И лето изойдет слезами.

Солнце, невинность, радость, семья, мама.

Мама..? Ты здесь? Я был уверен, что мои веки открылись, но почему-то темень была та же. Опустив голову вниз, я не разглядел своего тела, рук. Я их попросту не чувствовал. Мне было ни холодно, ни жарко, будто бы тело слилось с пустотой и не чувствовало ничего, кроме неё. Я осмыслял и осознавал всё, что сейчас происходит, но, как ни странно, мне было всё равно. Я будто стал ничем и расплылся в воздухе, меня больше не существовало отныне, я не помню своё имя. Я забыл, кто я есть. И надеюсь, что я больше не вспомню. Никогда. Вдруг темнота начинает слегка разбавляться, вдали я вижу капельку света, потом другая капелька, затем ещё несколько. Они выстраивают узкую дорожку, освещают и размазывают темноту своим ярким белым светом, будто бы тьма разделилась на верх и низ, и будто бы темень снизу была чем-то жидким. Я посмотрел вниз и увидел очертание своих голых пяток, попытался сделать шаг, но всё тщетно — тело меня не слушалось. Дорожка всё быстрее и быстрее приближалась ко мне, чем ближе она была, тем больше я ощущал своё тело, становилось теплее, запах переменился на какой-то приятный. Вскоре я понял: эти белые пятна были белыми лилиями, они вырастали из-под воды, и как только показывались бутончики, те сразу будто бы взрывались и из них высачивались белоснежные лепестки. Дорожка дошла до моих ног и тогда та стала образовывать круг. Я уже мог развидеть всё своё тело до плеч. Шею и голову я не чувствовал, а пятки приятно щекотали лепесточки. Когда цветы образовали достаточно большой круг, они перестали двигаться, резко встрепенулись и стали будто бы светиться белым светом. С самого начала дорожки показалась фигура, ноги были оторваны от земли, она летела. Вокруг фигуры создавалось золотое, солнечное свечение, она двигалась изящно и мягко. Вскоре я смог разглядеть её очертания: это была худая женщина со светло-русыми волосами, глаза её были закрыты, а руки прижаты к груди. Вскоре, долетя до территории цветочного круга, она опустилась на землю и встала на ноги. Её глаза открылись, показав морщинки под ними. Она медленно шагала своими большими шагами и казалось, словно с каждым шагом её улыбка становится шире и шире. Я не мог понять кто это, но знакомый образ вертелся в голове. Женщина выше меня, в белом платье, с вырезом на плечах. Плечи её были покрыты веснушками. Но чем ближе она подходила, тем больнее мне становилось от вида её глаз. И сначала я не понял, почему. Но она двигалась на меня все ближе и ближе, и когда её образ стал чётким для меня, моё дыхание остановилось. Сколько лет… сколько лет я тебя не видел? Почему ты пришла ко мне только сейчас? Почему же ты молчишь, мама? Она стояла в метре от меня и улыбалась, очень тепло улыбалась. Хотелось подойти ближе хоть на шаг, рассмотреть её лицо, хоть как-то повзаимодействовать с ней… Но как только я собирался сделать шаг, я заметил, что ноги мои, кажется, приклеены к полу: ни шагу вперёд, ни шагу назад. И она тоже не собиралась идти навстречу, лишь смотрела и улыбалась, периодически медленно моргая. Я хотел разбавить это молчание, я напряг свои голосовые связки и собирался уже сказать «здравствуй», но но тогда же обнаружил, что я нем. Я жалко выталкиваю из-за рта слова, надеясь, зная, что она не слышит меня, в какой-то момент мне это даже надоело и я перестал пытаться что-либо сказать. Но, несмотря на столь компульсивные движения, она продолжала смотреть на меня также тепло, что скоро начало меня раздражать. «Почему ты молчишь?» — эта мысль повторялась в голове снова и снова, зубы невольно стиснулись, какая-то нервная и чрезвычайно агрессивная тревога мной овладела, я хотел сдвинуться с места, но я не мог, я поддался вперёд всем телом, но лишь свалился на колени. Эта картина была невыносима. Я закрыл глаза, чтобы не видеть её. Если с самого начала все казалось теплым, то сейчас эта картина являлась угнетающей для меня, было плохо, очень плохо. Тяжело дыша я снова посмотрел на мать, но она не улыбалась