откуда в них обоих взялось столько выдержки, и особенно – в Йоэле. Тот всегда жил на бешеной скорости, вечно нетерпеливый, подгоняемый бессонницей и этим рваным ритмом внутри, из-за которого он хватался за все подряд, лишь бы поскорее заглушить зудящее ожидание. Но сейчас его лихорадочная энергия странным образом трансформировалась в эту тягучую, концентрированную сосредоточенность. В ту ночь, боясь все испортить, он выложился ради Алекси, даже не коснувшись себя. Но в этот раз все должно быть иначе.       Дав перкуссионисту секунду, чтобы отдышаться, Йоэль свободной рукой рванул его обратно к себе. Он грубовато, но собственнически вплел пальцы в темные волны волос и снова впился в губы жадным, глубоким поцелуем. Алекси повело. Он немного растерялся, отчаянно желая коснуться Йоэля так же открыто, чтобы освободить затвердевшую плоть и услышать, как этот вечно взвинченный вокалист наконец-то выдохнет с облегчением. Но в панике не знал, куда деть собственные ладони. Он сжимал чужие плечи, спускаясь по татуированным рукам ниже и оглаживая напряженные мышцы, а затем возвращался обратно.       Алекси нашел нужные точки инстинктивно. Он начал медленно, короткими надавливающими движениями массировать шею Йоэля, уделяя внимание каждому позвонку и мягко зарываясь пальцами в волосы на затылке. Этот жест был им обоим до боли знаком: точно так же Алекси разминал ему заклинившую шею в студии. Сейчас этот привычный, почти будничный массаж в сочетании с тем, что происходило ниже, вызывал у вокалиста волну приятных мурашек. Хокка готов был чуть ли не мурчать – Алекси чудесным образом снимал все то искрящее напряжение, которое обычно не давало ему покоя.       ​— Твое волнение меня невероятно заводит, но тебе правда нечего бояться. Ты мне ничего не должен, — прервав поцелуй, вкрадчиво прошептал Йоэль прямо в губы Алекси. ​      Его голос вибрировал от сдерживаемого желания, но звучал мягко. Он замер в миллиметре от чужого лица, ловя взгляд Алекси – затуманенный, расфокусированный и полный такого откровенного обожания, что у Хокка перехватило дыхание. Брови Каунисвеси были мучительно изогнуты, выдавая пик наслаждения, а приоткрытые, влажные губы мелко дрожали.       ​— Просто наслаждайся... Я хочу выпить из тебя каждый стон, пока ты не начнешь умолять меня закончить.       Йоэль продолжал медленно, с тягучим нажимом вести ладонью по стволу, кожей ощущая исходящий от тела Алекси жар. В ответ на каждое движение снизу из груди перкуссиониста вылетали тихие, надломленные постанывания. Эти звуки, наполнявшие пространство между их губами, заставляли Хокка чувствовать себя по-настоящему живым. Он видел, как Алекси судорожно вздрагивает, буквально плавясь в его руках, и эта безоговорочная, искренняя открытость была для него ценнее любой власти, которую давала вампирская природа. Ему не нужен был гипноз – только это живое, пульсирующее доверие.       ​— У нас впереди еще целая вечность, — выдохнул Йоэль в самые губы, ловя очередное сдавленное «ах» и подтверждая свое обещание нетерпеливым, но бесконечно нежным предвкушением.       Каунисвеси точно не ошибся: Йоэль не мог быть для него опасен. Он не причинил ему вреда в полнолуние, впервые укусив, и не собирался подталкивать к чему-либо, в чем Алекси пока сомневался. Вокалист не давил и не пытался вызвать вину за минутную нерешительность – его голос обволакивал теплом, а в потяжелевшем взгляде читалось неприкрытое обожание.       Алекси понимал без тени сомнения: он напрочь, до самой последней клетки тела влюблен в Хокка. Он испытывал почти болезненное облегчение от того, что больше не нужно прятать свои чувства за привычной тактильностью. Раньше каждый его жест – будь то мимолетное касание плеча или тот самый массаж затекшей шеи в студии – был лишь легальным способом коснуться Йоэля, не выдавая своей тайны. Он прятал за дружеской заботой желание обладать, а теперь мог не просто касаться его кожи, но и целовать до беспамятства, открыто демонстрируя, насколько сильно он жаждет ответного пламени.       Болезненные укусы, о которых никто и никогда не узнает, тоже совсем не пугали – он был готов тонуть в этих ощущениях снова и снова. Ему хотелось чувствовать, как гладкие клыки входят под кожу, будто в самый первый раз, выключая сознание и оставляя лишь чистый, первобытный восторг.       Но... Алекси не чувствовал в себе потребности вести и контролировать. Напротив, в нем зрело жадное, томительное желание навсегда отдаться этим сильным рукам и властному взгляду. Он хотел испытывать на себе гипноз, когда от одного тихого приказа бросает в дрожь, а по венам разливается осознание, что тело тебе больше не принадлежит. Это пугало и одновременно манило, обещая запредельный уровень близости.       Однако сперва Йоэлю нужно было раз и навсегда дать понять, что Алекси принимает его целиком. Что в нем нет ни капли страха перед его природой или его человеческими демонами – только безграничное, обжигающее доверие.       Подарив быстрый, но крепкий поцелуй, Алекси немного отстранился и одним ловким, уверенным движением стянул с себя футболку, отправив ее вслед за майкой Хокка. Дерзко встряхнув иссиня-черными, чуть волнистыми прядями, он с вызовом взглянул на Йоэля. Алекси отметил про себя, что глаза у того снова светятся – тем особым, потусторонним блеском, который не в силах были приглушить даже яркие лучи солнца. Очевидно, эта завораживающая способность проявилась как мгновенная реакция на его внезапную смелость. Открывшееся взору притягательное тело, чистая кожа без единой собственнической метки и губы, маняще приоткрытые в беззвучном стоне при оглаживании особо чувствительного места, пробудили жажду. Перкуссионист мельком, стараясь не давать возможности себя прочитать, пообещал себе провоцировать Йоэля как можно чаще.       Обхватив шею вокалиста теплыми ладонями, Каунисвеси медленно опустился на спину, увлекая того за собой. Когда Хокка лег сверху, их обнаженные торсы наконец встретились: Алекси кожей ощутил обжигающий жар и твердые мышцы груди, вжимаясь всем телом. Это соприкосновение отозвалось новой волной дрожи по всему позвоночнику.       Ладонь Йоэля, все еще скрытая в боксерах, продолжала уверенно и неспешно ласкать его, заставляя мысли путаться, а все сознание – сосредоточиться лишь на этой тягучей, невыносимо острой стимуляции. Алекси тяжело дышал, его губы были влажно приоткрыты, и при каждом движении ладони снизу из них вылетали тихие, сдавленные постанывания.       ​— Почему ты все еще... сдерживаешься? — выдохнул он, и сорвавшееся, громкое «ах» вырвалось из груди, когда Йоэль большим пальцем надавил на самый венец. — Возьми меня... Я жажду чувствовать, как ты хочешь меня, до безумия, до боли. — Алекси прикрыл глаза, невольно выгибаясь в пояснице навстречу руке, и его голос сорвался на тягучий шепот: — Перестань быть осторожным. И впредь не смей усыплять меня, оставаясь ни с чем... Я хочу, чтобы ты присвоил меня. Хочу видеть, как ты теряешь рассудок от моего тела.       Глаза Йоэля опасно сверкнули, наливаясь той самой хищной тьмой, которой Алекси так жаждал. Нависнув над Каунисвеси, Хокка низко, почти касаясь его губ своими, хрипло усмехнулся.       ​— Хочешь, чтобы я тебя взял? — в его голосе прозвучала дразнящая, темная искра. — Осторожнее, Алекси, я ведь могу и не вернуть тебя обратно. Я заберу все, что ты мне только что пообещал. Каждую чертову частичку тебя... И поверь, мне будет мало.       Хокка прильнул к губам Каунисвеси в требовательном, глубоком поцелуе, и с этого мгновения мир для Алекси сузился до одного лишь вкуса и тепла чужого рта. Пока Йоэль высвобождал ладонь и нетерпеливо стягивал вниз его джинсы вместе с боксерами, их губы не размыкались ни на секунду. Алекси, не прерывая этого властного контакта, податливо приподнял бедра, помогая окончательно избавиться от ткани.       