Первая буква твоего имени

      Эндрю узнал об этом в больнице. Настолько заезженный поворот сюжета, что хочется крикнуть режиссёру: «иди и дополни сценарий индивидуальностью». Но в то же время с Нилом по-другому быть и не могло — он же скрытный до чёртиков, скорее умрёт, чем расскажет то, что не нужно.       Про шрам он счёл нужным не говорить, интересно почему? Эндрю ведь спрашивал, что тогда случилось, но почему-то не стал вдаваться в подробности об извращённых издевательствах Рико, а стоило бы.       И тому, что Нил стал чаще носить одежду с узким горлом, не уделил должное внимание, хотя мысли о скрывающемся под ней телом прокрадывались не единожды.       Короче говоря, Эндрю облажался во всех смыслах. Поэтому сидел здесь час, или два, может четыре, как на привязи, не в силах оставить Нила, и находиться с ним тоже. Он уже попробовал довериться ему, отказавшись от защиты под видом согласия, что тот в состоянии постоять за себя сам, а что получилось в итоге? Нил полуживой, кошмарно бледный, покрытый слоями бинтов, лежит в больничной палате и даже не приходит себя.       Поначалу, когда Эндрю всё же разрешили сюда зайти, он хотел позвать Нила, как-то растормошить его (хотя врачи строго запретили беспокоить его, пока не очнётся), потому что не верил, что это полупрозрачное, истерзанное тело действительно принадлежит Джостену. Как-никак, а он ведь из семьи мафии. Оказывается, Нил ещё более опасный, чем когда-то предполагал затуманенный таблетками разум Эндрю. Но разве прямо сейчас Нил похож на человека, который воспитывался Балтиморским Мясником? Он мог кого-то убить? Неужели он действительно способен потерять контроль настолько, чтобы осознанно оборвать чью-то жизнь? Речь ведь о Ниле! О сплотившем команду Лисов беглеце, который, надо полагать, зачастую ставил благополучие друзей выше своего собственного.       Нила никто не обязывал делать всё, что могло примирить два негласных лагеря среди Лисов. Но он делал. Нила никто не обязывал ехать в Эвермор, где его от смерти наверняка отделяла всего пара шагов. Но он поехал.       И наконец — Нила никто не обязывал доверять Эндрю, соблюдать его личные границы, лезть под кожу, всегда отвечать «да», смотреть так, чтобы одним взглядом сжигать всё внутри Эндрю, а поцелуем — воскрешать и возвращать к жизни те чувства и эмоции, которые, казалось, уже давно атрофировались.       Но чёртов Нил Джостен — именно он, а не Натаниэль — умело делал всё, что считал нужным, даже если было сложно; чинил всё, что находил, и находил то, что нужно починить.       А когда работа была окончена, он решил, что одна поставленная точка мигом уничтожит все мосты с его новой жизнью или как три слова — «Спасибо, ты потрясающий» — смогут заключить в себе неохотное прощание, подлинное восхищение и пожелание лучшей жизни, не подозревая, что она уже стала такой с приходом Нила.       И не нужно было ничего менять, — злясь, думал Эндрю. — Хватит и того, что ты проснёшься.       Врачи сказали, что Нил с большей вероятностью скорее выживет, чем нет, потому что явных угроз для жизни выявлено не было. В общем, здешний персонал, в отличие от самого Эндрю, сделали гораздо больше для того, чтобы Нил вообще очнулся.       Прикроватный монитор, отсчитывающий удары чужого сердца, тоже внушал надежду, что всё не так уж плохо. Пульс дёргался вверх-вниз, вверх-вниз, вверх и…       Раздался скрип. Пружина матраса дала о себе знать, как если бы над ней произошло какое-то движение. Ну, знаете, долгожданное.       Следящий за монитором Эндрю дёрнулся от неожиданного звука. Перевёл взгляд на лицо Нила, боясь, что ему всего лишь показалось, а на самом деле тот до сих пор без сознания.       