Блеск клыков в полумраке

Первая половина июня, 2021 год.

      Тихо выругавшись, Алекси захлопнул дверцу и тут же поставил машину обратно на сигнализацию. Резкий звук электронного замка неестественно громко разрезал ночную тишину, отозвавшись в висках тупой пульсацией.       Солнце еще не взошло, когда он, засидевшись в студии дольше остальных, наконец заставил себя оторваться от мерцающего экрана. Время в дороге тянулось мучительно медленно. Светофоры словно и не торопились менять цвета, в такое время не подгоняемые нетерпеливыми взглядами водителей, и в ожидании ослабляли и без того рассеянное внимание тех, кто в этот час все-таки попадал на «красный».       Город уже давно погрузился в призрачный сон. Воздух, пропитанный густым, почти дурманящим ароматом цветущей сирени и ледяной свежестью залива, проникал в салон, но не приносил бодрости. Хмурая гладь неба безраздельно принадлежала холодному, бескровному сиянию луны. Залив Тёёлёнлахти застыл зеркалом из тяжелой ртути. Машина скользила по пустынным улицам; резкие тени каштанов падали на дорогу черными полосами, превращая улицы в бесконечную клетку, из которой невозможно выбраться. Остроконечные башни Эйры, пронзавшие небо, казались на этом фоне клыками, зажавшими Хельсинки в тиски безмолвия.       Уже припарковавшись у дома и бросив короткий взгляд на темные окна своей квартиры, Каунисвеси привычно потянулся к приборной панели за ключами и телефоном, но пальцы нащупали лишь пустоту. Последовал тяжелый вздох. Алекси на мгновение крепче сжал руль, сдержавшись, чтобы не стукнуть по нему и не разбудить весь район клаксоном. Вспышка раздражения обожгла нервы и тут же угасла. Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза, вслушиваясь в далекий, мерный рокот залива. Глухой плеск воды о гранит успокаивал, помогая вытеснить лишние мысли и вернуть контроль. Этот день явно не спешил заканчиваться. Фары вновь загорелись, и Алекси выехал на пустую набережную. Без телефона он не мог.       Сейчас, медленно плетясь к зданию и морщась от противного карканья ворон, наблюдающих с деревьев, Каунисвеси назвал бы себя шизофреником: в голове было месиво из сэмплов, завывающих риффов и голосов, один из которых срывался в экстрим-вокал. Из-за чертовски сильной усталости проделанная ранее работа совершенно не окрыляла перед новым днем, принося лишь странную пустоту и отчетливое желание отключить мозг, как перегретый усилитель, чтобы наступила долгожданная тишина. Еще вечером зрение начало подводить – то, что Алекси стал замечать относительно недавно. Теперь картинка перед глазами и вовсе темнела и кружилась, норовя свалить с ног. Движения были скованными, а энергетик, о котором Алекси каждый раз жалел, чувствуя неприятно учащенное сердцебиение, уже не давал никакого эффекта. Хотелось просто где-нибудь прилечь и перестать существовать на пару дней.       Казалось бы: в студийном заточении проведено столько часов, что к усталости можно было и привыкнуть за то время, которое и он, и остальные проводили в компании музыки, что создавалась целыми днями. Но в моменты, подобные этому, Алекси наконец вспоминал, что даже ему нужен отдых.       Группа всегда стремилась сделать все идеально. С появлением Каунисвеси у них открылось еще больше возможностей, и для их реализации приходилось сутками сидеть в студии, перезаписывая каждый элемент демо, который мог показаться звучащим недостаточно хорошо. Со временем парни научились распознавать это коллективное безумие. Поэтому старались уговаривать друг друга брать выходные, устраивать обычные посиделки или хотя бы просить лишний раз съездить за продуктами, наплевав на доставку, чтобы наконец отвлечься от работы и перекусить. Кто-то мог даже специально отключить очередной будильник на чужом телефоне или спрятать ключи от студии, если ничего важного не намечалось.       Одним из самых настойчивых был Алекси. Обычно именно он возил до студии и обратно самого нервного из их команды – Йоэля, и каждый раз старался накормить его по дороге, ведь в любом другом месте тот мог отмахнуться, ссылаясь на вечную нехватку времени. Также Алекси всегда выбирал длинный путь до его дома, надеясь, что лишние полчаса позволят Йоэлю хоть ненадолго задремать. Все знали, что тот почти не спит из-за постоянной тревожности, полностью отвечая за аккаунты группы и до изнеможения перепроверяя уведомления, коих в период UMK, а затем и Евровидения было бесконечно много.       Алекси искренне верил, что хоть немного помогает ему. Он вел тихие разговоры, намеренно не затрагивая дела группы, чтобы лишний раз не провоцировать чужое беспокойство, и надеялся, что мерное движение в комфортном салоне под едва слышную мелодию наконец расслабит замученное беспокойным разумом тело. И неловкие, но определенно благодарные улыбки Йоэля каждый вечер вселяли уверенность: он перенял частичку спокойствия перкуссиониста и точно попробует выспаться, чтобы на следующий день никого не убить одним лишь тяжелым взглядом. В том числе – самого себя в отражении зеркала.       Несколько раз Каунисвеси и Порко даже сговаривались: первый вел машину, а второй сидел на заднем сидении и без умолку болтал, отвлекая внимание Хокка, что расположился справа от водительского места. Только спустя два часа бесцельных путешествий по всему Хельсинки и спустя десятки песен по радио, которым они, сами того не замечая, всегда начинали подпевать, до Йоэля вдруг доходило: его нагло развели. В планах не было работы в студии – в планах было расслабить вечно напряженную задницу Хокка.       Злиться он на них не мог и даже не пытался изобразить недовольство. Слишком любил их и проведенное вместе время. Слишком любил быть в дороге, слушая музыку. Слишком любил ветер, что врывался в открытые настежь окна, развевая волосы, когда Алекси позволял машине нестись по пустующим улицам, обгоняя редкие авто. Слишком любил нескончаемый поток глупых шуток Йоонаса. Слишком любил, когда их голоса сливались в один, и даже Алекси не мог удержаться, присоединяясь к ним. В такие моменты они все чувствовали, насколько правильным был этот внезапный – для кого-то – выходной.       Но был и минус в настойчивости Алекси. Когда все уже разошлись, а Йоэль был доставлен – сонный и совершенно измотанный – к своему порогу, сам Каунисвеси не спешил к прохладному душу и теплой постели. Он разворачивался и ехал обратно в студию.       И сейчас, шагая по пустому тротуару, он думал о том, что, возможно, забытый телефон был не просто случайностью, а намеком: работа еще не закончена, и уезжать не стоило.       С этими мыслями Алекси подходил ко входу в здание, ощущая, как внутри разрастается тяжелое, липкое предчувствие. Будто он идет не в их маленькую комнатку, где творится история, а на собственные похороны.       Из-за усталости и недосыпа каждый шорох ночного Хельсинки воспринимался как нечто жуткое. Участившееся ближе к утру карканье ворон больше не было просто звуком природы – оно походило на торжествующий смех самой Смерти. Шум редких автомобилей заставлял Алекси каждый раз нервно вздрагивать, принуждая вслушиваться в гул моторов и трение шин о сухой асфальт. Звуки были слишком резкими; мозг реагировал на них как на прямую угрозу жизни, заставляя инстинктивно насторожиться. Каждая тень казалась жутким существом, что наблюдает, выжидая подходящий момент, когда жертва потеряет бдительность, окончательно сдавшись усталости. Даже ветви деревьев выглядели подобно костлявым ручонкам, жадно тянущимся к живой плоти, чтобы разодрать ее в клочья.       