больше. Её глаза стали пустыми, кончики рта опустились, её лицо больше не выражало никаких эмоций, оно было пустым и безжизненным. Мои губы произнесли немое «Ма…», но не успев договорить, крепкая поверхность под ногами вдруг…стала жидкой? Я не успел ничего осознать, моё туловище затонуло и сразу же стремительно пошло ко дну. И теперь-то моё тело задвигалось, оно конвульсивно дёргалось и пыталось выплыть, но что-то огромное и чёрное тащило меня на глубину. Рывки были отчаянными, я начал кричать и биться, мой голос был слышен в воде и из-за рта выбивались пузыри. Пару тычек ногами и ещё один громкий крик —ничего. Но вдруг что-то очень громко хлопнуло, и вся эта картина исчезла, её заменил тёмно-оранжевый оттенок. Глаза махом распахнулись, а сам я, жадно хватая ртом воздух, громко дышал. Надо же, заснуть на стуле… ужас. Причиной внезапного и звонкого звука была форточка, которая резко распахнулась из-за ветра и сбила собою горшок с цветком. Во время долгой и тревожной отдышки я судорожно глянул на часы и обнаружил, что к сожалению, или к счастью, я не опаздываю. Я опираюсь локтями на стол и кладу на руки своё лицо. Этот сон дал мне погрустить. Мне редко снилась мать, почти никогда, а сон был особенно странным, даже тревожным. После него мне надо было бы успокоиться и прийти в себя, но осознание того, куда мне надо было собираться, меня окончательно добило. Я махом поднялся со стула, настолько резко, что он упал, а я нелепо дернулся из-за грохота. Я поспешил закрыть окно – ветер был столь сильным, что я сделал это с большим трудом. Горшок, слава Богу, был пластиковый, поэтому не разбился. Цветок тоже был в относительном порядке, лишь небольшая часть земли высыпалась из горшка. Переставив всё это дело на стол я принялся подметать и убирать оставшуюся землю. И только выбросив весь мусор, я заметил, что цветок, который зацвёл буквально вчера, сломался и запачкался в земле. Какая подлость! Он успел насладиться своей красотой и побыть в этом мире всего день, и мог бы красоваться на моём подоконнике ещё месяц, но какая-то глупая случайность прервала это. Жестоко-жестоко. Впрочем, сейчас было явно не до размышлений о цветке, надо было собираться. Наверное, не стоило бы одевать что-то официальное, ведь я иду к ?другу? домой, поэтому я выбрал вполне повседневную одежду для меня. А именно чёрные брюки и огромный вязаный и закашлаченный коричневый джемпер, который очень раздражает своей колкостью, поэтому я всегда надеваю под него белую футболку или рубашку. Сегодня надел рубашку, ведь футболку я одеваю чаще всего, поэтому у меня почти не осталось чистых. Из ящика достаю самодельный конверт с пожеланиями и деньги, пересчитываю их и закладываю внутрь, после чего закрываю и кладу в саквояж. Посмотрев на часы я задался вопросом: «А зачем?» И действительно, зачем? До назначенного времени было три часа, а до дома Джека ехать всего пятнадцать минут на автобусе, к чему было такая взбудораженная спешка? Я сел на стул. Снова. Я был несколько заторможен из-за дозы валерьянки, которую я принял час или два назад, из-за этого взгляд казался каким-то притупленным. Будто бы я был слегка пьян, думать ни о чем не хотелось, даже когда я думал о Джеке, мне было как-то всё равно. Было больно, но боль не воспринималась так, как будь то час назад, например. Сон с матерью тоже заставил впасть в ступор. Почему именно сегодня? К чему он был? Что за бред вообще? Не знаю. Было воистину страшно. На самом деле, страшно за своё будущее, не то, чтобы ближайшее, хотя я тоже беспокоился за него, но не настолько, сколь за дальнее, потому что я не представлял, что со мной будет. Если я не отпущу всё это то… то можно и с ума сойти. Но как могу я отпустить, если толком мне ничегошеньки неизвестно? Непонятно. Меня страшит эта непонятность, что это всё значит? Это какая-то шутка? И в правду, вся жизнь моя будто бы одна сплошная шутка, в которой шут один —им являюсь я сам. Судьба не может насмеяться с меня, сначала даря мне самое лучшее, потом отнимая за долю