На другом конце провода

      Розария снова сорвалась.       Кэйя усмехнулся собственным мыслям и проглотил вязкую слюну, отдающую горечью табака. Втянул в легкие едкий дым, закашлял от собственной глупости и продолжил этот круговорот бесполезных действий и абсолютно глупых попыток успокоить собственный разум.       Потому что руки тряслись, как в припадке. Трижды уронили дедушкину зажигалку и найденную в нижней полке сигарету. Казалось, его так дергало от отвратительного холода, на котором он стоял без куртки уже битый час, не замечая покрасневшие кончики пальцев. Было плевать. Абсолютно на все происходящее поблизости. Потому что снаружи он был похож на замерзшего человека: посиневшая в некоторых местах кожа и этот предательский тремор, не покидающий его последние пятнадцать минут.       Однако внутри. Где-то под ребрами, скрываясь в легких, все полыхало, разъедая мужское отчаяние. Что-то било по солнечному сплетению, держало его в темнице собственных чувств и запрещало покинуть холод, будто наказывая самого себя. И Кэйя повелся, продолжая выкуривать четвертую сигарету подряд.       К черту.       Пусть легкие разъест эта дрянь. Пусть он будет корчиться от боли, пусть его труп найдут под еле живой скамейкой. Пусть даже про него забудут. Зато никто не вспомнит, что он сотворил. Никто не обвинит, заслуженно не ударит.       Про него просто забудут. Словно его никогда не было, будто он — длительный кошмар, преследовавший всех на протяжении долгих лет. Без него будет лучше? Почему-то он уверен, что да.       Ботинок втаптывает очередную сигарету, а Кэйа, спрятав пачку в карман мешковатой кофты, наконец-таки покинул подъезд собственного дома и направился куда-то прямо, ведомый старыми воспоминаниями и легким отчаянием, поглотившим его с ног до головы.       Телефон вибрирует беспрерывно. Он не поднимает трубку. Просто не хочет, потому что знает, к чему это приведет.       Идет долго и мучительно, шатаясь даже от легкого дуновения ветра. Куртка ему не нужна, как и резинка для волос. Перфекционизм, присущий этому наглому мальцу, пропал вместе с маской вечно веселого идиота. Сейчас это не университетский Кэйя, готовый уколоть в любой момент.       Сейчас здесь он настоящий. Израненный, испуганный и полностью одинокий.       Ночной бар принимает его с распростертыми объятьями, обдавая легкой дымкой алкоголя и табака. Помещение согревает его физическую оболочку, запрещая исполнить план по замерзанию насмерть. Кто-то машет ему рукой, пытаясь привлечь внимание парня. Кто-то шепчет ему на ухо какие-то глупости. Но ему все равно. Настолько, что он даже отталкивает кого-то до боли ему знакомого.       Плевать.       Взгляд устремился на эту чертовски ровную осанку. На легкий стан, привлекающий внимание, на эти короткие светлые волосы, на этот необычный притягательный лисий взор. На ней, как и всегда, был этот черный пиджак, вышедший из моды три года назад. Но ее грудь была слишком соблазнительна в этой глупой ткани. Поэтому рука Кэйи хватает этот острый подбородок, притягивая к себе, а губы пытаются выхватить женский язык, которым она так соблазнительно облизывала губы.       Он не целовал ее. Нет, поцелуй был, конечно, но не настолько нежный и мягкий, который он оставлял только для Розарии. Это прикосновение губ было похоже на укус, жадное проглатывание пищи, застрявшей в горле. Он запрещал ей дышать, украв последний вздох и не стыдясь этого. Она слегка сопротивлялась. Отталкивала парня, пытаясь вдохнуть, однако он продолжал настаивать. Стоило нити из слюны меж их губ исчезнуть, стоило женщине сделать очередной вздох — она тут же жадно притягивает его к себе, позволяя парню проглотить себя.       Она разрешала пользоваться собою. Потому что жалела. Любила этого ребенка.       Когда поцелуй прекратился, Эола недовольно стерла остатки съеденной помады и вздохнула, намереваясь задать глупейший вопрос. — Нет, — прошептал Кэйя, перебивая все попытки. — Прошу, Эола, только не сейчас.       И вопрос был проглочен, потому что Кэйя уже на него ответил.       Все было слишком плохо.       