Алекси заметно дрожал. Он крепко сжал челюсти, отчаянно стараясь смотреть лишь себе под ноги, но взгляд вопреки воле возвращался к самым темным уголкам. Воображение упрямо выхватывало из пустоты высокие силуэты с длинными конечностями и безобразными очертаниями лиц. Они стояли, притаившись, и глядели на него пустыми глазницами, искривляя рты в жутких улыбках и смакуя его липкий, пропитанный кофеином страх.       Именно в этот момент мысли окончательно покинули его, оставляя разум в ловушке собственных жутких иллюзий. Алекси пытался зацепиться хоть за что-то – планы на завтра, недописанный текст или просто воспоминание о ком-либо, – но резкое движение одного из существ, решившего выйти из тени здания прямо к нему, мгновенно заставило забыть о жалких попытках успокоить расшатанные нервы.       Сорвавшись на бег, Алекси в считанные секунды преодолел расстояние до входа. Он резко распахнул дверь, чувствуя кожей необъяснимый разуму скрежещущий звук за спиной, будто кто-то или что-то очень быстро ползет по гравию. Сердце грозилось вырваться из грудной клетки, отзываясь режущей болью, а в висках нещадно пульсировало, не позволяя сосредоточиться на реальности и прийти в себя.       «Все плохо, все очень плохо», — твердил он себе, перепрыгивая через ступени. Эхо от собственных шагов казалось чужим, преследующим его. Дыхание сбилось, не позволяя вдохнуть полной грудью, а перед глазами все плыло, превращая лестничный пролет в одно бесконечное серое пятно. Алекси был почти уверен: силуэт в окне, который он только что заметил боковым зрением, совсем ему не померещился. Что-то ползло за ним прямо по фасаду здания. На миг от беспомощности и ужаса на глазах выступили слезы – он уже не понимал, что может быть правдой, а что – лишь жестокая игра разума. Хотелось забиться в угол родной студии, включить везде свет и не выходить до тех пор, пока улицы города не заполнятся людьми.       Желая обмануть существо – реально оно или нет, – Алекси взлетел на пролет выше нужного этажа и, уловив в окне опережающую его тень, тут же бросился обратно. Оказавшись на третьем этаже, он дрожащими пальцами вставил ключ в замочную скважину, но замок не поддался. Дверь уже была открыта. Неужто в порыве усталости он и об этом забыл?       Мимолетно поклявшись себе больше никогда не работать до утра, Алекси выдернул ключ и одним рывком открыл дверь. Он тут же нырнул внутрь, прячась от всего, что ему мерещилось в коридорах и на улице, и судорожно повернул замок. Теперь можно расслабиться. Здесь он в безопасности.       Глубоко вдохнув, Алекси обернулся, чтобы сделать шаг к рабочему столу и по пути щелкнуть выключателем. Но в следующее мгновение отшатнулся назад, впечатавшись спиной в дверное полотно.       — Йоэль?! — голос сорвался на хрип.       Каунисвеси тут же прижал ладонь к губам, будто пытаясь затолкнуть крик обратно. Это было слишком громко. Нервы окончательно сдали.       Будет очень плохо, если та чертовщина снаружи поймет, что здесь есть кто-то еще.       На подоконнике и правда сидел Йоэль. Совершенно расслабленно, закинув на него одну ногу и лениво оперевшись спиной на боковую панель окна. В его руке покоилась причина возвращения Алекси – забытый телефон. Тот узнал свой мобильник сразу: экран блокировки на мгновение подсветил лицо Хокка, прежде чем погаснуть.       Юноше совсем не нравилось, что Йоэль сидит так близко к стеклу. Им стоило немедленно опустить жалюзи.       Минуту они провели в полной тишине, глядя друг на друга. Алекси все еще не опускал ладонь от лица, пытаясь угомонить бешено бьющееся сердце и прийти в себя. С лица Йоэля не сходила мягкая улыбка – она ощущалась даже в густом полумраке комнаты, странная и успокаивающая.       Сегодня было полнолуние. Лунный свет освещал студию, отбрасывая длинную тень Хокка, которая заканчивалась у самых ног застывшего у двери Алекси. Слабые порывы ветра из приоткрытого окна едва шевелили пряди его волос, из-за чего тень на полу тоже пришла в движение. Каунисвеси невольно вздрагивал: тени продолжали его пугать, напоминая о существах снаружи. Словно понимая это, Йоэль какое-то время сидел неподвижно, но затем аккуратно ступил на ковер, разрушая тишину:       — От чего ты бежал, Алекси?       Вопрос прозвучал полушепотом, совершенно спокойно. Его голос действовал как лекарство. Йоэль не торопясь шел в сторону перепуганного юноши, и его мягкая улыбка дарила странное чувство безопасности. Опомнившись, Каунисвеси наконец отнял ладонь от лица и принялся нервно перебирать в пальцах связку ключей.       — Ни от чего. Лишь забыл телефон, как ты мог уже заметить... — Алекси попытался съязвить, но к концу фразы голос сорвался на шепот, и он отвел взгляд. Если он расскажет о тех тварях на улице, Йоэль точно сочтет его сумасшедшим.       — И только-то? — Йоэль по-доброму усмехнулся. — Алекси, я чувствовал твой страх еще за пределами здания, а сейчас вижу его так же ясно, как и тебя. Тебе нужно меньше задерживаться в студии и уж точно гнать мысли о работе, когда мы уже решили, что на сегодня достаточно.       Алекси вскинул голову, встречаясь с ним взглядом и полностью выдавая себя.       — Ах, я угадал? — Хокка остановился всего в полушаге.       Почувствовав едва уловимый запах сигарет, который странно и притягательно мешался с ароматом привычного одеколона, Каунисвеси снова отвернулся. Он чувствовал себя нашкодившим ребенком, которого отчитывает взрослый. Стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на Йоэля, он наткнулся взглядом на настенные часы. Почти четыре утра. Ни намека на сонливость.       Сможет ли он вообще уснуть после увиденного?       Вдруг Йоэль коснулся его запястий. Скользнув пальцами к ладоням, он мягко забрал ключи, не встретив ни малейшего сопротивления. Прохлада кожи Хокка приятно остужала лихорадочный жар чужого тела. Йоэль подошел почти вплотную, и справа отчетливо звякнул металл – связка ключей теперь покоилась на синтезаторе. Освободив руки Алекси, он провел кончиками пальцев по внутренней стороне его ладони, расцепляя замок из переплетенных пальцев, и аккуратно перехватил одну кисть, поднимая ее вверх. Каунисвеси замер, не в силах пошевелиться и покорно ожидая дальнейших действий. И Йоэль не заставил себя долго ждать.       — Посмотри на меня, Алекси. — Тон был спокойным, но не терпящим возражений, а кожи вдруг коснулось прохладное дыхание.       Из-за разницы в росте Каунисвеси пришлось с опаской запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с Йоэлем. Тот стоял спиной к окну, полностью загораживая лунный свет, и в густой тени его почти прозрачные голубые глаза казались глубокими и холодными.       «Да в них черти пляшут...» — пронеслось в мыслях. И правда: даже в полумраке было заметно, как взгляд напротив пылает любопытством, а в его глубине разгорается жажда. Удерживаемая рука Алекси оказалась на уровне лица Хокка – кончик чужого носа почти касался подрагивающих пальцев.       — Ты ведь собирался вернуться к работе, не так ли? — Голос Хокка звучал обволакивающе. Он заполнял собой пространство студии и проникал в самый разум, помогая забыть о пережитом страхе.       — А что же ты сам тогда тут делаешь? — вопросом на вопрос, вызывая ухмылку. Алекси и правда хотелось это узнать, ведь именно он отвез Йоэля домой около семи часов назад.       Хокка медлил с ответом. Не отрывая взгляда от Алекси и следя за каждым его вдохом, он едва ощутимо коснулся губами внешней стороны его ладони, а затем мягко развернул руку запястьем к себе. Каунисвеси, сам того не замечая, сильнее вжался лопатками в дверь, будто эта легкая боль могла вернуть ему ясность сознания. Его внимание металось между хитрым взглядом и чужими губами, что невесомо исследовали тонкую кожу. На мгновение Йоэль замер, а после оставил несколько мимолетных поцелуев там, где просвечивали синеватые ниточки вен – кровь в них будто ожила, откликаясь на его близость. Словно почувствовав это, Хокка неожиданно провел по нежной коже языком, заставив пульс биться еще быстрее, а Алекси – удивленно выдохнуть.       — Все еще интересно? — лукаво поинтересовался он, не разрывая контакта.       Алекси, кажется, дышал через раз, не сразу найдя в себе силы среагировать. Шумно сглотнув, он едва заметно кивнул, чего было вполне достаточно.       — Вдохновение, Алекси, — голос Йоэля стал тише. — А оно, как ты знаешь, обостряется по ночам. К экрану я тебя в такое время не подпущу, но и уйти не позволю... Побудь со мной.       Оставив на коже еще один шелковистый поцелуй, Хокка потянул Алекси вглубь студии. Он продолжал придерживать его за запястья, заставляя оторваться от двери, без опоры которой тот бы точно не устоял. Алекси не узнавал человека перед собой, хотя и видел родное лицо лучшего друга. Слышал все тот же голос – обычно он резко скакал вверх от избытка эмоций, словно на ломаной диаграмме, но всегда оставался безумно мелодичным при пении и в разговорах с ним. Как сейчас.       Кое-что заставляло насторожиться.       Если начинать с простого – Йоэль почти не бывал таким спокойным. Обычно он не контролировал свои движения, из-за чего те выходили дергаными, а расслабиться не удавалось даже во сне. Это не раз приводило к болям в шее и неловким просьбам размять затекшие мышцы, в чем Алекси никогда не мог отказать. Но нынешнее умиротворение Хокка было не самым странным. Да, усмешки и ухмылки присутствовали всегда; иногда он и вовсе включал «режим Йоонаса», заигрывая с объектом своего интереса – коим чаще всего и оказывался перкуссионист.       Но сейчас... Это было нечто иное. Что-то неземное. Не по-человечески манящее.       И Алекси покорно шел за ним, все еще удерживаемый за запястья. Затаив дыхание, он как очарованный смотрел в глаза напротив – те горели холодным пламенем, таким же таинственным, как их владелец. Оно было под стать прохладному дыханию и коже, что успели коснуться Алекси, оставив после себя приятный, обжигающий след.       С каждым шагом он понимал, что окончательно утратил контроль над телом, поддавшись этим ласкам и словно гипнотизирующему взгляду. Разум все еще пытался зацепиться за обрывки мыслей, но их становилось все меньше: они звучали далеким фоном, переходили на шепот и терялись в звенящей тишине.       Йоэль плавно опустился на диван, притянув Алекси к себе и заставив его упереться коленями в мягкую обивку по бокам от своих бедер. Пальцы наконец разжались, выпуская запястья, но лишь для того, чтобы неспешно скользнуть выше. Коснувшись закатанных рукавов рубашки, Хокка крепко сжал предплечья и резко потянул юношу на себя.       Алекси рефлекторно выставил руки, упираясь ладонями в его грудь, но все равно оказался непозволительно близко к лицу Йоэля. Почувствовав под одной из ладоней неестественно слабое, редкое сердцебиение, он вдруг прислушался к собственному. Его сердце колотилось в бешеном ритме, грозя проломить грудную клетку и сдаться во власть страха и... предвкушения?       Алекси жадно вслушивался в свои ощущения, и Йоэль не мог не заметить, как его взгляд меняется с отсутствующего на настороженный. Нет, так не пойдет.       — Извини, но... ты пьян?       Йоэль усмехнулся, а следом мелодично рассмеялся, разрывая зрительный контакт и утыкаясь лбом в плечо Алекси. Того пробрало мурашками от этого тихого смеха, а холодное дыхание у самой шеи заставило невольно вздрогнуть и попытаться отстраниться.       — Если тебе будет проще, можем называть это так, — руки Хокка тут же сомкнулись на талии Алекси, перекрывая пути к отступлению. Цепкий взгляд вновь замер на синих глазах. — Да, Алекси. Я опьянен тобой.       Ладони в одно мгновение соскользнули ниже и жадно сжали бедра, дергая Каунисвеси на себя и плотно усаживая на колени. Алекси почувствовал, как щеки не просто покраснели – они полыхали. И невозможно было понять, от чего сильнее: от этих слов или от силы чужих рук. Стало мучительно стыдно от мысли, что ему нравится сидеть на бедрах Йоэля, но он лишь устроился удобнее, взглянув на него из-под полуопущенных ресниц. Хокка позволил себе нахальную улыбку: видел, что Алекси до чертиков смущен, но явно заинтересован.       Больше не смея сдерживать себя, Йоэль подался вперед, оттолкнувшись от спинки дивана. Кончиком носа он медленно провел по шее Алекси, вдыхая сладкий аромат, сплетенный из бешеного пульса, остатков страха и яркого ожидания чего-то неизвестного, но определенно манящего. Все это заставляло кровь бежать по артериям быстрее, а сердце – биться до болевых ощущений, что расходились волнами по всей грудной клетке.       Дышать получалось через раз, да и казалось чем-то непозволительным, лишним сейчас. Алекси все так же упирался ладонями в грудь Йоэля, но не думал отталкивать – лишь внимательно следил за ним, замерев на месте, покрываясь мурашками от действительно холодного дыхания, из-за которого, тем не менее, становилось странно горячо. Тело было готово отдаться этому моменту, что бы он ни принес. Сознание тоже начало сдаваться, постепенно перечеркивая все сомнения, и Алекси понимал: пути назад нет и не могло быть. Ведь перед ним – Йоэль.       Дыхание коснулось кожи за ушком. Хокка порывисто выдохнул, не смея отстраниться, да и не в силах был это сделать. Руки Йоэля переместились выше. Ласкающими движениями пальцы подобрались к верхним пуговицам рубашки. К первой прикоснулись немного судорожно: Йоэль явно терял контроль над собой, стремясь поскорее справиться с препятствием в виде белой ткани, украшенной черными цветками и их одиноко разлетающимися лепестками.       Несмотря на нахлынувшую спешку, он ловко расстегивал пуговицы, пока его губы оставляли на коже головокружительные поцелуи. В этот момент Алекси медленно и покорно запрокинул голову. Он подставил горло под ласки, открывая Хокка как можно больше пространства, и переместил ладони на его сильные плечи. Каунисвеси осторожно убрал назад длинные волосы Йоэля, чтобы случайно не сделать неприятно, пока борется с нарастающим трепетом.       