секунды, а затем наблюдая за моей растерянностью и падает со стула от дикого угара. Нестерпимо. Мерзко. Жестоко. Такие мысли преследуют не в первый день и, честно, мне надоело чувствовать это всё. Я не плачу как раньше, мне просто тяжело. Тяжело думать о том, что я имею сейчас и о том, что я имел раньше. Тяжело вспоминать всё это и тяжело думать о том, что такого не будет больше. И в этой ситуации я действительно нем, парализован, я ничегошеньки не могу сделать с собой, а с Джеком и подавно. Голову переполняли эти мысли, но мне было плевать, я воспринимал это как должное. Просидел я так два с лишним часа, вовремя очнувшись. Я вновь сверяюсь с часами и, уже окончательно провертев свои оставшиеся мысли, собираюсь духом и встаю со стула. Подходя к зеркалу, даже не так бурно реагирую на мою, от слова отвратную, внешность. Опять же, наплевать. Беру саквояж, ставлю на пуфик, обуваю ботинки, натягиваю пальто и выхожу. После дождя на удивление не дуло холодного ветра, наоборот, его не было вовсе. В нос ударил запах сырости и свежести, при этом было прохладно, поэтому от этого всего стало будто бы ещё холоднее. Пасмурное небо сменилось тёмно-синим, включили яркие фонари, излучающие жёлтый свет. Они точно заменяли луну и звёзды, и город выглядел сейчас намного живее, чем днём. Машины, проезжавшие мимо, издавали быстрый и сразу уносящийся вдаль звук — они обрызгивали мелкими капельками прохожих и людей, стоящих на остановке, поэтому я предпочёл встать чуть подальше, не хотел, чтобы ожидание нужного автобуса превратилось в приём душа. Несмотря на скверное настроение и то, что минут пять назад я, кажется, чувствовал тошноту, на улице я будто бы взбодрился: все эти краски меня всегда радуют. За три минуты ожидания я уже успеваю замёрзнуть, но как только в поле моего зрения появляется нужный мне автобус, я делаю шаг вперёд, ближе к краю остановки. Подкатив, автобус делает резкую остановку, отчего обрызгивает меня водой по голень. Моё лицо невольно скорчилось от волны негодования, мои ботинки вмиг промокли насквозь, отчего тут же появилось чувство дискомфорта… Поднявшись по небольшой лесенке в автобус, я передаю за проезд и сажусь за свободное одиночное место. Мне всегда комфортнее просто садиться одному возле окна и ехать без какой-либо неловкости, которая обычно возникает при наличии соседа. Иногда даже обычное дыхание рядом может вызвать раздражение, и сейчас, видимо, состояние моё именно такое. Казалось, что автобус двигается невероятно медленно относительно проезжавших машин, постоянно делал какие-то непонятные остановки. В мыслях вертелось только: «Блять, ты поедешь уже или нет, остолоп?» Но знаете, сколько бы я не злился, я никогда не выплесну свой гнев, хоть очень того и хотелось. Мне сложно это сделать, да и к тому же, лишние угрызения совести мне попросту не нужны. Медленно, но, кстати, вовремя, автобус приехал к той остановке, на которой мне нужно было высаживаться. Я взял саквояж и с какой-то беспечностью выпрыгнул на остановку. Этот район я знал не очень хорошо, но, признаться, здесь царила какая-то своя особенная, домашняя атмосфера. Я вышел на дорогу и направился к домам, которые были пронумерованы близко к тому числу, которое нужно было мне. И действительно, в каждом доме было живо и весело, где-то там два пожилых человека играли в гольф, а за ними с какой-то заинтересованностью смотрели дети, наверное, являющимися их внуками. В другой стороне отмечали какой-то праздник, двери были распахнуты и оттуда валилась громкая музыка, гул счастливых голосов и доносился вкусный запах еды. Где-то просто молодые родители игрались со своими маленькими детьми и собаками. Где-то происходила обычная уборка сада. Наконец, на мои глаза попалась «та самая» цифра — 86. Двор был очень скромным, но аккуратным и чистым. Газон был скошен, рядом с верандой стоял плетеный маленький столик и стулья. Были аккуратно подстрижены кусты, огораживающие территорию участка, всё было хорошо. Кажись, только сейчас я осознал то, в каком положении