Алекси нарочно подался вперед, заставляя свои губы встретиться с острыми клыками, которые то и дело дразняще давили на нежную кожу. Стоило тонкому острию проткнуть губу, как металлический привкус мгновенно смешался со вкусом Йоэля. Он прерывисто вдохнул этот аромат, и его поцелуй стал по-настоящему опьяняющим. Пульс за одно это мгновение взлетел до безумных высот, отдаваясь гулким стуком в висках.       ​Алекси чувствовал, как чужой язык настойчиво и глубоко исследует его рот, сплетаясь с его собственным в изнурительном, жарком ритме. Комнату наполнили влажные звуки их поцелуя и тяжелое, хриплое дыхание, которое они делили одно на двоих. Ранка на губе пульсировала в такт сердцебиению, отзываясь в сознании острыми вспышками удовольствия при каждом новом движении Йоэля. Тот целовал его так, будто хотел присвоить себе каждый его вздох, и Алекси начал задыхаться – от нехватки воздуха, от этого невыносимого давления губ и жара, заполнившего все пространство между ними.       Среди этого хаоса звуков отчетливо, почти оглушительно лязгнул замок расстегнувшейся молнии. Йоэль лишь на долю секунды изменил наклон головы, чтобы вжать свои губы еще плотнее, заглушая тихий, несдержанный стон юноши. В следующее мгновение к члену Каунисвеси прижалась горячая плоть Хокка – кожа к коже, без малейших преград.       Алекси невольно вцепился в плечи вокалиста, оставляя на них глубокие отметины-полумесяцы, когда широкая ладонь обхватила их обоих, надежно спаивая в единое целое. Собрав выступившую смазку, Йоэль плавным, тягучим движением распределил ее по всей длине, лаская чувствительную кожу с такой уверенностью, что у Алекси потемнело в глазах. Он чувствовал каждое движение, каждое скольжение этой руки, и его собственные стоны теперь глухо тонули в бесконечном поцелуе. Он едва успевал отвечать на глубокие толчки языка Йоэля, а легкие начали болезненно гореть, требуя вдоха, но Хокка продолжал этот упоительный, лишающий воли поцелуй.              Лишь когда перед глазами поплыли цветные пятна от нехватки воздуха, Алекси обессиленно отстранился, разорвав контакт. Он судорожно, рвано вдохнул, едва не всхлипнув от резкого притока кислорода, но Йоэль не дал ему опомниться. Темп движений руки лишь нарастал. Вокалист осыпал его шею и ключицы хаотичными, влажными поцелуями, пока не добрался до груди, разрешив себе оставить несколько отметин. Под томные вздохи и рваное дыхание на светлой коже расцветали розовые лепестки засосов, становясь пунцовыми, когда губы Йоэля вдруг плотно накрыли сосок. Влажный язык обвел напряженную бусину, а затем зубы слегка сжали ее – ровно настолько, чтобы грань между удовольствием и острой болью стерлась окончательно.       Алекси резко выгнулся в пояснице, будучи готовым вот-вот сорваться в бездну оргазма, но Йоэль безжалостно прервал этот полет, вовремя пережав член у самого основания.       ​— Йоэль, нет!       ​Голос прозвучал так громко и отчаянно, что Алекси тут же в испуге прижал ладонь к губам. Он смущенно отвернулся, зажмурившись от невыносимо острых, пульсирующих ощущений. Тело все еще дрожало на пике, требуя разрядки, и этот внезапный возглас, выдавший всю глубину его нужды, заставил его щеки вспыхнуть густым румянцем.       — Это было чертовски сексуально. Не планируешь стать третьим вокалистом? Такой голос грех скрывать, — Йоэль низко, вибрирующе усмехнулся. Свободной рукой он мягко, но настойчиво обхватил подбородок Каунисвеси, заставляя его повернуть лицо. — Хотя, признаюсь честно... теперь, когда я услышал, как ты стонешь мое имя, я не готов делить тебя с публикой. Ты ведь только мой, Алекси? Скажи это.       Встретившись с этим невозможно притягательным, затапливающим все сознание взглядом, Алекси почувствовал, как воля начинает таять. Нахально улыбнувшись, вампир подтвердил его догадки: тело уже не слушалось. Потусторонний блеск в глазах Йоэля стал глубже, подавляя всякое желание сопротивляться. Под этим тяжелым надзором ладонь Каунисвеси медленно, словно чужая, отстранилась от лица. Ведомые этим взглядом, кончики его пальцев коснулись влажных ранок на шее, пульсация в которых отозвалась в самом паху. ​       Сгорая от стыда под этим пристальным надзором, Алекси медленно повел рукой вниз по своей груди. Пальцы коснулись другого соска – дразняще потерли его и оцарапали коротким ногтем, прежде чем сжать чувствительную бусину. Алекси нетерпеливо всхлипнул, полностью захваченный силой этого взгляда: у него больше не было возможности скрыть, как сильно он хочет продолжения.       ​Йоэль пристально, почти хищно следил за каждым движением этих пальцев. Он чувствовал, как его одолевает жажда: этот невинный, напуганный взгляд и лихорадочный румянец на щеках вкупе с тем, как Алекси, дрожа от унизительного удовольствия, ласкал себя на его глазах, выглядели невыносимо возбуждающе. Ладонь Каунисвеси, ведомая этим тяжелым взглядом, проскользила еще ниже, тесно прижалась к животу и, наконец, накрыла оба члена. Алекси судорожно выдохнул, чувствуя под пальцами горячее, пульсирующее единство их тел.       ​— Скажи это, — выдохнул Йоэль, и его голос вибрировал от сдерживаемого рыка. Он не сводил глаз с лица Алекси, буквально выпивая его стыд и нарастающее возбуждение. — Скажи, чей ты.       ​Каунисвеси чувствовал, как под этим взглядом его воля окончательно рассыпается. Губы дрогнули, и он, почти не узнавая собственный сорванный голос, прошептал:       — Твой... Только твой, Йоэль, я полностью твой. Пожалуйста, не останавливайся...       — Смелее, — прошептал Хокка прямо в его приоткрытые губы. Он мягко прикусил нижнюю, дразняще лизнул ранку, но тут же отстранился, лишь сильнее распаляя эту пытку ожиданием. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Ласкай нас так, будто от этого зависит твоя жизнь.       Теперь Алекси сам уверенно провел ладонью по всей их длине. Его ухоженные, изящные ладони были меньше ладоней Йоэля, но в этом и заключалось их преимущество: пальцы Каунисвеси оказались невероятно ловкими и умелыми. Он обхватывал их обоих с такой точностью, что Йоэль едва не терял сознание от интенсивности ощущений.       Алекси остро ощущал разницу: аккуратная, податливая плоть в его руке так контрастировала с более крупным, по-мужски тяжелым и твердым членом Йоэля. Хокка не удержался и сладостно, низко промычал, продолжая смотреть в обманчиво невинные глаза, давно потемневшие от желания практически дочерна. Алекси завороженно слушал этот звук, чувствуя, как внутри все завязывается в тугой узел. Ощущение того, что он может вызвать у Йоэля такую реакцию, придало ему уверенности – он начал двигаться быстрее, плотнее смыкая пальцы.       Алекси понял, что Йоэль уже на самом пределе, когда широкая ладонь накрыла его собственную, намертво впаивая их друг в друга. Хватка стала почти болезненно плотной, заставляя Алекси всхлипнуть от этой внезапной, почти грубой тесноты. Их стиснутые вместе члены пульсировали и горели, а каждое быстрое, влажное движение рук отзывалось тягучим жаром внизу живота.       Йоэль резко подался вперед, зарываясь лицом в изгиб шеи Алекси. Обжигая кожу горячим, рваным дыханием, он хрипло выдохнул прямо в пульсирующую жилку: ​      — Да... именно так.       Хокка окончательно потерял контроль над инстинктами, забыв о всякой осторожности. Он прижался губами к напряженной шее, жадно и дразняще всасывая область со свежими ранками. Звук этого влажного, плотоядного поцелуя отозвался внизу живота Алекси очередной головокружительной вспышкой, срывая с его губ рваный, переходящий в стон вздох. В то же мгновение клыки вошли под кожу точно в те же крошечные отверстия. Острая, электрическая боль смешалась с паточной сладостью, заставляя Каунисвеси выгнуться под тяжелым телом Йоэля, подставляя беззащитное горло, и сладостно вскрикнуть от накрывшей его ослепительной разрядки.       ​Он до белых костяшек сжал светлые пряди на затылке Хокка и бездумно прижал голову вампира плотнее к своей шее, побуждая того продолжать. Йоэль пил его жадно, глубоко, и звук этого мерного глотания вытягивал из Алекси последние силы, погружая в дурманящее оцепенение. Ритм их общих рук внизу стал рваным, отчаянным; кожа к коже, они буквально плавились друг об друга, утопая в лихорадочном жару.       Задыхаясь и чувствуя, как мир вокруг меркнет, Алекси через пару секунд ощутил, как все тело Йоэля пробила мощная, судорожная дрожь. С мелодичным, низким стоном, перешедшим в хрип, тот наконец излился. Горячее, густое семя толчками окропило их прижатые друг к другу животы, мгновенно становясь скользким и липким, пачкая кожу и окончательно спаивая их в этом дурманящем, греховном восторге.       Алекси не знал, да и сил не было думать, отстранился ли бы Йоэль от его шеи самостоятельно. Опомнившись, Каунисвеси ослабил хватку на затылке и перестал прижимать его к себе, вместо этого успокаивающе проведя ладонью по напряженной, еще вздрагивающей спине Хокка. Влажный язык привычно прошелся по ранкам, останавливая кровь. Приятная тяжесть тела почти тут же пропала, забирая с собой ускоренный стук чужого сердца, жар обычно прохладной кожи и обжигающе острые клыки.       ​Без этого давящего присутствия Алекси наконец смог сосредоточиться на самом себе. На мгновение показалось, будто он находится в сорвавшемся с тросов лифте, который стремительно падает вниз – в голове зашумело, а в темноте закрытых глаз вспыхнули яркие пятна. Но голос Йоэля, теперь тихий и лишенный недавней хищности, быстро вернул его в реальность.       ​— Извини, я перестарался, — Хокка сочувственно прижался губами ко лбу Алекси, и тот был почти уверен, что на коже останется такой же бордовый след, как на его ладони в ту ночь. — Головокружение сейчас пройдет, но нужно полежать. Если будешь чувствовать себя уставшим, я сделаю сладкий чай...       — Йоэль, все в порядке, — прошептал Алекси, чувствуя, как липкое семя медленно остывает на их животах, стягивая кожу и напоминая о том, что произошло всего минуту назад.       ​— ...за ногти в тот раз тоже прости, — продолжал Йоэль, осторожно потирая пальцами кожу на бедре Каунисвеси, где остались следы его хватки. — Мне не следовало так... я просто не контролировал себя.       Алекси медленно выдохнул, заставляя себя открыть веки. Он устремил мягкий, затуманенный взгляд на Йоэля, сразу отметив, что бордового следа все-таки не будет – губы вокалиста не были окрашены кровью.       Хокка не выглядел по-настоящему встревоженным: он все время чутко вслушивался в пульс и состояние Алекси, а потому точно знал, что не переступил ту черту, за которой могла возникнуть опасность. Но его нахмуренные брови выдавали глухую злость на самого себя, а еще недавно светившийся от жажды взгляд постепенно терял свои искры. Он все еще боялся подорвать то хрупкое доверие, которое Алекси так самоотверженно ему вручил.       Перкуссионист еще пару раз успокаивающе провел ладонью по широкой спине Йоэля, чувствуя, как под кожей перекатываются расслабляющиеся мышцы. Затем он переместил руку на затылок и мягко потянул его на себя, немного приподнимаясь на локте навстречу. Алекси коснулся губами лба Йоэля, но на этом не остановился. Он оставлял невесомые, почти призрачные поцелуи на веках прикрывшихся глаз, на кончике носа и в самых уголках губ. Наконец, немного отстранившись и заглядывая в самую глубину зрачков Хокка, он прошептал:       — Все хорошо. Слышишь? Ни о чем не жалей.       Финальный поцелуй – в губы; совсем легкое, едва ощутимое касание, которое своей искренностью окончательно уняло внутреннюю бурю Хокка. Алекси почувствовал, как улыбка Йоэля стала умиленной и теплой, а его плечи наконец лишились того стального напряжения, что сковывало их все это время.       Йоэлю всегда требовалось гораздо больше времени, чем остальным, чтобы прийти в себя. После любого эмоционального пика – будь то взрывной концерт, едкая ссора или вот такая близость на грани – его СДВГ заставляло сознание еще долго гудеть на высоких оборотах, мешая просто «выключиться». Ему было жизненно необходимо физическое заземление.       Вот и сейчас, словно в замедленной съемке, он снова потянулся к Алекси. Его поцелуй был иным – глубоким и трепетным, полным какой-то отчаянной нежности. Йоэль лениво и мягко сминал губы перкуссиониста, пробуя их на вкус уже без прежнего голода, словно пытался через это прикосновение собрать свои мысли воедино. Каунисвеси, все еще лежа под ним и приподнявшись на одном локте, подавался навстречу, подставляясь под это медленное, тягучее исследование.       Йоэль сидел между его разведенных бедер, слегка нависая сверху, и его влажная ладонь вновь накрыла такую же запятнанную ладонь Алекси. Кожа к коже, они чувствовали липкость подсохшего семени, которое теперь не вызывало стыда, а лишь служило осязаемым доказательством того, что произошло между ними. Хокка прижался своим лбом ко лбу перкуссиониста, прикрыв глаза и тяжело, часто вдыхая его запах, пока хаос в его голове постепенно уступал место уютному покою на двоих.       В тишине комнаты их сбивчивое дыхание постепенно выравнивалось, становясь общим. Алекси не торопил его, позволяя Йоэлю медленно «выныривать» из того омута, в который они только что погрузились с головой. Его собственное сердце, еще недавно содрогавшееся в экстазе, теперь мерно и спокойно стучало в унисон с сердцем вокалиста.       ​— Какое полотенце я могу взять? — почти в самые губы тихо спросил Йоэль, все еще не спеша разрывать этот интимный контакт.       — Синее... — выдохнул Алекси, ощущая, как вибрация чужого голоса отзывается во всем его теле.       Йоэль медленно, словно нехотя, отстранился. Как только он поднялся с постели, Каунисвеси ощутил внезапный укол холода там, где еще мгновение назад было чужое тепло. Он вновь полностью опустился на спину и прикрыл глаза. Навалившаяся приятная сонливость была настолько густой, что Алекси невольно подумал: не была ли она частью тех чар, что Йоэль так искусно вплетал в их близость.       Он кожей чувствовал, как взгляд вокалиста медленно проскользил по его телу. Этот взгляд был почти осязаемым – тяжелым, собственническим, изучающим каждый изгиб, каждую алеющую метку на шее, опускаясь ниже, к животу, где на коже застыли заметные белесые следы их недавней разрядки. Это пристальное, нескрываемое внимание заставило перкуссиониста почувствовать мягкий жар внутри и волну смущения, на которую Алекси изо всех сил старался не обращать внимания, не желая разрушать негу.       ​Вскоре послышался шум воды, доносящийся из ванной. Временами он звучал приглушенно, перемешиваясь со всплесками, пока совсем не стих. В квартиру вернулась точно такая же звенящая тишина, как и перед их сегодняшней встречей, но теперь она была наполнена запахом их тел и невидимым, неразрывным электричеством.       Каунисвеси вслушивался в окружавшие его звуки, замедляя дыхание, словно это могло помочь уловить хотя бы малейший шорох. За окном текла иная, беззаботная жизнь: едва слышные женские голоса доносились из сквера неподалеку, где девушки, должно быть, отдыхали в тени деревьев; там же лениво ворковали голуби. Легкий ветер шелестел листвой и наверняка бегал мелкими волнами по траве. От его слабых порывов едва заметно покачивались шторы, через узоры которых больше не проникали лучи спрятавшегося за облаком солнца. Иногда вдалеке проезжали машины – и даже те лишь мягко шуршали шинами об асфальт, не нарушая разлитого в воздухе покоя. Игриво звенел колокольчик над дверью маленького кафе, откуда веяло едва уловимым ароматом кофе и свежей выпечки. А в квартире по-прежнему стояла тяжелая, интимная тишина. Лишь стук настенных часов мерно и равнодушно отсчитывал время.       ​— Прислушиваешься? — низкий голос Йоэля раздался прямо над ним, заставив Алекси невольно вздрогнуть и распахнуть глаза. В ответ он увидел лишь по-доброму насмешливую, обезоруживающую улыбку вокалиста.       