Разобравшись с пуговицами, Йоэль лишь приспустил рубашку с плеч, не снимая полностью. Пальцы быстро пробежали от груди до края шорт, ведя за собой волну мурашек, которые мгновенно сменились острым удовольствием, когда рука Хокка на мгновение замерла рядом с пахом. Алекси вздрогнул, приоткрыв губы в немом вдохе, ощущая, как внутри все сжимается от сладкой неопределенности. Но следом он почти разочарованно выдохнул: ладонь Йоэля скользнула на спину, встречаясь со второй.       Хокка притянул его к себе почти болезненно, сжимая в тисках обьятий так, словно пытался стать с ним единым целым или подавить какой-то дикий, первобытный инстинкт. В это мгновение Алекси ощутил его всем телом: сквозь слой ткани он почувствовал твердость чужой груди и ребер, а когда Йоэль прижал его еще крепче, они соприкоснулись животами, не оставляя места даже для воздуха. Казалось, Хокка хотел буквально врасти в него, растворяя в этой долгожданной близости все страхи и сомнения, копившиеся годами.       Дорожка поцелуев вела вниз по открытой коже, пока Йоэль внезапно, ведомый резким импульсом, не прижался жадно губами к шее. Он оставил первую яркую отметину, выбив из груди Алекси рваный полустон. Каунисвеси отчаянно попытался заглушить его, до боли кусая собственные губы, но контроль над звуками стремительно таял. Горло сдавило судорожным вдохом, и тихий всхлип сорвался вопреки воле, растворяясь в тишине студии.       Внимание Хокка дробилось на тысячи мелких деталей: жар кожи, пульсация вены под языком, запах, который казался слишком явным, почти осязаемым. Словно проверяя Алекси на прочность, Йоэль ненасытно выцеловывал его шею, чередуя влажную мягкость с резкими, нетерпеливыми укусами. Он позволял кровоподтекам расцветать темными бутонами, не в силах усмирить хаос в собственной голове и остановиться на чем-то одном.       Когда жар внутри стал нестерпимым, сковывая мышцы и отзываясь сладкой болью, Алекси дрожащими пальцами вцепился в майку Хокка. Он продолжал запрокидывать голову, подставляясь под эту лавину прикосновений. Звуки поцелуев смешивались с его собственным прерывистым дыханием. Размытые тени на потолке кружились в призрачном танце, и этот медленный ритм окончательно стирал границы реальности. Все вокруг ощущалось слишком живым, пугающе острым. Последние отголоски своего страха Каунисвеси связывал только с поведением Йоэля: он не верил в происходящее, до дрожи боясь, что этот дурман – лишь вспышка в его сознании перед пробуждением ото сна.       Поцелуи внезапно прекратились. Длинные пальцы коснулись волос Каунисвеси, убирая выбившиеся пряди за ушко, и Алекси неохотно опустил голову, встречаясь с хищным блеском ледяных глаз. Дождавшись этого безмолвного контакта, Йоэль склонился ближе, невесомо задевая губами мочку уха. В следующую секунду томный, бархатистый шепот подчинил себе помутневшее сознание, заставляя все тело напрячься в предвкушении:       — Доверься мне, сладкий... Будет немного больно, но тебе понравится...       ​С этим шепотом внутри Каунисвеси все натянулось, словно струна перед финальным аккордом, и мир вокруг окончательно утратил четкость. Слышать подобное от Йоэля было непривычно, почти дико. За годы дружбы они никогда не позволяли себе таких слов, и это обращение – тягучее, интимное – должно было испугать, но вместо этого вызвало внутри лихорадочный восторг.       Для Хокка эта внезапная дрожь была безупречным вступлением к дьявольски прекрасной симфонии, в то время как Алекси ощутил лишь, как пространство вокруг него сжимается до одной точки. Сопротивление стало невозможным, сама мысль о нем казалась неуместной. Разум еще пытался распознать опасность, но тело уже приняло свое поражение, погружаясь в сладостный плен.       — Ну же, расслабься... Скоро ты забудешь, как дышать, и сам не захочешь, чтобы я останавливался.       ​От этой властной уверенности по телу разлилась новая волна возбуждения. Йоэль произносил это с настойчивым напором, готовый разделить эту сладостную пытку на двоих. Алекси понимал: старый мир безвозвратно рушится. Незнакомый холод, исходящий от Хокка, больше не вызывал дрожи – он окутывал кожу умиротворяющей прохладой, которая странным образом согревала изнутри.       Йоэль немного отстранился, смыкая пальцы в замок за спиной Алекси и удерживая его в плотном кольце объятий, как единственной существующей реальности. Взгляд Хокка подернулся странной пеленой; он смотрел на Алекси с пугающей сосредоточенностью. Его слова не были случайными – в них сквозила осознанная жажда, которая наконец нашла выход. Облизнув губы, он позволил заметить блеснувшую остроту удлинившихся клыков – мимолетный, пугающий и в то же время манящий жест. Хокка вновь прильнул к шее, клеймя ее нетерпеливыми поцелуями, и провел языком по горячей коже, смакуя само биение жизни под ней.       Болезненный стон сорвался с губ Каунисвеси, когда шею вдруг пронзила острая, режущая вспышка. Он слабо дернулся и, зажмурившись, хватал ртом воздух, которого в одно мгновение стало катастрофически мало. В темноте закрытых глаз мелькали цветные пятна. Пальцы судорожно впились в широкие, расслабленные плечи Хокка. Алекси даже не пытался отстранить его от себя, напротив – он приник ближе, ища в Йоэле единственную опору, способную помочь вынести эту боль.       «Не думай о неприятных ощущениях, Алекси, они всегда временные. Сосредоточься на том, что следует после. Позволь мне стать всем, что ты чувствуешь», — знакомый голос зазвучал прямо в сознании, точно направляя его. Разнесся волной спокойствия, отвлекая, уводя от терзающего чувства, и Каунисвеси поддался.       Зажмурившись еще сильнее, Алекси рвано выдохнул в изгиб чужого плеча и теснее прижался к Йоэлю, словно стараясь раствориться в его обволакивающей прохладе, которая теперь казалась желаннее любого тепла. Странное, острое осознание прошило разум следом за утихающей болью: это не было сном. Слишком отчетливо он чувстовал тяжесть чужих рук, слишком явно ощущал холод и привкус собственной крови – все происходящее было настоящим, и эта пугающая реальность была лучшим, что случалось с ним. Алекси полностью открылся, подставляя шею под глубокий укус и принимая этот момент как их новую истину.       Казалось, что прошла вечность, на деле же – меньше четверти минуты, когда хватка Хокка сменилась лаской. Его ладони начали нежно оглаживать поясницу Алекси, а клыки перестали чувствоваться так остро. Кожи коснулся влажный язык, мягко надавливая и слизывая алые струйки. Губы припухли, словно от крепкого вина, как это обычно бывало у Хокка, только никакой высокоградусный напиток не мог дурманить настолько сильно. В этот миг в Йоэле пробудился его привычный, неудержимый хаос. Охваченный жадным удовольствием, он рывком подхватил Алекси под ягодицы, усаживая его на себя еще выше. Этот жест был резким и собственническим – теперь Алекси практически нависал над ним, полностью вверенный власти этого живого, пульсирующего ритма.       