Он сел на скрипящий барный стул прямо рядом с ней и молча опустошил стакан с ее горячительным напитком. Она молчала. Принимала его опустошенность как скорбь собственного сына. Понимала и молча гладила по спине. — Эола, ты все-таки моя любовница или мать? — усмехнувшись, спросил он. — Мать на кухне, тигрица в постели, — иронично отозвалась Эола. — Смена Дилюка вот-вот закончится. Ты уверен, что хочешь остаться? Особенно из-за ситуации...ну, с Розарией?       Рука Кэйи застряла в воздухе, прокручивая опустошенный стакан. Он громко сглотнул и утвердительно кивнул головой. — Я сам виноват.       Она понимающе вздохнула. Заказала себе еще мартини и пообещала удвоить чаевые, если бармен подольет побольше алкоголя. Согреться Кэйе бы не помешало. И хоть ее взор был достаточно проницательным, чтобы заприметить его окоченелые пальцы, он не смог узреть пылающую вину глубоко внутри, разъедающую его вместе с лавирующим алкоголем.       Знакомая вибрация пробежала по всему барному столу, и Кэйя лишь перевернул собственный телефон, не желая поднимать трубку. Эола тяжело сглотнула. Кэйе мог звонить только один человек. И этот человек выколол Альбериху когда-то глаз. — Дедушка в ярости? — спросила вдруг она, помогая снять Кэйе куртку.       Он лишь усмехнулся. Ядовито и обреченно, — как он умел. — Ох, еще в какой. — и саркастично закатил единственный уцелевший глаз. — Он даже снова выгнал меня из дома.       Эола негодующе встрепенулась, разводя руками как потерпевшая. Ей хотелось завалить всех родственников Кэйи бесконечным потоком оскорблений, однако она лишь снова проглотила ком собственной обиды, не в силах что-то сделать. Ей хотелось бы прижать этого ребенка сильно-сильно и напомнить, что он в безопасности, здесь не один. Хотела предложить ему сбежать к чертовой матери и испариться для всех, начать жизнь с чистого листа.       Но она лишь издает обреченный стон. — Он бил тебя?       Вопрос риторический. Она знает ответ. Но снова и снова надеется, что ошибается в своих догадках. Как будто может быть иначе. Словно все по-другому. Однако Кэйя опять утвердительно кивает. — Трижды, — хрипло засмеялся тот. — Главное, что не во второй глаз. — Болит? — Адски.       И Кэйя сейчас говорил не про гематомы, появившиеся на его теле. Болело сердце. Жгло и ныло, как и обычно. Кусало за уцелевшие органы и разрывало их в сплошное месиво. Кэйе болело все не потому, что он позволял использовать себя как грушу для битья. Причина была в медленно умирающей душе, которую беспощадно пожирала совесть.       Кэйя опустошает очередной стакан и морщится от неприятного ощущения на языке, напоминавшее ему жжение. Он чувствует, как физическая боль уходит на второй план и заменяется болью моральной. Как проблемы, покинувшие тело, возвращаются вновь. Розария сейчас в больнице. И все из-за него. — Я удивлен, что ты еще общаешься со мной, когда в курсе про всю ситуацию. — Кэйя говорит это тихо и нехотя, не желает, чтобы она услышала его сакральное признание.       Но она слышит. — Общаюсь с тем, кто подсадил девушку, которую любит, на наркотики, а после платил другим парням, чтобы она отвлеклась и слезла с них? — в легкой иронии произносит она. — Да, общаюсь. Потому что он чертовски ее любит, просто маленький и глупый ребенок.       Кэйя слегка дергается, искренне удивившись тому, насколько спокойно она это произносит. Но, вот блин, она же была чертовски права. — На больное, — язвительно выплевывает он. — ты еще забыла добавить, что я ее изнасиловал.       Эола прыснула со смеху, похлопав Кэйю по плечу. — Это она тебе так сказала? — Ее парень.       Кэйе нравится, что Эола переводила это все в шутку. Она была тем из немногих людей, которым он искренне доверял. Она умела подобрать нужное слово и не обидеть, надавив на больное настолько сильно, чтобы хватило мощи раскрыть заросшую рану. Она обходила щепетильные темы с невообразимой грацией, зализывая кровоточащие раны в прямом и переносном смысле. — Тогда засунь слова его в жопу и просто забудь. — разводит руками она и кидает чаевые официанту. — Я лучше уйду. Не желаю видеть Дилюка снова злым. Не хочешь все-таки укрыться у меня?       Кэйя отмахивается и выдавливает жалкое подобие улыбки: с потрохами его сдают вздрагивающие в нежелании губы. — Приму всю злость на себя.       