нахожусь. Снова стало очень волнительно, я остановился перед входом в веранду и пытался набраться уверенности. Сглотнув, я набираю грудью воздух и нажимаю на дверной звонок. Стало страшно. За дверью послышалось громкое гавканье, шкрябанье когтей о дверь, после чего я расслышал приглушённый женский голос. Стало не столько страшно, сколько неловко. Дверь открылась, и я увидел перед собой кудрявую макушку каштанового цвета, позже я опустил взгляд и увидел молодую женщину. Сначала меня бросило в пот, ведь, казалось, что она очень похожа на одну не менее прекрасную женщину, но позже она улыбнулась и разбавила молчание. — Феликс Кранкен? — она сказала это, как мне показалось, максимально дружелюбно, она и казалась таковой, —проходи, разувайся! — Спасибо большое. Я вошёл внутрь и почувствовал запах сушеных фруктов и трав, которые были разложены на подоконнике. Тут же стояли шкафы с ненужными вещами, старой посудой и многим барахлом. Веранда была не то чтобы не ухожена, здесь было приятно находиться, даже очень уютно, просто здесь, можно сказать, не было ни единого свободного места – всё было расставлено по своим местам, ничегошеньки не было пропущено, мебель плотно стояла друг к другу, отчего появлялось ощущение того, что здесь царит беспорядок, но он был приятен глазу. Что до женщины, она встала передо мной и ждала, пока я разуюсь, а в её ногах игрался молодой чёрный спаниель, который изредка поглядывал на меня, садился и рассматривал меня с головы до ног. Так вот, о женщине. Я понимал, кем она является, и сказать, что я был смущён — ничего не сказать. Признаю, она довольно красива. Длинные по лопатки кудрявые каштановые волосы, длинные ресницы, чёрные глаза и густые брови, черты лица уже говорили о её харизме. Она была одета в коричневую длинную по пятки юбку и серую кофту. Я неловко улыбнулся ей в ответ. — Вы Розмари? Она захохотала и взяла меня под локоть, второй рукой похлопав по плечу. — Ты чего это на вы, Феликс? Ей богу, рассмешил! В этом доме этикет ни к чему, — ещё пару секунд посмеявшись, она вывела меня из веранды в коридор,— меня зовут Розмари, я очень рада видеть тебя здесь, Феликс. Думаю, мы с тобой сдружимся, если судить по рассказам Джека, то ты и вправду хороший человек. От такого искреннего добродушия мне и впрямь стало не по себе, но скорее в хорошем смысле. Я промямлил что-то наподобие «не стоит», после чего она ещё несколько раз похлопала меня по спине и громко засмеялась. Это веселье для меня прервали шаги на лестнице. — Розмари, он слишком скромен, не смущай его столь бурным приёмом, — он говорил это с каким-то шуточным тоном, который скоро подтвердился лучезарной улыбкой. Позже он сам засмеялся и потрепал меня за плечо. Он был одет в чёрные брюки и рубашку, ничего необычного. Было очень непривычно его видеть после этого всего, но всё же я был очень рад. Рад был просто его видеть. После нормального приветствия и повторных поздравлений я отдал ему конверт с деньгами, он крайне удивился сумме, которая там лежала, но ничего такого не сказал, лишь по-доброму улыбнулся и сказал «спасибо». После этого они повели меня на кухню, где всё уже было готово. Я не ел уже давно, но даже вкуснейший аромат не пробудил во мне аппетита ни на капельку, я нервничал настолько, что есть не хотелось совсем. Всё то равнодушие развеялось при виде этого человека. Это меня не радовало вовсе. Кухня была не очень большой, но для трёх человек было очень даже просторно. Я слегка удивился тому, что кроме меня никаких гостей не было. — Никто больше не должен придти? — Нет, обычно мы отмечаем подобные праздники вдвоём, но мне показалось, что пригласить друга детства была бы хорошей идеей. Я лишь кивнул, но эти слова в очередной раз поставили меня в ступор. Меня даже бесила эта неясность, но я должен держать это. По крайней мере сегодня. Все мы сели за стол, всё было уже подготовлено: разложены тарелки, вилки, ложки, салфетки. И всё было на троих. Сначала всё проходило довольно неловко, они начали брать еду с тарелок, попутно общаясь