Ахнув, Алекси уже и не помнил о боли – та растворилась в касаниях горячих губ и сильных ладоней. Место укуса приятно пульсировало, уводя жгучие импульсы к груди, перекрывая слышимость стука сердца и сладко сдавливая легкие, заставляя дышать судорожно. От грудной клетки волна шла в низ живота, хрупкими бабочками разлетаясь к паху тягучим, сладким желанием. Словно чувствуя этот внутренний резонанс и контролируя его, Йоэль резко подался бедрами вверх, тут же крепче сжимая чужие ягодицы и получая ожидаемую реакцию в виде чувственного стона прямо у своего уха. И этот голос, искренний и надломленный, раззадорил его только больше.       Хокка еще отчаяннее вжался в Алекси, на секунду теряя грань между собой и им, ведомый одним лишь импульсом обладания. Однако, несмотря на бушующий внутри хаос, у Йоэля не было цели навредить или и вовсе обескровить. Каждый глоток такой манящей крови был жадным, но коротким. Он вовремя подавлял инстинкт, растягивая удовольствие, полностью погрузившись в процесс и стремясь разделить этот экстаз на двоих.       На миг оторвавшись от шеи, Йоэль заставил почувствовать Алекси некую неполноценность: резкую нехватку клыков под кожей, мягких губ на ней и чуть щекочущего языка, вырисовывающего узоры на месте укуса, смягчая первые, не совсем приятные ощущения. В голове Каунисвеси промелькнула мысль, что укус вызывает зависимость, но размышление над ней пришлось отложить на потом.       Напоследок влажно поцеловав поврежденную кожу, Хокка развернулся к свободной части дивана. Придерживая Алекси за поясницу и шею, он осторожно уложил его на мягкую поверхность. Ощущая не дающее покоя трение собственной плоти о ткань, Каунисвеси стыдливо приоткрыл глаза и тут же столкнулся с обжигающим взглядом напротив. Расположив ладони по обе стороны от чужой талии, Йоэль любовался той картиной, что сам и создал, познакомив с новыми ощущениями, которые обычный человек был не способен подарить, как и эту жгучую, запредельную связь.       Черные волнистые волосы Алекси немного разметались по поверхности дивана, на щеках горел очаровательный румянец, губы маняще приоткрыты, а потемневшие глаза – синие-синие – смотрят из-под темных ресниц робко, но доверчиво, в ответ изучая. Лунный свет призрачной вуалью ложился на бледную кожу Йоэля, переливался в прядях его светлых волос, а радужки глаз в этом сиянии казались почти бесцветными, мерцая подобно далеким звездам.       Его бледные губы завораживающе контрастировали с аккуратными разводами крови на них. Завороженный этим зрелищем, Алекси бездумно протянул руку в их направлении, но остановился, не решаясь коснуться. Йоэль сам наклонился ближе, мягко прижимаясь губами к подушечкам пальцев, неспешно спускаясь к ладони, а затем целуя и ее, оставив на коже небольшой бледно-бордовый след, словно от губной помады.       Прохладные ладони Йоэля скользнули по талии вверх, проходясь по открытой коже и несильно сжимая бока, в то время как губы вновь выцеловывали линии вен на запястье, заставляя тело Алекси отзываться волнали мурашек. Хокка не отводил взгляда от синих глаз, и Каунисвеси мог поклясться: он никогда не видел ничего прекраснее. Алекси отчетливо понимал, что перед ним далеко не человек, как понимал и то, что тот мог запросто перестать себя контролировать и вгрызться в податливое тело перед собой, оставив если не одно мокрое место, то обескровленный труп – точно.       Однако Йоэль, не являясь человеком, не был и монстром. Алекси уже отметил изменения в нем, но они совсем не помешали узнать мужчину, в которого он был влюблен, и уж точно не отпугивали. Опасный огонек его хитрых глаз бросал в дрожь, но Каунисвеси доверился этому созданию полностью. Он обязательно обсудит с ним то, о чем ему позволили узнать. Но не сейчас.       Оторвавшись от такой притягательно тонкой кожи запястья, Хокка ловко подтянул Алекси ближе к себе, еще крепче обхватив за талию. Его губы вернулись к шее, прижимаясь чертовски близко и оставляя многочисленные поцелуи. Алекси, не сдержав судорожного вздоха, послушно откинул голову, ведомый этим натиском. После первого укуса шея казалась сосредоточием всей его чувствительности: каждое касание языка отзывалось электрическим рязрядом, а пульс под нежной кожей учащался до приятного головокружения.       Алекси тихо, надломленно простонал, когда Йоэль начал дразняще покусывать и засасывать кожу, оставляя яркие, горящие отметины. Каунисвеси метался, не в силах найти себе места, но расфокусированный взгляд неизменно замирал на Хокка. Синие глаза лихорадочно блестели, пока он до крови закусывал губу, тщетно пытаясь сдержать новые, еще более откровенные звуки.       Руки Йоэля скользнули ниже, вновь жадно сжимая бедра – необычно пышные и манящие, на которые он невольно засматривался с самого их знакомства, втайне мечтая коснуться. И когда широкие ладони опустились на них, Алекси неосознанно подался бедрами навстречу, выгибаясь в спине и притираясь к Йоэлю через ткань одежды, не в силах сдержать тихий, гортанный звук наслаждения.       Хокка рвано, почти надрывно выдохнул, чувствуя эту импульсивную, отчаянную смелость. Внизу живота тугим узлом затянулось ответное, чисто человеческое желание, а по венам ударил жар, заставляя его собственные мышцы напрячься до предела. Ему стоило колоссальных усилий не поддаться этому импульсу и не прижать Алекси к себе еще грубее, утопая в этой взаимности. Вместо жажды в его глазах вспыхнуло что-то теплое и болезненно-нежное.       Он не стал приникать в ответ, осознавая, что Алекси под воздействием его голоса и затуманивающего разум эффекта от укуса. Он не позволил бы себе воспользоваться этой минутной слабостью, пока все между ними не будет сказано словами, но решил наградить Каунисвеси за это доверие. Не отстраняясь от горячей кожи, Йоэль одарил его особенно долгим, тягучим поцелуем прямо в яремную впадину, заставляя Алекси вновь выгнуться и мелко задрожать.       Следом ладони Хокка двинулись по бедрам вниз, оглаживая колени и сжимая напряженные икры. Наконец его пальцы сомкнулись на щиколотках, чтобы ловким, отточенным движением снять кроссовки, почти бесшумно отправив их на ковер.       Губы Йоэля уже мягко исследовали кожу на животе, когда Алекси почувствовал, как проворные руки принялись расстегивать пуговицу на его шортах. Ладони, до этого сжимавшие ткань рубашки, после последнего действия рефлекторно переместились на широкие плечи Хокка. Каунисвеси заметно сжал их, в этом жесте сквозила борьба: страх перед неизвестным схлестнулся с отчаянным желанием не отталкивать. Йоэль не собирался пугать, а потому немного отстранился, чтобы заглянуть в синие глаза, взгляд которых был затуманен, но и излучал тревожность.       — Алекси, я ничего не сделаю без твоего согласия... Доверься мне, хорошо?       Прежде чем получить в ответ робкий кивок, Йоэль аккуратно накрыл его ладони своими, успокаивающе оглаживая костяшки большими пальцами, и мягко улыбнулся. Алекси сам отстранил руки, перестав сжимать чужие плечи. Однако положил не на прежнее место, а на живот, смущенно пряча взгляд: щекочущие поцелуи не пришлись ему по вкусу, что вызвало у Хокка лукавую улыбку.       Вновь наклонившись к шее, в этот раз Йоэль осыпал ласковыми поцелуями ключицы и те участки плеч, что не были скрыты за рубашкой. Расстегнув шорты, он поднялся с дивана, намереваясь снять их, и Алекси послушно приподнял бедра навстречу его рукам, помогая избавиться от лишней одежды.       