Живота коснулось влажное полотенце. Йоэль вел им медленно, с почти пугающей тщательностью стирая белесые следы их близости. Матрас ощутимо прогнулся под весом присевшего на край Хокка. От него теперь пахло чистотой и влажной прохладой, а движения рук были непривычно осторожными, словно он боялся разрушить ту хрупкую негу, в которой все еще пребывал Алекси. Каждое касание ткани к чувствительной коже заставляло перкуссиониста мелко вздрагивать, вновь ощущая тот самый жар, который они только что разделили.       — Что-то я не помню, чтобы ты был настолько тихим раньше...       Алекси перехватил полотенце, сложил его вдвое и принялся методично вытирать ладонь. Он демонстративно не смотрел на Йоэля, который замер на краю кровати с такой довольной и хитрой миной, будто только что съел самого вкусного канареечного птенца в своей жизни.       Хокка уже привел себя в порядок, но надевать майку явно не торопился, наслаждаясь тем, как Алекси старается игнорировать его обнаженный торс. Перкуссионист приподнялся, с трудом сохраняя невозмутимый вид, натянул белье и застегнул джинсы. На свою футболку он глянул лишь мельком – в горле все еще предательски пересыхало, а лишние движения заставляли голову кружиться. Махровое полотенце отправилось на пол мягким комом.       ​— ​Еще одна наша способность, — подал голос Йоэль, и в его тоне прорезались те самые вкрадчивые нотки, от которых у Алекси по спине пробежал холодок. — Но со временем все перестают быть такими незаметными. Это даже забавно: подросткам приходится заново учиться ходить и греметь вещами, чтобы имитировать привычные звуки. Например, ставить кружку со стуком или специально издавать шаги, которые ты так тщетно пытался сейчас услышать.       — Кажется, к гипнозу у вас в комплекте идет еще и маниакальная страсть подкрадываться к людям, — пробормотал Алекси, наконец вскинув на него язвительный взгляд. — Своеобразный способ самовыражения: застать врасплох, пока жертва не успела сообразить, что к чему.       ​— Уверен, что тебе это не нравится? — Йоэль вскинул бровь, и в его глазах вспыхнул опасный, почти азартный огонек.             Хокка вдруг сдвинулся с места, забираясь на постель коленями. Его движения были текучими и неестественно плавными; он медленно сокращал дистанцию, словно большая кошка, намеренно давая Алекси время осознать неизбежность столкновения. Приняв правила этой игры, перкуссионист начал отползать назад, к изголовью, сохраняя на лице выражение дерзкого вызова. Он смело смотрел прямо в искрящие коварством глаза вокалиста, хотя собственное сердце, как назло, решило пуститься в пляс, выдавая его с потрохами. Вот оно – будоражащее сочетание природной стойкости характера и робости чувств, которое так забавляло и заводило Йоэля.       Когда Хокка оказался почти вплотную к его полусогнутым ногам, он накрыл щиколотки Алекси широкими ладонями, лишая возможности отступить. Йоэль начал медленно нависать сверху, и в этот момент его пальцы игриво проскользнули под ткань джинсов, касаясь чувствительной кожи над косточками. Алекси мгновенно вспыхнул – от неожиданности и этой внезапной, дразнящей ласки по телу прошла электрическая искра. Теряя контроль над ситуацией, он вынужденно уперся ладонью в широкую, обнаженную грудь Йоэля, пытаясь удержать хоть какую-то дистанцию.       ​— Вообще-то, я ценю свое личное пространство, — процедил Алекси, хотя под напором этого взгляда его напускная уверенность давала ощутимую трещину. ​      — Да? И мое, наверное, тоже? Поэтому ты такой тактильный и всегда жаждешь обнять меня? — хитро парировал Йоэль, и в его глазах вспыхнули искорки чистого триумфа. ​      Алекси на секунду запнулся, но тут же прищурился, готовя ответный удар.       ​— Это вынужденная мера, Хокка. У тебя энергии столько, что в радиусе трех метров лампочки лопаются. Я просто забираю излишки, чтобы ты сам себя не спалил своими гиперфокусами, — Алекси поджал губы, стараясь выглядеть максимально убедительно. — И вообще, этой твоей вечно меланхоличной морде нужно периодически давать знать, что все в порядке. А то на тебя смотреть больно – сидишь с таким видом, будто у тебя наступил вечный Каамос.       ​Йоэль замер, и его насмешливая улыбка сменилась чем-то более глубоким и мягким.       ​— Значит, ты мой персональный громоотвод и психолог в одном флаконе? — прошептал он, и в этом шепоте уже не было издевки, только тепло.       Схватив Алекси за упиравшуюся в его грудь ладонь, Йоэль расслабленно рухнул на подушки, одним мощным, но осторожным движением притягивая перкуссиониста к себе. Каунисвеси, не ожидавший такой резкой смены тактики, по инерции прильнул к нему. Сопротивляться не хотелось – тело само сделало выбор в пользу тепла. Он послушно прилег на обнаженное, еще хранящее жар плечо Хокка, прикрывая глаза и чувствуя себя необычайно уютно и вместе с этим – жутко непривычно.       Едва ли он смел представить себя вот так лежащим с Йоэлем. Эта мечта казалась слишком хрупкой, чтобы воплощать ее в реальность, даже когда судьба подбрасывала шансы.       В те нередкие дни, когда вокалисту становилось невыносимо тесно в стенах полупустой квартиры, а музыку уже не было слышно за толстым слоем пылью осевших в его разуме мыслей, он звонил Алекси. Голос Йоэля всегда звучал виновато, когда он спрашивал, свободен ли тот вечером. Перкуссионист готов был бросить все и сорваться на другой конец города, прекрасно понимая, что за этим вопросом прячется тихая мольба о спасении, но лишь приглашал к себе. Он заранее заказывал их любимую еду, превращая обычный вечер в то, что сам мысленно называл «домашним свиданием».       Обычно Йоэль приходил с парой бутылок вина, и они устраивались у разных подлокотников дивана в гостиной, расположив коробки с пиццей и контейнер с роллами по середине. Перед этим Алекси включал гирлянду под потолком, на которую жданный гость, сколько бы раз ни видел ее мерцание, всегда смотрел как завороженный. Светодиодное свечение, меняя режимы, окрашивало комнату в мягкие цвета, а эффект астигматизма после выпитого добавлял волшебства, превращая краски искусственного освещения в самое настоящее северное сияние. И пока внимание Йоэля было приковано к бликам в бокале, Алекси смотрел только на него. Хокка часто уходил в себя, едва заметно покачивая ногой в такт старой пластинке. По его лицу невозможно было прочесть, где он сейчас блуждает, но Каунисвеси уже было приятно видеть вокалиста настолько умиротворенным, будто в его омуте наконец наступило перемирие со всеми водящимися там чертями.       Когда роллы были съедены, а оставшиеся куски пиццы убраны в холодильник до утра, они перебирались с дивана на ковер. Яркие цвета гирлянды сменялись на ночник. Проектор освещал потолок неторопливо кружащимся звездным космосом. Тот был достаточно ярким, чтобы хорошо видеть комнату, но и довольно тусклым, не доставляя дискомфорт глазам, сохранив приятный полумрак. Тонарм проигрывателя возвращался на подставку, негромкие разговоры постепенно стихали. Хокка незаметно для себя проваливался в сон, словно в мягкие облака, привыкнув к едва слышному шуму ночника. Тогда Алекси бережно укрывал его пледом, но так и не решался подложить под голову подушку – боялся разрушить эту магию сна. Он ложился в метре от Йоэля, вглядываясь в мерное вздымание чужой груди, пока сон не забирал и его самого.       Перкуссионисту еще ни разу не повезло («Наоборот!» — возразил бы Порко) делить номер с Хокка, и оттого подобные вечера ощущались еще более ценными. А теперь Каунисвеси не нужно держать свои чувства на поводке и подавлять частое желание арендовать место на этом широком плече. Мечта сбылась внезапно и при самых странных обстоятельствах. И теперь Алекси, всегда отличавшийся своей солнечной теплотой, от счастья был готов осветить каждый уголок планеты. Но первым будет мрачный уголок души Йоэля.       — Ты всегда такой сонный после разрядки? — негромко нарушил тишину Йоэль, чуть не утонув в волнах нежности, исходящих от Алекси. Теплая ладонь на груди будто и правда согревала душу.       — Не знаю, давно не...       Осознав, что фраза звучит как чистосердечное признание в затяжном воздержании, Каунисвеси резко замолк. Его мысленный поток оборвался, оставив после себя лишь звенящую неловкость. Договаривать он явно не собирался, отчаянно надеясь, что Йоэль пропустит это мимо ушей.       ​— Неужели ты совсем не касался себя, пока меня не было рядом? — голос Хокка стал опасно низким, почти интимным шепотом.       Он подался чуть вперед, обжигая дыханием ухо Алекси, а его ладонь на голом боку начала медленное, дразнящее путешествие. Пальцы вкрадчиво огладили талию и скользнули чуть ниже, к самому краю белья.       — Даже вспоминая меня? Какой самоотверженный мальчик... А я-то думал, ты куда более жадный до удовольствий. Особенно после того, как услышал, как ты срывался на стоны сегодня. Знаешь, у тебя чертовски красивый голос, когда ты перестаешь язвить и просто... просишь.       Алекси почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, ударяясь о ребра. От этого вкрадчивого упоминания его собственной несдержанности по телу прошла волна жара, заставив пальцы на груди Йоэля невольно сжаться.       ​— Заткнись... просто замолчи, — выдохнул Алекси, напрочь лишившись своего обычного красноречия. Он еще сильнее вжался лицом в плечо Хокка, мечтая лишь о том, чтобы тот перестал напоминать ему о моментах абсолютной уязвимости. — Ты невыносим. Ты специально это делаешь, да? Собираешь компромат, чтобы потом издеваться надо мной до конца жизни?       ​Сверху послышался бархатный, вибрирующий смешок. Йоэль явно наслаждался его реакцией, продолжая лениво оглаживать его кожу, будто заново изучая каждый изгиб.       ​— Лучше скажи мне правду, — Алекси предпринял отчаянную попытку сменить тему, хотя его голос все еще звучал сдавленно. — Ты шутил или нет, когда рассказывал об отношении родителей? К тому, что я теперь знаю... больше остальных.       ​Йоэль на мгновение замер. Его рука перестала дразнить кожу и просто крепко, надежно обхватила Алекси за талию, притягивая почти вплотную. Игривость исчезла, уступив место тяжелой, честной серьезности.       — Не шутил. Если сравнивать с людьми, то открытие своей природы кому-то со стороны ассоциируется именно с предложением руки и сердца. Это тесно связано с нашей психологией, которую тщательно изучали столетиями...       ​В этот момент Алекси приподнялся, усевшись на пятки. Его движение было быстрым и искренним – он больше не пытался язвить, показывая, насколько серьезно относится к услышанному. Ладонь Йоэля при этом съехала с его пояса на бедро, продолжая удерживать контакт. Хокка повернулся к нему, но его взгляд на секунду зацепился за свежие ранки на шее Алекси, и он на мгновение потерял нить разговора, завороженный следами их близости. Собравшись с мыслями, он продолжил:       — Будучи бессмертными, вампиры отчетливо видят тот отпечаток, который на людях оставляет время, тогда как сами почти не меняются. Из-за этого мы вынуждены покидать насиженные места, не дожидаясь, пока одно поколение сменится другим. Понимаешь? Мы очень одиноки из-за тяжести правды. Многие просто не решаются ее рассказать, даже если появляется кто-то достойный их сердца. Или не собираются рассказывать вовсе, сторонясь теплых чувств к себе и панически боясь, что эти чувства проснутся внутри них самих.       — К чему такая категоричность? — Алекси спросил это как можно мягче. Он смотрел на Йоэля сверху вниз, и в его взгляде больше не было ни капли прежней язвительности. — Что же мешает обратить любимого человека и начать новую жизнь не в одиночестве?       ​Теперь Каунисвеси по-настоящему осознавал, насколько Йоэлю не повезло. Быть существом с врожденной предрасположенностью к страху привязанности и при этом жить с диагностированным расстройством, которое не только раздувало эти страхи до небес, но и добавляло сотни других неудобств. Это был двойной капкан. ​       — Не так редки случаи, когда люди принимают нас, но наотрез отказываются разделить вечность, — голос Йоэля стал глухим, лишенным всяких красок. Он смотрел куда-то сквозь Алекси, словно перелистывал страницы чужих, печальных историй. — Они выбирают обычную жизнь и естественную смерть в ее конце. Знаешь, это ранит даже сильнее, чем если бы тебя сразу назвали монстром и выставили за дверь.       ​Йоэль горько усмехнулся, и его пальцы на бедре Алекси непроизвольно напряглись.       ​— И как бы эгоистично это ни звучало, большинство, столкнувшись с таким отказом, на следующий же день стирают себя из памяти человека. Просто выжигают все воспоминания и покидают страну, разочарованные в самой идее близости. Они уходят, чтобы не смотреть, как тот, кого они любят, превращается в прах, пока они остаются прежними.       Сначала Алекси не нашелся что сказать.       Он искренне не понимал тех, кто отказывался от вечности с любимым. Отказаться от возможности объехать весь мир, выучить все языки и впитать в себя сотни культур? Это казалось безумием. Перед ними открывалась жизнь с совершенно иной стороны: без болезней, без страха старости, с запасом времени, которого хватило бы, чтобы освоить каждый музыкальный инструмент или изобрести нечто принципиально новое. А способности... С ними можно было заглянуть в самые потаенные уголки человеческой психологии и физиологии, совершить прорыв в науке и разработать лекарства, которые спасли бы миллионы жизней.       Чувства отвергнутых вампиров были ему куда понятнее. Остаться со смертным до самого конца – значит обречь себя на медленное угасание. Вампир неизбежно начал бы чахнуть вместе с близким человеком, но, в отличие от него, был бы вынужден продолжать это бесконечное существование с удушающей пустотой внутри.       Обращать же кого-то против воли... Алекси передернуло. Это было пропитано еще большим эгоизмом, чем кража воспоминаний. Новообращенный мог не просто возненавидеть своего создателя за украденное право на смерть, но и потерять рассудок, решив отомстить всему миру и выдав существование своей новой расы. О последствиях для человечества в таком случае страшно было даже гадать.       Молчание затянулось. Почувствовав нежное касание ладоней на своей пояснице, Алекси вынырнул из размышлений и вновь обратил взгляд на Йоэля. Тот лежал, рассыпав золотистые волосы по подушке. В его кристально-голубых глазах знакомо засияли звезды – тот самый глубокий, неземной блеск, означавший, что Хокка видит каждое движение его мыслей, разделяя этот внутренний монолог на двоих.       — Сколько из них, отвергнутых и разочарованных, открываются вновь? — тихо спросил Алекси. — Это известно?       — Меньше половины, — Йоэль не отводил взгляда, и звезды в его глазах чуть дрогнули. — И, как правило, не по своей инициативе. Примерно столько же тех, кто совсем отдаляется от общества людей, надеясь найти себе подобного. Мои родители – пример второго случая.       — Что ж... это обнадеживает, — Алекси облегченно выдохнул и слабо улыбнулся. Его теплая ладонь накрыла живот Йоэля, мягко проскользив выше самыми подушечками пальцев. — Даже лишенная простого общения вечная жизнь представляется мне бессмысленным существованием. Да и необязательно именно вечная. Любая. Ты просто запираешься в себе и становишься блуждающим в живой толпе призраком. Все еще осязаемым, но уже с потухшим взглядом и без теплящейся в груди надежды. Противен себе и испытываешь ненависть к чужим смеху и улыбкам – и больше ничего.       