Эола ежится и смотрит на Кэйю с легким сочувствием, которое он так ненавидит. И, как она надеялась, не замечает.       Этот бар очень редко пользовался популярностью. В основном сюда захаживали подбитые бродяги вроде Кэйи или отчаянные домохозяйки, оставшиеся без мужского внимания. С Эолой он познакомился одиноким вечером, отчаянно ища отраду хоть в чьих-то глазах, и заприметил альтруистичную заботу женщины, когда-то потерявшей собственное дитя.       И Альберих заполнил ее пустоту. Не только материнскую, но и физическую, спав с ней от скуки. Как и она с ним.       Очередной звонок отдается глухим ударом сердца в ушах. Кровь давно сменила свое направление и перетекла прямиком в пятки. Он лишь поворачивает телефон экраном вверх и, устало вздохнув, все-таки поднимает трубку.       Слушает все это тихо и мучительно долго, иногда поддакивая. Тихо вздыхает и жмурится, ощущая прилив боли от лишних телодвижений. Ощущает, как проклятья, вырванные из уст дедушки, давят ростки его надежды и втаптывают всю веру в себя прямо в безжизненную землю. — Да, дедушка, я понял, — тихо произносит Кэйя. — Я никчемный внук. Думаешь, Дилюк в этот раз убьет меня?       И Альберих снова пять минут лишь тихо поддакивает и ударяется головой об барную стойку, полностью сдавшись. — Да, мне стоило умереть тогда вместе с родителями.       И Кэйя сбрасывает трубку, предварительно напечатав своему старому другу. Безжизненное предложение, наполненное тоской, страхом и легким смятением. Альберих был уверен, что он воспримет это за шутку и снова ничего не спросит, — так ему нравилось. А может, Кэйя в глубине души желал, чтобы хоть кто-то поинтересовался его самочувствием?       Дверь отворяется именно в тот момент, когда Кэйя отправляет сообщение: «‎Если я не зайду через десять минут, значит я умер в нашем любимом баре»       Аякс точно увидит. А пока что Кэйю за плечо хватает чья-то крепкая рука, трясет его трижды, прежде чем поднять на ноги, и ведет прямиком на улицу. Поговорить.       Альберих хоть и находится в алкогольном опьянении, но моментально узнает эту алую макушку, ведущую его наружу. Если Дилюк все узнает, то Кэйе точно придет конец. И на этот раз он не шутит, ни капли.       Первое, что видит Кэйя, покидая бар — наполненные кровью глаза, разъяренно смотревшие на него. Второе — побагровевшие и опухшие от слез склеры. Он будто смотрит в собственное отражение. За Альберихом наблюдает безжизненное побледневшее лицо, обвиняющее весь мир вокруг. Дилюк вспыхивает как спичка — и этого хватает, чтобы вина окончательно доела Кэйю. — Розария, — свирепо кричит он, тряхнув друга за плечи. Альберих никак не реагирует: смотрит на него как-то странно и отстраненно, будто Дилюка здесь и вовсе нет. А потому своими действиями лишь сильнее злит. — Розария снова в больнице, в тяжелом состоянии. Ты отдаешь себе отчет в том, что совершил?       Кэйя молчит. Предательски долго и мучительно, изводя этим не только своего собеседника, но и собственный разум. Он не знает, что сказать. Конечно же отчет отдает, и еще какой. И прекрасно знает, что сейчас будет — он снова получит по ребрам. — Да ответь же ты, — срывается Дилюк, тряхнув ослабленного Кэйю настолько, что тот врезается в кирпичную стену за спиной, принадлежавшей бару. Он лишь недовольно шипит, но продолжает молчать, не в силах подобрать нужные слова. Кэйе даже стыдно на Дилюка смотреть — он лишь прячет собственный взгляд за отросшей челкой и плюется куда-то в сторону, желая вместе со слюной выплеснуть и всю свою обиду. — Зачем ты так с ней поступаешь?       Кажется, Эола бессчетное количество раз предлагала Кэйе сбежать с этого чертового города, начать жизнь с чистого листа и забыть про все негативные моменты, случающиеся уже практически постоянно. Однако он так и не соглашался. Терпит это отношение и впитывает все оскорбления как губка. Этого хватает. По-другому и не хочется.       Возможно, перестрадай он все эти периоды, Розария наконец-таки простит его? — ...ведь я люблю ее, — невзначай вслух произносит Кэйя и прежде, чем опомниться, встречается затылком со стеной. — Не смей это говорить.       