Но нет, Нил и вправду пытался открыть глаза. Эндрю затаил дыхание, из головы разом вылетело всё, что он хотел сказать, спросить или выведать. Осталось только желание, чтобы Нил поскорее очнулся. В подтверждении этого непроизвольно вырвалось привычное:       — Нил. Посмотришь на меня? — почти шёпот, почти мольба-просьба.       Наверное, Джостен настолько не привык говорить «нет» Эндрю, что даже сейчас не смог противостоять и, набравшись сил, не просто приоткрыл глаза, но даже пошевелил левой рукой с той стороны, подле которой на стуле сидел Эндрю.       — Эндрю?.. — сипло спросил Нил, прищуриваясь.       — Это я, — он придвинулся ближе. Почему-то вместо «я чертовски переживал за тебя» получилось сказать только: — Ты… долго был в отключке.       — Пытался не умереть.       Острит даже будучи на больничной койке — человека жизнь ничему не учит.       Но смотрел Нил вопреки своим словам совсем иначе. С непередаваемым обожанием и тоской. Он, наверное, думал, что они больше не увидятся. Признаться честно, Эндрю тоже так думал, когда в автобусе Кевин рассказал, кто́ похитил Нила и насколько глобальные проблемы тот скрывал на протяжении целого, мать его, года.       — Не пробовал отказываться от роли мученика? Тогда и страдать бы не пришлось, — Эндрю не хотел, чтобы сказанное звучало как обвинение, но навряд ли такими словами можно передать все свои внутренние смятения, тревогу и даже осточертевший страх потери.       Нил ожидаемо воспринял слова слишком серьёзно, оправдывая свой поступок тем, что, как всегда, хотел как лучше:       — Тогда вам угрожала бы опасность. А я в начале года, как ты помнишь, пообещал Кевину, что не позволю этому случиться.       Спокойное, продуманное объяснение раздражало Эндрю.       — Да плевать, что ты обещал Кевину, ты сам чуть не умер.       Ну ведь не умер же, — читалось в помутневших голубых глазах. И от таких разногласий их разговор начинал обретать всё больше и больше острых углов, среди которых скрывались недомолвки… и непривычка говорить о своих чувствах.       — Моя жизнь всегда была разменной монетой… — Нил отвёл взгляд в сторону.       Эндрю не мог поверить, что человек, который привязал его к себе, держа на поводке, может отзываться о себе как о каком-то расходом материале. Почему же тогда Нил даже к Эндрю относился лучше, чем к самому себе? Принимал, доверял, беспокоился. Но себя всегда давал терзать, будто не подозревая, что однажды глупая физическая оболочка не выдержит — последняя «покупка» будет совершена, монетный бартер подойдёт к концу.       — Значит, пора избавляться от этой привычки, — процедил Эндрю, безжалостно перебивая слабый голос Нила.       — Спасибо за совет, приму к сведению.       Взгляд Нила немного прояснился, и там зажёгся привычный огонёк недовольного упрямства, отчего Эндрю понял, что сделал шаг назад, несмотря на то, что планировалось совсем наоборот.       Нил знал, что Эндрю сильный, что его крепко сжатые кулаки говорят о контроле и непрерывно идущей борьбе с самим собой. Он правда старается. Просто настолько честных и откровенных разговоров у них ещё не происходило.       — Тебе всё рассказали? — наконец спросил Нил, хотя, конечно, не хотел прямо сейчас узнать ответ на злополучный вопрос.       — Да. Про твою семью, кто ты и откуда. Копы были не слишком информативны, но суть я уловил.       — И… кто же я? — голос вдруг опять надломился.       Может, у них разное представление о том, кто на самом деле такой загадочный Нил Джостен. Возможно даже они совершенно по-разному представляют его ценность — но Эндрю будет сдирать кулаки в кровь и срывать голос, если понадобится, только чтобы доказать, что она огромна.       — Ты — десятый номер. Нил Джостен. Безумец, сплотивший нашу команду, и патологический лжец. Которому я всё равно доверился. Даже несмотря на то, что имеешь дурную привычку переворачивать всё с ног на голову одним своим появлением и исчезновением.       