Когда плотная ткань скользнула вниз и была отброшена в сторону, Каунисвеси вздрогнул. Влажная ткань боксеров, оказавшись на открытом воздухе студии, тут же отозвалась резким холодом. Этот контраст заставил Алекси особенно остро ощутить свою наготу и беззащитность, но Хокка, словно почувствовав его дрожь, тут же вновь навис над ним, плотно вклинившись между коленей. ​      Сам Йоэль к этому моменту заметно преобразился: напитавшись чужой кровью и жаром человеческой кожи, он перестал казаться ледяным изваянием. Его тело теперь излучало мягкое, обволакивающее тепло, к которому Алекси невольно потянулся, чувствуя его каждой клеточкой своей груди.       Напоследок Хокка медленно провел кончиком носа по шее и скуле Алекси, замерев у самого уха, чтобы едва слышно, одним лишь дыханием, произнести:       — Ничего не бойся...       Алекси не успел даже осознать смысл этих слов, как вдруг удивленно ахнул, мгновенно зажав рот тыльной стороной ладони – чтобы хоть как-то заглушить себя. Совершенно неожиданно новый укус пришелся на внутреннюю сторону бедра, сверкнув яркой вспышкой боли, что тут же опьяняюще растеклась по телу, переменившись жаром. Жаром, что глубоким вдохом сбил дыхание и прошил все тело электрическим рязрядом, заставляя Алекси в сладостной судорге подогнуть пальцы ног.       Казалось, ничто на свете не сможет потревожить Йоэля в этот момент. Прикрыв глаза, он слизывал аккуратные струйки крови, плотно прижавшись губами к коже и не позволяя упасть ни единой капле. Хокка понимал, что жутко смущает Алекси – не только местом укуса, но и тем, как для собственного удобства закинул его ногу себе на плечо. Он крепко удерживал Каунисвеси выше колена, успокаивающе поглаживая подушечками пальцев и иногда безболезненно царапая кожу отросшими когтями. И эта робость, сочетающаяся с сильным характером, до смерти нравилась Йоэлю. Весь Алекси заставлял не по-человечески холодное сердце биться в более быстром ритме, чем это требовалось его организму. Йоэль уверен: он скажет ему об этом, когда они будут готовы обсудить произошедшее.       Уже не выдерживая того смущающего безобразия, Каунисвеси закрыл лицо руками, прячась за предплечьями. Он был больше не в состоянии смотреть на пугающе довольного Хокка. Дыхание никак не выравнивалось, а по телу бежали приятные мурашки каждый раз, когда подозрительно длинные ногти царапали кожу другого бедра. Йоэль неторопливо добрался до кромки белья и игриво царапнул под ним, задевая тазобедренную косточку.       Почувствовав чужой взгляд, будто физическим касанием проскользивший по всему телу, Алекси заставил себя убрать руки от лица. Он тут же встретился с бесцветными глазами Йоэля, отчаянно стараясь не смотреть на все такие же бледно-кровавые губы, по которым именно в этот момент Хокка решил провести языком. Взгляд Йоэля стал еще более хитрым, а лукавая улыбка только подтверждала: он что-то задумал.       Длинные пальцы выскользнули из-под белья, вновь очерчивая кожу красными полосами. Когда ногти вдруг заметно сильнее надавили на кожу, с губ Алекси сорвался рваный вздох – смесь мимолетной боли и предвкушения. Аккуратно опустив ногу с укушенным бедром со своего плеча, Йоэль тут же приподнял другую. И пусть Каунисвеси не мог разглядеть в полумраке линии от ногтей, ощущения его не обманывали: из трех свежих царапин проступила кровь, кое-где собравшись мелкими рубиновыми бусинами.       Алекси снова поймал на себе взгляд Хокка и в этот раз был точно уверен: глаза изменились. Привычным их цветом он считал кристально-голубой, смешанный со светло-зеленым, словно в радужке плескалось море, темнеющее, как перед штормом, по настроению их обладателя. Сегодня он впервые увидел почти полностью бесцветные радужки, в которых будто сияли звезды, отражаясь в морской глади.       То, что предстало перед Алекси в это мгновение, было вовсе невозможным: глаза мягко светились в темноте, будто впитав в себя лунный свет. Йоэль выглядел жутко и прекрасно одновременно.       — У тебя такой мечтательный взгляд, что я бы смотрел на тебя целую вечность... — прошептал Хокка, обжигая дыханием оцарапанное бедро. — Однако ты устал. А днем будешь зол на меня.       Последнее предложение было сказано слишком тихо, лишь такое же создание смогло бы разобрать слова. Поэтому Каунисвеси неловко посмотрел на чужие губы, но повторять Йоэль не стал. Не стоит выводить человека из такого умиротворенного, даже полусонного состояния лишними сейчас разговорами.       Губ Йоэля коснулась мягкая улыбка, прежде чем он сцеловал капли крови с пораненной кожи, будоража Алекси своей нежностью. Игривый блеск вернулся в хитро прищуренные глаза, но в следующее мгновение веки прикрылись, разрывая зрительный контакт, и Каунисвеси снова увидел блеснувшую остроту зубов.       Клыки плавно вошли в бедро. Алекси пришлось прикусить нижнюю губу от резкого, режущего чувства, которое тут же растеклось по телу другим ощущением – знакомым, дурманящим жаром. Ни один человек не смог бы понять, что такое наполненность клыками; сам Алекси вряд ли сумел бы подобрать слова. После вспышки боли тело резко обмякло, стало пугающе легким и податливым. На мгновение показалось, что сердцебиение замерло, но стук тут же возобновился с удвоенной силой, приятно заглушая все вокруг. Место укуса стало слишком чувствительным, позволяя ощутить каждый миллиметр прохладных по сравнению с человеческой плотью клыков, а по сосудам волнами разносилось желание, о котором Алекси даже мельком думать стеснялся.       Кровь сладостно покидала тело, и Каунисвеси, сам того не заметив, вновь схватился за рубашку, сминая ткань до белизны в костяшках и пытаясь удержаться на плаву в этом океане ощущений. Но Йоэль почти сразу же отстранился, и Алекси не мог понять, за что тот так его мучает: почему не позволяет до конца утонуть в этом блаженстве? Ведь по-настоящему долгим и глубоким был только первый укус, в шею, а все последующие лишь дразнят, не давая насытиться им обоим.       В этом и заключался план вампира: утомить своего человеческого друга, чтобы тот наконец уснул, а не изводил себя мыслями о работе сутками напролет.       Алекси всегда заботился о нем и чуть ли не каждый день возил до дома, не принимая возражений, даже если это и значило, что ему самому придется задержаться в дороге. Пусть Каунисвеси и был добр ко всем, но Хокка сразу заметил особенное отношение к себе. Более того, при первом сотрудничестве Йоэль сам присмотрелся к нему – чего от себя совсем не ожидал. Он не знал, как лучше подступиться к Алекси, да и не стремился к этому, будучи уверенным, что после последних отношений стал аромантиком, полной противоположностью открытому и эмоциональному юноше. Между ними оставались недосказанность и молчаливое согласие оставить все как есть, лишь бы не разрушить эту хрупкую атмосферу, давно вышедшую за рамки обычной дружбы.       Но сегодняшнее полнолуние и спонтанное желание прогуляться по городу, заскочив в студию, сделали все за них.       