и спрашивая у меня примитивные вопросы. Я не хотел есть, поэтому толком ничего не брал, но Розмари с негодованием выхватила ложку и стала накладывать мне картошку с индейкой. Это показалось мне даже милым и я улыбнулся. Она показалось мне очень доброй, но одновременно безбашенной и веселой девушкой, но чуть чудной, в наше время это был действительно необычный тип девушек. Не знаю рад был я или нет, но Джек был точно в хороших руках. Собака смиренно сидела на кресле, поджав уши и хвост. — Вы ведь учились в одной школе, верно? Поведайте мне смешную историю, ну! Я слепил слегка сконфуженную улыбку и посмотрел себе в ноги. Я прекрасно видел Джека боковым зрением, я не хотел того, однако отвернуться у меня не было силы воли. Сам же Джек немного застопорился, его глаза бегали, но улыбка не сходила, лишь уголки губ чуть приспустились. Он был растерян, но пытался сделать вид, что просто вспоминает. Он щелкнул пальцами и, наконец, сказал: — А… я, кажется, припоминаю что-то, —в этот момент он повернулся ко мне и с каким-то настороженным взглядом посмотрел на меня. Я тут же повернулся к нему и меня снова словно накрыло, —Феликс, ты помнишь как мы сидели за одной партой на математике, и нам вдруг приспичило почёркать карандашами друг у друга в тетради? Он говорил это с какой-то задумчивостью и осторожностью, он каким-то невинным взглядом смотрел на меня, заглядывал в самую глубину глаз, будто бы пытался сказать что-то. Мне показалось, что у него задрожал указательный палец левой руки. — Так вот, эм… это настолько тебя рассмешило, что, помнится, ты даже упал со стула и нас выгнали из кабинета, — он начал выдавливать из себя смешок, но он был слишком наигран, я это видел. Пока я прокручиваю у себя в голове это всё, я сижу с приоткрытым ртом и слегка натянутой улыбкой, а глаза мои не отрываются от глаз Джека. Я пытался вспомнить и вытащить воспоминание из головы, но я никак не мог. Это было очень странно, ведь вряд ли бывало такое, чтобы я забыл что-либо связанное с ним, особенно, когда мне об этом напомнили. Придя в разум я снова посмотрел на глаза Джека и вдруг разглядел в них что-то молящее, просящее, — ты ведь помнишь, не так-ли? Я тут же понял: этого не было. Я застыл и вмиг отстранил взгляд от янтарных глаз Джека. Что за чертовщина творится сейчас? Что за чертовщина творится с Джеком? Да ну… я скоро с ума сойду. Понадеявшись, что я просто забыл об этом фрагменте, я усмехнулся и покачал головой, показав, что всё-таки да, я помню. Джек тут же расслабился и беззаботно дополнял эту дребедень какими-то ещё выдуманными фактами. Я лыбился, но настроение было встать из-за стола и выйти. Я был не зол, я был просто ещё более озадачен и, тем самым, ещё более разочарован. Улыбка стала ещё меньше и уже походила на более грустную, чем на ту, которую я пытался выдавливать из себя ранее. Захотелось повалиться на пол от этого ноющего чувства. Он всё ещё помнит обо всём, так… так почему же он молчит? — Феликс? — мой ступор прервал обеспокоенный голос Розмари, — тебе нехорошо? Она чуть наклонилась ко мне и коснулась кончиками пальцев коснулась руки, что заставило меня вздрогнуть. — Не-е-ет, нет конечно! Всё хорошо, у меня всё отлично. Я снова надел на себя маску жизнерадостности и вступил в их очередной бытовой разговор, разбавляя всё своими идиотскими шутками и вставками. И всем нравилось, ого, волшебно. Только мне это всё вовсе не приносило никакого хорошего чувства. Это хорошие люди, но одного из них я не понимаю и не хочу понимать. Хочу, чтобы это всё было розыгрышем и ничего более… Но хотелось быть рядом с ними тоже, особенно рядом с Джеком, быть ему хоть кем-то. Мы вдруг все ненадолго замолчали, дав паузу друг другу. Неожиданно для нас обоих, Розмари стала будто бы нервничать, волноваться, мяться… и мне стало страшно. Я смотрел на неё не отводя взгляда, мои глаза, казалось, были наполнены паникой и беспокойством, но одновременно они будто бы чего-то ждали. Сам не знаю чего. Но эта вся нервотрёпка оказалась не напрасной. Джек слегка