Вместе с разъяренным взглядом Дилюка горит не только его рука, но и щека Кэйи, пока затылок беспощадно ноет. В глазах начинает двоиться, но парень быстро приходит в себя. Глаза беспощадно краснеют, но Кэйе вовсе не хочется плакать, — он ни разу так и не смог выдавить из себя хоть одну слезинку. Однако Дилюку будто не хватает этого удара. Он снова держит Альбериха за плечи и трясет его как умалишенный. — Ты испортил ее, Кэйя, — уже более тихо скулит он, чем наконец-таки привлекает внимание собеседника. — Мы...мы были маленькими и наивными, а ты ушел в эту чернуху и забрал ее с собой. Ты уничтожил себя и Розарию. Почему не пожалел ее?       Кэйя одаривает Дилюка горькой усмешкой и оправдывается словно не перед ним, а перед собой. — У меня не было выбора, — виновато шепчет он, сползая уже по столь родной стене. Дилюк больше его не трогает; лишь брезгливо вытирает руки и бросает напоследок: — У тебя был выбор, Кэйя, — обиженно шипит тот. — Просто ты чертов слабак.       И дверь в бар захлопывается.       Только сейчас Кэйя поднимает свои глаза и искренне удивляется, когда до кожи дотрагивается что-то холодное и тут же тает под температурой его тела. Он вглядывается в незамысловатые снежинки и как-то по-детски наивно растирает собственные щеки. Зиму он любил по-особенному. В ней, как ему казалось, всегда можно было так легко раствориться. — Снег пошел.       Чей-то голос, до ужаса знакомый, доносится до кончиков ушей, и Кэйя слегка вздрагивает. Он выискивает покрасневшим глазом знакомый силуэт и как-то сокровенно вздыхает, когда встречается с недовольным Аяксом, стряхивающим с себя бесконечное количество снежинок. И если Кэйя любил зиму, то зима всегда отдавала предпочтение его рыжему товарищу. — Ты все-таки пришел, — хрипло выдавил Кэйя и снова наигранно усмехнулся. — Я думал, что ты отшутишься.       Аякс изумленно хлопает глазами-сапфирами и ближе подходит к своему собеседнику, присаживаясь совсем рядом, тоже на промерзшую землю. Кэйя остается не подвижным и молится, чтобы Чайльд не заметил покрасневшую и подпухшую щеку, но, кажется, он уже сам обо всем знает. — Я бы отшутился, как и обычно, — пробормотал Аякс, скидывая с себя шарф и обматывая им оголенную шею Кэйи. И тот только сейчас понимает, что покинул бар без своей любимой куртки. — Но я устал лишь притворяться другом. Не считаешь, что пора выйти на новый уровень?       Кэйя тихо смеется. — Ты что, мне встречаться предлагаешь?       Аякс легонько пихает Кэйю вбок, по привычке, но этого хватает, чтобы ослабленный Альберих слегка цыкнул от боли. Аякс ничего не говорит. Надеется, что его друг сам расскажет, однако шуточно все же добавляет: — Да иди ты.       Они сидят в тишине еще минут пять, и этого хватает, чтобы Кэйя хоть немного согрелся этим треклятым шарфом. На самом деле, представление о том, что это похоже на сцену из какой-то дешевой мелодрамы, позабавило парня, однако промозглый ветер тут же вернул его в суровую реальность. — Я же не уйду, пока ты не расскажешь, — невзначай добавляет Аякс.       И Кэйя рассказывает. Абсолютно все.       Он начинает издалека. С момента, когда его родители погибли в автокатастрофе, оставив его на попечение дедушке-инвалиду, страдающему алкогольной зависимостью. О том, что у них был золотистый ретривер, который прожил у них счастливых десять лет, за которые дедушка ни разу не выпил. О том, как он, будучи тринадцатилетним ребенком, был спасен от собак своим любимым псом, отдавшим свою жизнь за мальчика. Он даже поведал о том, что с того момента дедушка снова запил и начал избивать его, а Кэйя, в желании заработать денег и сбежать из дома, начал торговать наркотиками. И потом он встретил Розарию. С Дилюком он был знаком еще с раннего детства, однако Розария стала свежим глотком воздуха для их компании. И это была история о том, как он безответно влюбился. — Она начала встречаться, уже не вспомню с кем, — все так же монотонно продолжает Кэйя, а Аякс не перебивает его даже глупыми шутками. — И когда они поругались, Розария пришла ко мне.       Она пришла заплаканная и клялась, что покончит жизнь самоубийством, если тот парень оставит ее одну. И Кэйя, будучи бессовестно влюбленным и разбитым, предложил ей единственный способ развлечься. — Только не увлекайся, — сказал он ей тогда.       