Эндрю не сильно надеялся, что именно таким образом сиюсекундно растопит часть колкого недоверия, которое, кажется, появились из-за того, что Нил уже не ощущал себя таковым, а перед Эндрю очнулся какой-то незнакомый человек, но попытаться хотел.       — У меня есть ещё одна вредная привычка, — признался Нил.       — Какая?       — Ты.       Сердце болезненно ударилось о рёбра, а потом ритм стал стремительно нарастать. Вот именно за это Эндрю ненавидел Джостена.       — Потому что каждый раз, когда я целовал тебя, я понимал, как потом будет сложно уходить. Но не мог остановиться.       Да, может он совсем не подумал о чувствах Эндрю, когда покидал Бингемтон, но справедливости ради — он и о себе-то толком не думал.       Эндрю приблизился к его лицу очень близко, а Нил не подал виду, что против — не дёрнулся и не отодвинулся. Наоборот — даже вытащил руку из-под одеяла, чтобы дотронуться до Эндрю, когда тот разрешит.       — Я думал отпустить тебя будет проще, — тихо произнёс Эндрю. — Каждый раз. И я ошибся.       — Эндрю…       — Когда ты собирался рассказать мне про шрам под левой ключицей?       Он успел рассмотреть его, пока Нил не приходил в себя. Заметил по случайности, подумав, что врачи забыли обработать какую-то рану, но оказалось, что порез давно затянулся.       Вырезанная «Э» прочно засела в памяти. Почему именно она? Почему здесь?       — Я надеялся, ты ещё долго не увидишь, — вздохнул Нил.       Огорчение в глазах явно говорило о том, что этот шрам в отличие от десятков других явно значит несколько больше и скрывает за собой некоторое событие, которого Нил не смог избежать, даже если хотел.       — Нил.       — Помнишь поездку в Эвермор, ночь, когда ты мне позвонил? Именно это являлось залогом за разговор с тобой.       Мир перевернулся, замер, а потом безжалостно рухнул в один миг.       Эндрю не… Он не должен был допустить, чтобы Нил пострадал из-за него, потому что в то время договор защиты ещё действовал. И та ночь, когда он сорвался, подался порыву безумия, чтобы поговорить с кем-то ещё, кроме собеседника в виде внутреннего голоса. Эндрю ненавидел её. Ненавидел слабость, ненавидел, что нуждался тогда в ком-либо, и Нил с присущим ему энтузиазмом занял место «кого-то». А на самом деле, пока Эндрю рассказывал ему о своих гложущих мыслях, над Нилом демонстративно издевались. И он терпел. Терпел, говорил, что Эндрю со всем справится, даже виду не подал, что ему больно. Больно из-за Эндрю.       — Выглядит ужасно, — поджал губы Эндрю. — Как клеймо. Но ты ведь не принадлежишь мне.       Ублюдок Рико знал, что́ нужно сделать, чтобы причинить человеку боль и морально унизить его. Клеймо тому подтверждение.       Эндрю пытался представить, что́ чувствовал тогда Нил, и приходил в ярость. Это, должно быть, ужасно. Но Нил и словом не обмолвился, когда вернулся, словно с ним не случилось ничего такого, и совсем не он чуть не умер в последние дни перед Рождеством.       Чем больше Эндрю видел выглядывающие из-под майки белесые линии у ключицы, тем больше хотел… извиниться? Чувство стыда за собственное бессилие равноценно благодарности, которую он испытывал, когда думал о мученике, рискующим собой по поводу и без. Но в тот момент всё зашло слишком далеко.       — Я знаю, — хмуро согласился Нил. — Но что теперь с этим можно поделать?       По какой-то причине он не злился на Эндрю, только устало смотрел, ожидая, сколько ещё неприятных болячек они сковырнут текущим разговором.       Не зная, как можно выразить бушующие внутри разногласия чувств, Эндрю стал настаивать на том, что, чёрт возьми, хочет видеть Нила живым:       — Ты не должен был жертвовать собой ради меня. Опять.       — Это был мой выбор…       Аарон тоже не любит в Эндрю ту черту характера, выражающуюся в моменты, когда Эндрю продолжает настаивать на чём-то до той степени, что становится грубым и в попытке доказать важность человека для себя, ненароком задевает его чувства.       — Нихрена подобного. В каникулы ты должен был остаться с Кевином в Пальметто. А не истекать кровью в сотнях километров оттуда. В конце концов, ты мог просто не отвечать на мой звонок, а не ходить сейчас с этим.       Нил отвёл взгляд в сторону, выражение лица приняло раздосадованно сердитый вид. Поэтому Нил и не хотел рассказывать Эндрю о той ночи. Знал, что тот так просто не примет случившееся. Для Нила это просто ещё один шрам, затерявшийся в веренице других, но для Эндрю это чуть ли не личное оскорбление, плевок в лицо от Мориямы. Потому что Нил — не вещь, он не заслуживает ходить с таким шрамом, уродливо говорящим, что есть человек, которому он принадлежит.       — Если бы мне накололи собачье клеймо, я бы злился, рычал и кидался на чужаков — вёл себя подобающе, — вдруг снова заговорил Нил и с вызовом посмотрел на Эндрю. — Но если Рико посчитал забавным выбрать твоё имя для этого, то что я должен был делать?       — Привязываться ко мне — плохая идея, бегунок.       Нил выглядел оскорблённым. Потому что, чёрт возьми, понимал, что Эндрю прав, но над своим собственным сердцем он потерял контроль ещё несколько месяцев назад.       — Ехать сюда семьсот километров — охренеть какая самонадеянная идея.       Тут уже Эндрю не выдержал — и в следующий момент навис над Нилом, поставив руки по обе стороны от его головы. Понизив голос, он заговорил необычно проникновенно и до дрожи честно:       — Если существует хотя бы сотая вероятность того, что ты выживешь, — я приеду куда бы то ни было. А если ты умрёшь — я достану тебя из-под земли.       Впервые за всё время разговора губы Нила растянулись в усмешке, хотя с перевязанными щеками делать это оказалось не особо приятно. Рядом стоящий монитор выдавал его с головой — стал пищать чаще.       — Договор не действует, зачем так стараться?       Эндрю наклонился ближе так, что их лбы соприкоснулись. Нил неотрывно смотрел ему в глаза, и Эндрю понимал, что ради такого невербального доверия стоит жить.       — Для сына мафиози ты раздражающе глуп.       — Ну, ты должен понимать, что в моей семье ценились другие качества, — почему-то Нил решил ответить именно так.       — И враньё было одним из них? — Эндрю немного отстранился, но выжидающий взгляд не отводил.       — Прости.       — Что ещё было ложью? — едва ли не пропустив извинение мимо ушей, спросил Эндрю.       — «Это» не было ложью, — поспешил заверить его Нил и до того, как Эндрю успел возразить в ответ своим излюбленным способом, немного оттянул лямку майки, показывая метку: — И я начинаю думать, что существование того, что ты не признаешь, становится очевидным для всех вокруг.       Видит Бог, в мореподобных глазах плясали черти.       Подцепив чужой подбородок, Эндрю прошептал:       — Я говорил тебе держать телефон при себе, это так сложно? Что мне делать в следующий раз, когда ты пропадёшь?       Нил поднял руку и, после кивка Эндрю, с невесомой трепетностью провёл пальцами по его волосам. И, наверняка видя, как прикосновение взбудоражило Эндрю, решил добавить окончательный выстрел по многолетней броне:       — Ждать, что я обязательно вернусь к тебе.       Против воли льнувший под прикосновения, Эндрю как мог серьёзнее потребовал:       — Мне нужны гарантии, Джостен, словами меня больше не подкупишь.       Казалось, Нил был готов к такому, потому что понимающе ухмыльнулся и, сверкая искренностью во взгляде, сказал:       — Ладно, вот тебе гарантия: я возвращаюсь к тому, кого люблю.       Где-то в коридоре слышался уставший голос Ваймака, кажется даже взволнованная Эбби и другие врачи, а Нил лежал, расплываясь в улыбке (хотя скулы сводило от боли) и не мог поверить, что Эндрю Миньярд умеет краснеть.