вопросительно взглянул на Розмари. Она улыбнулась, улыбнулась неловкой и сладкой улыбкой, Джек улыбнулся ей в ответ. — Ты что-то хочешь сказать, милая? — Да… да, хочу. Она повертела в руке бокал шампанского, из которого за весь этот вечер она не хлебнула ни глоточка. Она выдохнула, можно сказать даже с какой-то ноткой веселья. Посмотрела сначала на меня, потом на Джека и с радостью в голосе сказала: — Джек. Я на пятой неделе беременности. О моей реакции не стоит даже думать, я резко повернул голову на Джека и посмотрел на него. И, поверьте, я застал ту первую секунду, то первое впечатление, которое вновь заставило встать меня в ступор. Его глаза расширились до нереальных размеров, брови подогнулись кверху, взгляд упал на стену, а губы сжались и не выражали ничего: ни радости, ни грусти. Но прошёл миг, он моргнул, посмотрел на Рози и сделался счастливейшим человеком. Он восторженно сжимал её руку и говорил о том, как же он рад. Я тоже сделался очень удивлённым, поздравил, хахахаха… Мне нечего думать по этому поводу, меня это опустошило, будто бы мне нанесли последний и решающий удар под дых. После моих «восторженных» поздравлений, я остался сидеть за столом, улыбался и с притупленным взглядом смотрел в угол. Я не хотел плакать, мне лишь было ужасно больно, мне было обидно, мне было непонятно ничего. Сидеть и корчить из себя радостного — самое отвратное дело. Радостные возгласы продолжались, они, уже казалось, обговорили все планы наперёд. Я залпом выплеснул в себя налитый мне бокал шампанского, скорчился от вязкости во рту и продолжил сидеть. Это будто бы какой-то нереалистичный сон, честно. Прошло некоторое время и они успокоились, но счастья были полные штаны у обоих. Ну, по крайней мере, я так думал. Джек выдохнул. — Я выйду ненадолго, покурю. Феликс, куришь? Я не курил, пробовал это дело, но особого влечения к сигаретам у меня не было. Однако сейчас захотелось курить. Я одобрительно качнул головой, и он также качнул головой в сторону выхода. Рози хотела уже что-то сказать по поводу курения, но Джек нагнулся и чмокнул её, та засмеялась и торкнула его по плечу. Я был отвёрнут от них и в это самое мгновение я перестал улыбаться, мои веки опустились, и я сделался невероятно уставшим на вид. Джек приблизился, и я снова открыл глаза, уже не улыбался, но сделался не настолько несчастным. Собака поплелась за ним, но он громко свистнул, приказав ей оставаться на месте. Вышедши, стало тихо. Тишину прерывали лишь сверчки, монотонно шуршащие и стрекотащие в кустах. Он молча протянул сигарету и положил одну себе в рот, одной ладонью прикрыв её от ветра, а другой доставая зажигалку из кармана. Зажигалки с собой не было и я тихо сказал ему об этом. Он подошёл и подставил свою сигарету максимально близко к моей, приставил руку и открыл зажигалку. Через пару секунд сигарета тлела и серо-жёлтый дым начал исходить из неё. Джек был странным – он ничего не говорил. То лицо, которое я мог лицезреть в доме, сменилось абсолютно пустым и безжизненным. Это выглядело странно, я хотел поговорить, обнять, но я ничего не мог сделать. Он сделал первую затяжку и устремил взгляд в небо, открыл рот, вдыхая в себя дым, который впоследствии он не выпустил из себя. Давно я не видел того, как он курит. Сам я также сделал затяжку, но вдохнув в себя стойкий табак я неистово закашлял, лёгкие заболели, а глаза заслезились. Это были очень крепкие сигареты. — Кх-кх, как ты куришь эту дрянь?! — в шутливой форме сказал я, после чего выкинул сигарету в ближайший мусорный бак. Джек, казалось, засмеялся, но взглянув на него я не сказал бы, что этот смех принадлежал ему. Он смотрел на меня сквозь треплющиеся тёмные волосы, он сделал то же выражение лица, которое я увидел в первые секунды нашей встречи, такое же печальное. Мне вновь захотелось плакать от безысходности. Глядя ему в глаза мне трудно сдержаться, но вместо слёз я также печально улыбаюсь ему. Мы оба горюем, мы это знаем, но вот почему? Я думаю, что никто из нас не знает ответа. Это сводит с ума.