Но она увлеклась. Впервые попробовав их, она почувствовала бесконечный приток эйфории и наконец-то прямо в лицо сказала Кэйи, что любит только его.       Кэйя тогда ей поверил. В первый и последний раз.       А потом ворвался ее парень и с пеной у рта начал доказывать, что Альберих изнасиловал Розарию. — А потом я платил каждому ее парню, — грубо выплевывает Кэйя, — чтобы они следили за ней и мотивировали ее не употреблять. — А Люмин? — вдруг произносит Аякс. — Она делала это искренне, не взяв у меня и цента.       Кэйя даже поведал о том, что Дилюк узнал обо всем и тут же старательно вбивал мозг Кэйи уже на протяжении долгих лет. О том, как дедушка лишил Кэйю глаза. И даже о том, что Альберих теперь не может даже заговорить с Розарией. И он ни на кого из них не злился.       Аякс резко подскакивает как ошпаренный и подает Альбериху руку. Кэйя удивленно вскидывает брови. — Что? — спрашивает Чайльд, не понимая удивление Кэйи. — Ты думал, я пришел к тебе с пустыми руками? У меня для тебя есть сюрприз.       Кэйя не сразу понимает к чему такая спешка, однако тут же подает ему руку и послушно следует. В глубине души он надеется, что это то, о чем он так хочет думать.       Они шли быстро, огибая какие-то темные переулки и совершенно позабыв о том, что сейчас ужасный мороз. Шли и молчали, а тишину лишь изредка перебивает звук проезжающих машин. И, стоит Кэйе узреть огромное здание, из которого выходят люди, Кэйя срывается с места. Аякс еле-еле поспевает за ним.       На входе их встречает медсестра, визжащая о том, что часы приема с трех до восьми, однако заготовленные сто пятьдесят долларов тут же вылетают из кармана Аякса, и Альбериха пропускают вперед. — У вас пять минут до обхода медсестры, — шипит она и закрывает двери.       Кэйя стоит неподвижно.       На него смотрит почти безжизненный взгляд, скрытый под страшными синяками от недосыпа. Она сильно похудела, волосы стали редкими и тусклыми, но для Кэйи она была по-прежнему прекрасна. Он изумленно вздыхает, не в силах что-то сказать. Видит ее посиневшие запястья и локти, дивится от количества капельниц и благодарит врачей за то, что она все еще жива.       А она все так же смотрит на него, не двигаясь с места.       Кэйя произносит на вздохе: — Я...       Однако она тут же его перебивает. — Я ждала тебя, — и голос ее удивительно мягкий, и только он способен потушить то адское пламя, разъедающее каждую клеточку тела Альбериха, — шесть лет.       И она наконец-то ему улыбается. Слабо и незаметно — именно так, как умеет только она.       И Кэйя тает.       Он падает на колени перед больничной койкой и захлебывается собственным чувством вины. Почему он не мог поговорить раньше? Что запрещало ему не держать все в себе? Этим он наносил раны не только себе.       Куда сильнее страдала Розария. — Люмин все мне рассказала, когда пришла меня проведать, — тихо прошептала она, пропуская пряди Кэйи сквозь собственные пальцы. — Я ждала, когда ты сам это скажешь, целых шесть лет.       Из уст Альбериха, прильнувших к постельному белью, доносится виноватый всхлип, полный горя и обиды. Он не в силах даже поднять свое заплаканное лицо, чтобы снова полюбоваться ее сакральной улыбкой. — Я люблю тебя, — бормочет Кэйя прямо в пододеяльник, прерываясь очередным всхлипом. — Я так сильно люблю тебя.       И Розария ему верит.       Он поднимает свое припухшее лицо, залитое слезами и раскрасневшееся от смены температур, и тут же трется больной щекой об ее мягкую руку, как домашний кот. Только перед ней он чувствует себя по-настоящему живым и все таким же ребенком. — Мы познакомились, когда пошел первый снег, — пробормотала Розария, аккуратно поглаживая его опухшую щеку.       Кэйя усмехнулся. — Ты сказала, что я похож на льдину.       И Розария тхо засмеялась, стараясь не задеть ни один из подключенных аппаратов. И, успокоившись, наконец-таки решается сказать то, о чем она так давно грезит: — Давай сбежим.       Услышав это, Кэйя тут же утвердительно кивает головой. Он врал себе, когда говорил Эоле, что не хочет этого и никогда даже не задумывался о побеге.       Он давно хотел это сделать.       С Розарией. В день, когда пойдет первый снег, как и в их первую встречу.