Йоэль совершенно не ожидал увидеть знакомую машину, не догадываясь, что разминулся с Алекси всего на несколько минут. Только потом уже заметил забытый телефон. У него было совсем немного времени, чтобы покинуть здание, и этого хватило бы сполна. Но тяжелое эмоциональное состояние Алекси, а затем и появившиеся из-за его усталости и страха тени, способные на материализацию лишь в полнолуние, изменили решение Хокка уйти незамеченным. Его холодное сердце было готово разорваться, стоило увидеть всегда солнечного Каунисвеси в состоянии дикого ужаса. Он ни за что не покинул бы его в такой момент, прекрасно помня, что и сам Алекси никогда не оставлял его. В те дни, когда Йоэль на эмоциях слал всех к черту, Алекси оставался рядом, ненавязчиво предлагая поддержку и не позволяя окончательно утонуть во мраке мыслей.       Существа бы не сунулись туда, где находится превосходящий их по силе. Поэтому Хокка оставалось лишь успокоить Алекси так, как умел только вампир, вычеркнув жутких созданий из памяти. Но полнолуние одурманивающе действовало на организм, воскрешая воспоминания о том, что когда-то Йоэлю уже посчастливилось почувствовать аромат крови Алекси. И сегодня, когда та манила сильнее обычного, Хокка решился показать, кто он на самом деле. Он точно не станет жалеть о том, что происходит между ними в эти минуты, какими бы мрачными ни были его мысли в будущем.       Приятная усталость почти сделала свое дело. Когда Алекси открыл глаза, видимый ему участок комнаты расплывался, и сфокусировать взгляд никак не удавалось. Состояние напоминало скорое падение в сон, но сейчас ему было совсем не до сновидений. Пожар, который так старательно разжигал в нем Йоэль, уже не было смысла тушить. Хотелось лишь одного – сгореть в этих ощущениях дотла.       Хокка почувствовал эту внезапную, огромную решительность еще до того, как Алекси нашел в себе силы приподняться на локтях, пытаясь сбросить мешающую сонливость. И это было зеленым сигналом для Йоэля, не позволявшего себе переступить через последние границы, отделявшие их друг от друга. Теперь, видя этот ответный огонь в синих глазах, он понял: Каунисвеси больше не хочет быть просто наблюдателем в этой ночи.       Когда их взгляды встретились, Алекси вдруг ощутил себя в явной опасности, из-за которой, вопреки логике, по коже мощными волнами вспыхнул сладостный жар, отозвавшийся жгучим покалыванием во всем теле. Воздух в студии стал густым и наэлектризованным. Стены словно растворились в вязком тумане, звуки смолкли, и даже ритм собственного дыхания утонул в наступившем безмолвии. В этой темноте единственным ориентиром остались чудовищно внимательные глаза Йоэля – две бледные звезды, чей голодный блеск лишал воли и приковывал к месту. В их гипнотическом сиянии не было угрозы, лишь желание обратить последние крупицы самообладания Алекси в пепел.       Длинные пальцы Хокка вцепились в бедро, крепко удерживая на плече без какой-либо надежды на спасение. Когда в кожу вновь вонзились клыки, ослепительная вспышка боли выбила кислород из легких, заставив мир на мгновение померкнуть. Губы Алекси открылись в немом вскрике, но чары Йоэля были настолько сильны, что он не услышал собственного голоса – вся реальность схлопнулась до пульсации в месте укуса. Этот миг агонии почти мгновенно растаял, перетекая в темное, бархатное наслаждение. Кровь покидала тело так стремительно, что сознание начало медленно дрейфовать в сторону сладкого забытья, а страх окончательно сменился пьянящим восторгом, когда боль привычно сменилась на еще более возбуждающе восхитительное удовольствие.       Стальная хватка Хокка становилась лишь крепче: его губы обжигали кожу невыносимым жаром, а когти так крепко впились в кожу, что сомнений не оставалось – они оставят кровавые следы. Рваные, судорожные вздохи были единственной нитью, не дававшей Алекси окончательно утонуть в океане кислородного голодания.       Но когда ладонь Хокка собственнически огладила и сжала его плоть сквозь ткань, этот последний хрупкий барьер рухнул. Следующий жадный вдох сорвался в протяжный, откровенный стон, который эхом отразился от стен студии. Сладкий морок рассеялся, и Алекси, вздрогнув от звука собственного голоса, вслепую вцепился в подушку, выгибаясь навстречу этому мучительному блаженству. Его тело прошила финальная, самая мощная судорога – разрядка накрыла ослепительной волной, выжигая остатки сознания.       Йоэль почувствовал этот всплеск каждой клеточкой своего существа. Для него это не было просто дрожью чужого тела; он ощутил это как мощный термический удар. Кровь Алекси в секунду превратилась в раскаленный, пульсирующий поток, насыщенный такой концентрацией гормонов, что Йоэля буквально захлестнуло чужим экстазом. Прямо под его губами бешено забилась бедренная артерия, отдавая накопленный жар.       ​Этот химический коктейль из адреналина и чистого наслаждения, хлынувший в него вместе с кровью, стал для Йоэля критическим. Его собственное тело предало его – без единого прикосновения к самому себе. Судорожный, гортанный стон утонул в коже Алекси. Йоэль замер, чувствуя, как его собственная разрядка – резкая, болезненно-сладкая и неконтролируемая – выбивает почву из-под ног. Он никогда не думал, что можно так остро ощущать чужое удовольствие, чтобы оно стало его собственным.       Шторм утих, оставив после себя звенящую, хрупкую тишину. Алекси окончательно обмяк в руках Йоэля, когда все напряжение разом покинуло мышцы. Он медленно отвернулся, пряча выступившие слезы – не от боли, а от оглушительной полноты чувств. Каунисвеси закрыл глаза, убирая со лба взмокшие пряди волос и стараясь восстановить дыхание. Сердце все еще испуганно билось о ребра, лишь постепенно замедляя свой бег.       Йоэль не спешил отстраняться; он замер, прижавшись лбом к его колену, словно прислушиваясь к затихающему эху чужого пульса. Его хватка стала мягкой, почти невесомой, а клыки сменились осторожными касаниями языка – Йоэль будто убаюкивал растерзанные чувства Алекси, зализывая нанесенные раны. В наступившем покое время тянулось тягуче и медленно, и только жжение на бедре напоминало о том, почему тело накрывают волны тяжелой, свинцовой слабости.       Когда сердцебиение наконец замедлилось, Алекси нашел в себе силы взглянуть на Йоэля. Тот по-прежнему удерживал его ногу на своем плече, не желая разрывать этот интимный контакт. Облокотившись локтем на спинку дивана, Хокка выглядел пугающе прекрасным. В его позе читалась ленивая грация сытого хищника; он всем своим видом транслировал абсолютное удовлетворение и то глубокое умиротворение, которое он выпил до капли вместе с этим моментом.       Дождавшись, когда Алекси перестанет прятаться, Йоэль обворожительно улыбнулся. Его пальцы начали методично очерчивать края свежих ран – бережно, без тени прежней ярости, словно этим безмолвным жестом он просил прощения за свою мимолетную жестокость. Алекси понимал его состояние, чувствуя нечто похожее: странную смесь опустошенности и эйфории. Но вопросы у него были.       — Не стыдно вот так нападать прямо с порога? — голос Алекси прозвучал хрипло, надломленно; тишина, навязанная чарами Йоэля, наконец отступила, обнажая последствия его несдержанности.       Хокка, не скрывая клыков, ехидно улыбнулся и отрицательно качнул головой:       — Ни капли.       