Йоэль в который раз с момента их знакомства был приятно поражен юношей. Он старался не лезть в его мысли слишком глубоко, уважая личное пространство, которое Алекси так ценил. Но при обсуждении подобных тем, способных ударить по самому больному, вокалисту приходилось быть предельно внимательным: он должен был успеть помочь, если сознание Алекси дрогнет, или вовремя уловить тень враждебности, которая потребовала бы вмешательства свыше. ​      Но Алекси оставался собой. Он был поразительно рациональным: внимательно анализировал услышанное, тщательно выстраивал собственное мнение и был готов к тому, что какие-то детали он поймет не сразу, а какие-то и вовсе останутся для него загадкой. Йоэль даже не ощущал в нем тех перемен, которых обычно боялись бессмертные, раскрывая свою суть. Перед ним был все тот же перкуссионист – его друг, его коллега, его опора. Разве что Алекси теперь был гораздо более влюбленным, а сам Хокка чувствовал ранее неведомую ему свободу. Все врожденные и приобретенные страхи, годами копившиеся внутри, вдруг начали осыпаться сухой шелухой под этим теплым и открытым взглядом. ​      — Ты чертовски прав, — Йоэль приподнялся, опираясь на спинку дивана. ​       Алекси, почувствовав, что разговор переходит в иную плоскость, заинтересованно подсел ближе. Он прижался к нему плечом к плечу, делясь своим живым теплом, которое сейчас было необходимо Хокка как никогда. ​       — Такие всегда были, выделяясь среди нашедших своего человека или вампира. Я сомневался, стоит ли говорить полную статистику... но ты и сам выделил третий тип. Тех, кто в итоге совершает самоубийство.       Алекси опешил.       — Таких около пятнадцати процентов, — продолжил вокалист, и его голос зазвучал пугающе буднично. — Они и правда превращаются в своего рода призраков. Перестают замечать все, что раньше вызывало интерес, и испытывают глубокое отвращение к себе и своему образу жизни. Бессмертие становится для них бесконечным проклятием.       — Но им ведь еще можно помочь? — Алекси спросил это с какой-то отчаянной надеждой. Он не мог смириться с мыслью, что разум может просто «выключиться» от безысходности.       — Неизвестно. Но в семидесятых начался эксперимент, в ходе которого таких бессмертных принудительно помещают в специализированные гробы, чтобы уберечь от смерти ее же имитацией. Они, можно сказать, находятся в коме, каждые полгода получая минимальное количество крови. Расчет лишь на то, что при пробуждении у них вновь появится интерес к жизни – когда они увидят, как сильно изменился мир в их отсутствие.       — Как все это сложно и грустно... — сокрушенно вздохнул Алекси.       Он привалился виском к спинке дивана, чувствуя, как тяжесть чужих столетий на мгновение придавила и его самого. Эта картина спящих в коме существ, ждущих перемен в мире, чтобы просто захотеть снова открыть глаза, казалась ему запредельно печальной.       ​— Не думай об этом. Оставь это вампирам, — Йоэль заметил, как помрачнел Алекси, и тут же поспешил разрушить этот холодный морок. — Пусть мой случай и не настолько печальный, но могу с уверенностью сказать: ты уже вернул к жизни одного разочаровавшегося в отношениях кровососа.       Хокка ласково разворошил ладонью темные волосы юноши, взъерошив их, и на задумчивое лицо Алекси вернулась привычная лучезарная улыбка.       — Поделишься?       Йоэль кивнул. Алекси имел полное право знать о той, кто была до него. Тем более теперь, когда эта тема больше не выедала мозг изнутри и воспринималась просто как ценный опыт, а не конец света.       ​— Это были самые обычные отношения, которые точно не продлились бы дольше года, — начал он.       ​Йоэль снова засмотрелся на шею Алекси, а затем его взгляд медленно, почти ощутимо скользнул ниже – к темному засосу у самого соска. Под этим пристальным вниманием Алекси почувствовал, как по коже пробежала колючая волна. Это было странное, дурманящее чувство: он ощутил себя одновременно абсолютно беззащитным и невероятно важным, видя, как Йоэль заново заявляет права на каждый дюйм его тела. Внизу живота сладко потяжелело, а дыхание на мгновение сбилось – рациональность окончательно капитулировала перед осознанием того, что он единственный центр притяжения для этого существа.       ​— Я увлекся, признаю, но и мысли не допускал о том, что это тот самый человек, с которым стоит делить вечность, — Хокка наконец оторвался от созерцания меток и посмотрел ему прямо в глаза.       — Как же она узнала?       — Совершенно случайно. Я бы сказал, как именно, но ты уже отказался от некоторого рода информации, отчаянно заткнув меня поцелуем, — припомнил Хокка недавний порыв юноши, не лишенный смелости и уже второй по счету.       — Час от часу не легче! — возмутился Алекси. — Неужели защита от вас кроется так близко и любой может неумышленно причинить вред вампиру?       — Неумышленно не сможет, но заметит защитную реакцию, — сияние в зрачках Йоэля на мгновение стало острее, напоминая о его истинной природе. — В ответ на угрозу у меня начали светиться глаза, предупреждая, что и я могу быть опасным. Это сработало как предохранитель, который невозможно контролировать.       Алекси на мгновение прикрыл веки, и перед мысленным взором тут же вспыхнули воспоминания. Он отчетливо помнил свечение глаз Йоэля в полнолуние – тогда они сияли подобно самой луне, холодно и величественно. И точно такое же сияние он видел сегодня, когда даже яркие лучи солнца не смогли поглотить этот сверхъестественный свет.       Пугало ли это его? Ни капли. ​      Напротив, с такими глазами Йоэль выглядел чертовски притягательно и в то же время опасно, вызывая в глубине души Алекси первобытный, дурманящий трепет. Глядя на него такого, юноше хотелось добровольно отдаться в эти сильные руки, самому подставить горло под неотвратимо острый укус, лишь бы вечно ощущать эту власть над собой. Это не был страх жертвы перед палачом – это было чистое, кристальное восхищение природой Хокка и ее полное, безоговорочное принятие. ​      — Я, наверное, слишком влюбленный дурак, если тогда при взгляде на твои светящиеся глаза почувствовал возбуждение, а не страх? — губы Алекси растянулись в ироничной усмешке.       Он смотрел на Йоэля почти с вызовом, ловя каждое изменение в выражении его лица. Хокка, до этого момента сидевший неподвижно, вдруг коротко и рвано выдохнул. Его самообладание, которое он так старательно выстраивал во время философского разговора, дало серьезную трещину.       ​Звезды в его кристально-голубых глазах вспыхнули с новой силой, пульсируя в такт бешеному ритму сердца, который Алекси теперь почти физически ощущал через их соприкасающиеся плечи.       ​— Ты не дурак, Алекси... — голос Йоэля стал низким, вибрирующим от сдерживаемого напора. Он медленно подался вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, пока кончик его носа не коснулся виска юноши. — Ты просто единственный, кто смог заглянуть в бездну и не только не испугаться, но и улыбнуться ей в ответ. Так ослепительно, как умеешь только ты.       Его ладонь, лежавшая на спинке дивана, скользнула вниз, зарываясь в волосы на затылке Алекси и мягко, но властно притягивая его к себе.       ​— Если ты так отчаянно хочешь подставить горло... — прошептал он прямо в губы юноше, обжигая его своим дыханием, — то мне будет крайне сложно продолжать этот цивилизованный разговор о статистике и родителях.       — Терпение, Хокка. Ты же не из того вымершего вида с полным отсутствием интеллекта и неконтролируемой жаждой вцепиться в горячую глотку? — уверенно прошептал Алекси, не отводя взгляда. В его голосе не было и тени страха, только дразнящая, стальная решимость. ​      В ответ на этот дерзкий, почти приказной тон Йоэль непроизвольно напрягся. Алекси почувствовал, как пальцы на его затылке изменились: из подушечек вышли острые, длинные когти. Они не вонзались в плоть, но ощутимо, до мурашек царапнули кожу, оставляя на ней невидимые, горящие нити. Эта инстинктивная реакция Йоэля на вызов лишь сильнее раззадорила юношу.       — Я больше недели ждал, когда ты перестанешь заниматься самобичеванием после той ночи, когда все уже должно было показаться тебе очевидным, — продолжал Алекси, игнорируя опасную близость когтей. — Поэтому наш разговор еще не окончен. Расскажи мне, как ты понял, что она тебя предаст? Какой была ее реакция?       ​Йоэль рвано выдохнул, и его когти чуть сильнее надавили на шею Алекси, балансируя на грани между лаской и угрозой. Звезды в его глазах вспыхнули ярче, отражая внутреннюю борьбу. Он чувствовал, как бешено колотится пульс Алекси, видел, как расширены его зрачки, но эта ментальная стойкость юноши поражала его. Тот не просто принимал хищника – он дрессировал его своей нежностью и логикой.       ​Хокка нехотя ослабил хватку на затылке Алекси, но ладонь не убрал, продолжая большим пальцем медленно поглаживать его кожу за ухом. Длинный коготь едва заметно касался нежной плоти, вызывая у перкуссиониста новую волну мурашек и дрожи в теле.       ​— Как я понял? По эмоциям, — голос Йоэля звучал глухо, будто он продирался сквозь густой туман воспоминаний и той жажды, которая заставила его природу вновь проснуться. — Да и в целом разговор был неприятным. Я чувствовал себя сумасшедшим, который пытается доказать обратное.       ​Он горько усмехнулся, переместившись мыслями в тот день, когда его мир дал трещину.       ​— Глаза вспыхнули всего на пару мгновений, но этого было достаточно. Она застыла на месте, прервавшись на полуслове, и между нами повисла тишина, от которой хотелось оглохнуть. Оцепенение сменилось замешательством. Ей не удалось найти объяснение увиденному, и на меня посыпались вопросы, полные недоверия. Мои ответы не совпадали с ее ожиданиями, и это злило ее. ​      Йоэль прикрыл глаза, и его коготь на шее Алекси непроизвольно замер, подчеркивая серьезность слов. Тот все еще упирался в кожу и наверняка оставит крошечную алую точку от давления.       ​— При подобных случаях нам не позволяется стирать память самостоятельно. Это работа для специалистов, которые более чутко воспринимают чужие чувства. Они анализируют причины, чтобы в будущем мы могли рассказывать о себе без таких последствий. Но мы можем корректировать эмоции «здесь и сейчас». Тогда мне пришлось прибегнуть к этому... Это был мой первый опыт, и я чертовски боялся, что не смогу сконцентрироваться. Однако ответственность дала о себе знать, и я справился. В тот момент ее начал переполнять страх вперемешку с жадным любопытством. Она попыталась незаметно взять телефон, очевидно, чтобы записать наш разговор как какой-то цирковой номер. Ее вопросы отличались от твоих и были пропитаны неприязнью, стоило ей услышать, что не на каждый из них я могу ответить.       ​Йоэль снова посмотрел на Алекси, и в его взгляде на мгновение промелькнула благодарность за то, что сейчас все иначе.       ​— Я отвез ее домой, продолжая контролировать ее действия своим внушением. По пути связался со специалистами, и они уже ждали у квартиры. Стоило ей выйти из машины, она тут же схватилась за телефон, надеясь обнародовать «сенсацию», но... на этом все закончилось. Больше мы не виделись. Все воспоминания обо мне были выжжены, эмоции сведены к нулю. Со мной они говорили единожды, попросив рассказать все как можно подробнее и напомнив о курсе терапии для тех, кто столкнулся с непринятием. ​      — Ты обращался за помощью? — Алекси чуть склонил голову, открывая шею и не отводя внимательного взгляда от Йоэля. Сейчас, когда ладонь казалась еще крупнее из-за когтей, шея выглядела особенно хрупкой, а пульсирующая под недавним укусом жилка отзывалась на близость, мягкими волнами распространяясь по коже Хокка, взывая.       ​— Нет. Но перечитал пару книжек, написанных нашими психиатрами и психотерапевтами. Те самые, которые с трудом пытался осилить еще подростком, так ничего и не уяснив. Теперь они стали мне понятнее, да и концентрация внимания давалась легче. В них было не только объяснение человеческих эмоций и поэтапные планы для их мягкого знакомства с нашей природой, но и примеры из жизни: пережившие негативный опыт вампиры добровольно делились им.       ​Йоэль на мгновение замолчал, и его коготь снова едва ощутимо мазнул по коже за ухом Алекси, сорвав тихий, резкий выдох. Ладонь прижалась к ранкам от клыков плотнее, словно Хокка не хотел терять этот контакт, но и удерживал им остатки самообладания, как бы показывая внутреннему вампиру: пульс здесь, нам не нужно бояться отказа. ​      — Рядом с их историями можно было найти похожие, но с противоположным исходом. Счастливые пары тоже давали интервью. Сопоставление этих судеб помогало увидеть ситуацию со стороны, а комментарии авторов объясняли наши чувства и предостерегали от апатии, тут же предлагая экспресс-тест на ее признаки.       Хокка невесело усмехнулся, глядя на Алекси с какой-то новой, тихой гордостью.       ​— Благодаря музыке и группе я тогда набрал не так много баллов – творчество не давало мне окончательно провалиться в пустоту. Я просто не планировал никому рассказывать о происхождении, хоть и пытался ради интереса составить этот чертов план... Для меня он был таким же непонятным и сухим, будто я решал сложнейшую математическую задачу.       — И как успехи в математике? — Алекси мягко улыбнулся, накрывая руку Хокка своей, прижимая его ладонь еще плотнее к своей шее и игнорируя остроту когтей. — Похоже, ты решил, что проще действовать по интуиции, чем по учебнику?       — Похоже на то, — выдохнул Йоэль, и звезды в его глазах окончательно смягчились, теряя свою колючую яркость – это действие Каунисвеси окончательно успокоило вампирскую природу.       ​— Вампиры делились своим негативным опытом... — задумчиво повторил Алекси. — Нашел ли ты среди них схожий с твоим?       ​— Нашел, и не один. Все сводилось к тому, что это всего лишь воля случая. Ни бессмертный, ни человек не были готовы к разговору, и нельзя винить ни одну из сторон. Просто не совпало. ​      Йоэль осторожно убрал когти, но не отнял руки, переплетая свои пальцы с пальцами Алекси. ​      — А что насчет историй с противоположным исходом? — не унимался юноша, придвигаясь еще ближе, так что их дыхание стало общим, а бедра соприкоснулись. — Есть похожие на нас? ​      — В тех книгах я не встречал упоминания полнолуния с сохранением воспоминаний, — Хокка покачал головой, и на его губах заиграла слабая, но искренняя улыбка. — Видимо, наш случай выходит за рамки любых учебников. Если вампиру настолько спокойно рядом, то решение доверить самый потаенный секрет приходит само собой. Это случается, когда обе стороны уже осознали свои чувства, поэтому исход не зависит от того, готовился ты или нет...       Йоэль замолчал, вглядываясь в лицо Алекси. С самого детства его мозг работал как заведенный механизм: мысли скакали, внимание рассыпалось на сотни деталей, он вечно куда-то спешил, не в силах просто замереть и прочувствовать настоящий момент. Мир для него всегда был ускоренной кинопленкой. Но сейчас, наконец поговорив с перкуссионистом, он впервые ощутил, как этот хаос внутри затихает. ​      ​— Никакие планы не имеют смысла, — тихо добавил он, — если рядом тот самый человек, коего ты хочешь украсть у времени.       Для Йоэля, который всю жизнь бежал наперегонки с собственной неусидчивостью, это признание значило больше, чем любая клятва. Это значило: «Рядом с тобой я наконец-то могу просто быть». Это была его личная победа над собственной суетой.       ​— Ого, Хокка, это была самая длинная и глубокая мысль, которую ты выдал, не отвлекаясь на пролетающих мимо мух, — хитро прищурился Алекси, возвращая на лицо свою фирменную дерзкую ухмылку. — Неужели я настолько интереснее твоих учебников по психологии?       ​Йоэль негромко рассмеялся, и в его глазах снова заплясали те самые живые «чертики». Он подался вперед, почти касаясь кончиком носа щеки юноши, обдавая его кожу своим прохладным дыханием.       ​— Скажем так: ты – единственный объект, на котором мой гиперактивный мозг готов залипнуть без всяких таблеток и терапии. Так что ты чертовски идеально вписался в мой дефицит внимания.       ​Алекси не успел вставить очередную шпильку – Йоэль резко сократил оставшееся расстояние. Его губы, сначала едва коснувшиеся щеки, уверенно переместились к губам Алекси. Это был поцелуй, в котором не осталось места для хаоса или спешки. Одновременно ленивый и властный, он словно подтверждал каждое сказанное слово: Йоэль наконец-то остановился.       ​Ладонь Хокка, все еще лежавшая на шее юноши, собственнически притянула его ближе, другая же легла на согнутое колено, пальцами зарываясь в складки джинсов и сжимая сквозь ткань. Йоэль настойчиво надавил своими губами, вынуждая Алекси приоткрыть рот, и тут же углубил поцелуй, вторгаясь в чужое тепло языком. Раздался тихий, влажный звук, смешивая их дыхание в один рваный ритм.       Алекси не просто позволил себя целовать — он перехватил инициативу. Изменив наклон головы и уверенно толкнувшись языком навстречу, он сплел их в тесной борьбе, а затем намеренно сбавил темп. Он изменил ритм на тягучий, почти гипнотический, заставляя Йоэля заземлиться, вынырнуть из своего вечного беспокойства и раствориться в этой медленной, обжигающей ласке.       Ладони юноши уверенно легли на обнаженные плечи Йоэля, пальцы скользнули по гладкой коже, ощущая ее прохладу и скрытую мощь мышц, которые под его касанием натянулись, как живая струна. Не имея преграды в виде одежды, Алекси притянулся вплотную, вжимаясь грудью в грудь, уничтожая даже намек на свободное пространство между ними. В этом жесте было все: и принятие чужой природы, и отчаянное желание быть как можно ближе.       Но когда жар стал почти невыносимым, Алекси на мгновение отстранился, дразняще скользнув кончиком языка по нижней губе Хокка. В его глазах сияло неприкрытое торжество, смешанное с нежностью. Йоэль чувствовал фейерверки из ярких эмоций, передававшихся и ему, и был готов, что Алекси ответит чем-то теплым. Однако тот снова повел себя непредсказуемо, образно отрастив рожки:       ​— Я бы послушал, что ты там насоставлял в своих планах, ломая мозг, — выдохнул он прямо в губы Хокка. — Но моя голова скоро взорвется от всей той информации, что я узнал за сегодня...       ​— Даже о предложении, которое ты принял за шутку, не хочешь узнать? — вкрадчиво, с легкой хрипотцой в голосе уточнил Йоэль.       ​— Ах ты... — Алекси застыл, и в его глазах тут же вспыхнуло сомнение. Он чуть отстранился, сердито и в то же время растерянно глядя на вампира. — Тебе не пригодился план, чтобы быть со мной, а мне... мне не нужно носить кольцо, чтобы знать, что мы вместе. Верно?       Йоэль серьезно кивнул, не сводя с него внимательного взгляда. Но затем его губы дрогнули, растягиваясь в насмешливой, понимающей улыбке. Он чувствовал, как юношу терзает любопытство, и был уверен – тот вот-вот сдастся. Ведь это признание для вампира было равносильно предложению руки и сердца, обещанием пройти вместе сквозь саму вечность. ​      — Нет, не будем торопить события, — еще раз взвесив все, твердо произнес Каунисвеси. — Я понял, как много это значит. И я не отказываюсь ни от тебя, ни от того, кто ты есть на самом деле. Просто... спрошу в другой раз. Я, может, и влюбленный по уши дурак, но мне хочется пожить в этом медленном темпе, которого нам так не хватало все эти месяцы. И оставить все между нами. Счастье ведь любит тишину, так говорится?       ​Взгляд Йоэля стал бесконечно глубоким, заглядывающим в самую душу. Он медленно провел рукой по волосам юноши, задерживаясь на затылке.       — Если счастье и правда любит тишину, — негромко произнес он. — То как ты выбрал меня, суетливого и шумного?       Алекси застыл. Его лицо выражало одновременно удивление и смущение. Весь его сарказм на мгновение просто отключился: Йоэль только что назвал его своим счастьем. Открыто, без метафор и планов, просто признав этот факт перед лицом своей вечности.       ​— Что, прозвучало слишком банально? — неловко улыбнулся Йоэль, заметив эту долгую паузу. Его привычка во всем сомневаться и ждать подвоха все еще давала о себе знать.       — Нет. Прозвучало отлично. Гораздо лучше, чем еще одно твое знаменитое «Через 10 лет я вижу себя в могиле»!       Йоэль звонко рассмеялся. Процитировав одну из его мрачных шуток, Алекси спешно отвернулся и лег на бок, ловко вывернувшись из объятий. Но яркий румянец на скулах не укрылся от внимательных глаз, а трепет влюбленного сердца и разлившееся по сосудам тепло – и подавно. Оказывается, все это время дерзкого перкуссиониста можно было сбить с толку одной лишь милой фразой, и это при том, что подобные приемы обычно были характерны ему самому.       ​Или такую реакцию мог вызвать исключительно Йоэль?       ​Эта мысль чертовски льстила. Хокка, чувствуя прилив азарта, склонился над Каунисвеси, и в его глазах снова вспыхнули те самые хищные, но ласковые искры. Его ладонь вдруг нагло скользнула по бедру Алекси, медленно и уверенно поднимаясь выше. Он оглаживал изгиб талии так, словно изучал новую, самую ценную территорию. Когда холодные пальцы коснулись живота, юноша невольно втянул его, реагируя на контраст температур и беспардонность жеста. Но рука Йоэля не остановилась – она поехала ниже, бесцеремонно оглаживая тазовую кость и замирая в опасной близости от края белья. ​       Алекси не шелохнулся, но его выдало дыхание – оно сбилось, стало рваным, а пальцы вцепились в край подушки так, что побелели костяшки. Он отчаянно продолжал делать вид, что засыпает, хотя по телу от каждого движения Йоэля прокатывалась волна обжигающего жара.       ​— Уже спишь? — прошептал он в самое ухо, продолжая дразняще оглаживать кожу. — Значит, я был прав? Ты становишься таким сонливым и покладистым только после того, как я заставляю тебя сорвать голос, выгибаясь подо мной.       ​Каунисвеси резко развернулся, недовольно стреляя глазами, в которых вызов мешался с густым, горячим смущением. Йоэль тут же отпрянул, снова звонко рассмеявшись – этот звук в тишине спальни казался самым правильным саундтреком. Он примирительно выставил руки, едва Алекси полностью повернулся к нему, но юноша не собирался отступать. Он ладонью надавил Хокка прямо на грудь, вкладывая в этот жест всю свою напускную суровость, и заставил того лечь на спину.       ​— Отстань, Хокка. Проверишь свою теорию в следующий раз, — проворчал он, хотя в глазах уже вовсю плясали смешинки.       ​Йоэль предвкушенно хохотнул, не сопротивляясь этой мягкой силе. Алекси оставил его фантазии без ответа, просто заняв свое законное место на плече и уютно уткнувшись носом в шею. Его ладонь накрыла татуированное сердце на плече Хокка, словно запечатывая их негласный договор о принадлежности друг другу. На коже еще оставался едва уловимый, почти развеявшийся аромат одеколона. Алекси глубоко вздохнул и прикрыл глаза, невольно улыбнувшись в ответ на то, как широкие ладони собственнически соединились в замочек на его поясе, притягивая еще ближе.       Обнимая самое светлое создание на Земле, вампир слушал драгоценную тишину мыслей юноши и его размеренно протекающую жизнь, что отбивала ритм стуком сердца и пульсом в лежавшем на груди запястье. Так звучали умиротворение и абсолютная безопасность. Так выглядело единственное место во всей вселенной, где можно было наконец сбросить все маски, быть самим собой и точно знать – тебя здесь всегда ждут. Так ощущалась уверенность в завтрашнем дне и открывшаяся перед ними вечность, лишенная страхов и выжигающего одиночества.       ​Таким было полное избавление от демонов. Так Алекси окончательно отвоевал место на плече у ранее сидевшего там рогатого ублюдка. И именно этого несносного дьяволенка Йоэлю следовало пустить в свои мысли, именно под его «стрелу» стоило подставить сердце, а теперь крепко прижать к себе и больше никогда, ни на одну секунду этой долгой жизни, не отпускать.