Взгляд сияющих глаз Йоэля медленно прошелся по шее Каунисвеси. Он отметил свежие багровые пятна и две аккуратные ранки, скрытые под ними, а затем скользнул ниже – к плечам, ключицам и груди, которые тоже были усыпаны темными лепестками засосов. Хокка изучал дело своих рук с жадным любопытством художника, любуясь тем, как его метки расцветают на коже. Но стоило его глазам опуститься еще ниже, к бедрам, как Алекси, вспыхнув от этого нескромного осмотра, ощутимо надавил ногой на плечо засмотревшегося Йоэля. Тот лишь вскинул голову и насмешливо прищурился, одарив его самой самодовольной улыбкой из всех возможных.       — Тогда почему я должен быть зол на тебя? — негромко спросил Каунисвеси, поймав этот взгляд.       Хокка фыркнул, наконец отведя глаза в сторону, и прежняя улыбка стала чуть печальнее. Все-таки человек разобрал сказанное.       «Потому что гипноз так быстро не проходит, а я его, очевидно, применял», — подумал Йоэль. Однако Алекси запомнил, что ему сказали, и это было странно; выбивалось из привычных правил. И все же развивать эту тему сейчас казалось бессмысленным – это сейчас он такой умиротворенный, думать о его реакции при следующей же встрече Хокка безумно боялся.       Аккуратно опустив ногу Алекси со своего плеча, он подсел ближе. Йоэль навис над Каунисвеси, вновь оказавшись в плену его бедер, и с затаенным восторгом отметил вспыхнувшую искру интереса в синих глазах.       — Разве сейчас подходящее время для разговоров? — вкрадчиво прошептал он.              Алекси лишь неопределенно пожал плечами, робко улыбнувшись в ответ. Йоэлю хотелось навсегда запомнить его таким: сонливым, со взъерошенными волосами, доверчивым и по-особенному домашним. Сейчас, когда Алекси был помечен им с ног до головы, он казался воплощением запретной мечты.       Задумавшись, Хокка не сразу заметил, как Алекси коснулся его бледной щеки костяшками пальцев, плавно ведя руку к скуле. Взгляд его был прикован ко все еще слегка окрашенным его же кровью губам. Хокка невольно посмотрел на губы Алекси – яркие, искусанные в попытках быть тише, – готовый умереть прямо здесь и сейчас.       В этот момент Йоэль с пугающей ясностью осознал: его аромантичность рассыпалась под взглядом Алекси. Он не просто хотел крови или физической близости – он отчаянно, до боли в груди, хотел поцеловать именно этого человека.       Но Йоэль не мог себе этого позволить. Не мог по все той же причине – затуманенный взгляд после некоторого вмешательства в человеческое восприятие. Алекси попросту мог забыть все, что было по возвращении сюда, а не только страх после встречи с тенями, появление которых рядом с ним Йоэль больше никогда не допустит. Он предпочел бы поговорить – а там уж и поцеловать, если не будет послан к черту, – с выспавшимся и ясно мыслящим Каунисвеси, а не с держащимся в сознании лишь благодаря способностям Хокка.       Поэтому, когда их глаза встретились, Йоэль прекратил и свои мучения, и наконец помог Алекси уснуть, уловив в синих глазах отраженное сияние своих собственных.

***

      Сон постепенно рассеивался, забирая с собой яркие картинки, нарисованные подсознанием, о которых уже вряд ли получится вспомнить. Первым проснулся слух, улавливая звуки бодрствующего Хельсинки, приятное щебетание птиц и размеренный стук часов. Следом появилось ощущение чьего-то присутствия рядом. И Алекси медленно открыл глаза, являя перед собой все ту же студию, из которой, похоже, не нашел в себе сил уехать после изматывающей работы. В помещении было свежо и пахло недавно прошедшим дождем, но, несмотря на приоткрытое окно, холод не ощущался – потянувшись, он обнаружил на себе тонкий плед, что сам же когда-то и привез. Под головой лежала маленькая диванная подушка, оказавшаяся очень даже удобной, раз шея совсем не затекла после... а сколько, собственно, он здесь проспал?       Быстро протерев глаза, Алекси сфокусировал взгляд на настенных часах. Полшестого. Даже не зная точного времени, когда ему все же удалось уснуть, такое расположение стрелок немало удивило. Будильник, который стоял для сохранения более-менее адекватного режима, шансов услышать не было. И, тем не менее, Каунисвеси чувствовал себя потрясающе, хотя он и был одним из тех, кому слишком долгий сон противопоказан: после него раскалывалась голова, все валилось из рук, а на протяжении всего дня внутри закипало желание перегрызть глотку любому, кто посмел улыбнуться в его присутствии. В такие моменты он был похож на злого взъерошенного воробья, пугающего своим взглядом даже огромных, питающихся падалью воронов.       Из мыслей вырвал шорох где-то поблизости, и Алекси приподнялся на одном локте, немного жмурясь от света.       — С поздним утром, работяга! Опять всю ночь глаза об экран ломал? — это был Йоонас.       Алекси лениво кивнул и снова опустился на подушку, но подбородком – чтобы видеть собеседника.       — Я, кажется, дверь не закрыл, когда ложился... Мне повезло, что передо мной сейчас ты, а не педантичный Олли.       — Дверь ты как раз-таки закрыл, а вот окно было раскрыто настежь. И вот тут тебе действительно повезло, потому что я успел прийти до начала ливня! Тебя бы не просто затопило – ты б вообще в это окно уплыл!       Алекси прикрыл глаза, улыбаясь в ответ на такое преувеличение и наигранную панику Йоонаса, который, конечно же, не отчитывал его – просто шутил в привычной для себя манере. Но Каунисвеси тут же нахмурился: никакое окно он не открывал настежь. И дверь точно не закрывал – ни когда уходил, ни когда возвращался. Или закрывал? А уходил зачем?..       В висках вдруг противно запульсировало, будто разрядами тока разнося боль по всей черепной коробке, и Алекси жалобно простонал, накрываясь пледом с головой. Перед глазами пронеслись слишком реальные образы, которые никак не могли оказаться сном.       — Вот! Теперь я узнаю нашего невыспавшегося Алекси! — радостно воскликнул Порко. — Я тебе тоже кофе взял, доберись как-нибудь до стола, когда окончательно проснешься. Встречу пока Йоэля, он с самого утра твердит про какой-то шедевр, который написал за эту ночь.       Не ожидая так быстро услышать то самое имя, Каунисвеси вновь издал жалобные звуки, прозвучавшие несколько приглушенно из-за пледа, но не менее обреченно, чем в первый раз. Йоонас лишь хохотнул, по пути к двери ободряюще похлопав Алекси по спине, и вышел из студии.       Стоило двери закрыться, как Каунисвеси мгновенно выпутался из одеяла. Он сел, не спеша вставать, и лихорадочно осмотрел себя. Рубашка на нем была застегнута, поэтому у Порко не возникло вопросов – тот не мог что-либо увидеть. Шорты же аккуратно лежали на противоположном подлокотнике, однако и ноги не удалось бы рассмотреть из-за пледа, которым Йоэль заботливо его укрыл. Взгляд заметался по комнате: забытый телефон лежал на столе, а рядом с ним пугающе красноречиво стояла коробка с салфетками.       Стараясь не смотреть на собственные бедра, Алекси быстро надел шорты, а затем поднялся за стаканчиком с кофе. Пусть и поздно, но его новый день начинался, и жизнь с этого момента определенно изменится – раскрывшийся секрет Йоэля не оставляет иного выбора.