Вдох - выдох

      С Вик они были вместе, кажется, всегда. С тех самых пор, как... А, в общем-то, Давид и не помнит. Они просто были. Оба косячные, неправильные, угловатые, нелюбимые учителями и румяными добродушными мамочками, оба влюбленные в пыльный промасленный запах свободы и оба на миллион процентов уверенные, что созданы для чего-то большего. Они вместе гоняли мяч на коробке босиком, когда из-за только что прошедшего дождя никто больше не соглашался выйти, вечером, шипя, вытаскивали въевшиеся в кожу на ступнях мелкие камешки, они вместе сбегали через окно из школы с последних уроков, чтобы успеть на тренировки в местной футбольной команде; Виктория неловко заливала йодом его разбитые коленки, он таскал ей в пакете с яблоками фастфуд - когда бедняжка сильно подвернула ногу и отлеживалась дома под присмотром бдительных родителей. Виктория учила его крутить "вокруг света", Дамиано учил её бить "Рабоной", Виктория верещала громче всех, когда Дами забивал гол, и неслась к нему первой праздновать, Дамиано ни с кем не забивал так много, как в связке со своим кудрявым "маленьким Модричем". Они вместе забирались на крышу с рюкзаками, набитыми едой, чтобы перекусить напротив розового заката, вместе набили первые татуировки и на двоих делили буквально всё; они вместе болели гриппом, ветрянкой, футболом, и Дами никогда бы не смог представить свою жизнь без неё: без взбалмошной, резкой и кусачей сорвиголовы Винченцо в брюках, распоротых торчащим из забора гвоздем, без остроумной, отходчивой и добродушной Вик с лучистыми ямочками на щеках.       Они мечтали вместе о карьере профессиональных футболистов: Виктория взяла с него слово, что он будет играть только в клубах, где есть женская команда - чтобы они всегда могли быть рядом. Но вот они подросли, и в один прекрасный день Вик услышала от холодно улыбнувшегося ей тренера, что шанс пробиться в женский футбол и зарабатывать там достаточно, чтобы жить - не то, что мизерный - его попросту нет. И ей пора бы заняться "нормальным" делом, потому что в старшую команду он набирает только мальчиков. Виктория тогда очень злилась. Виктория тогда плакала от несправедливости и обиды, потому что обычная человеческая тупость не давала ей заниматься делом, в которое она была влюблена до безумия; они всю ночь просидели на пластмассовой траве тренировочной площадки: молча, Виктория зябко обнимала руками колени. Дамиано не знал, как ей помочь, и чувствовал себя мерзко из-за того, что ему-то с подобным никогда не придется столкнуться: для него все дороги открыты и все зависит лишь от собственных приложенных усилий, и впервые в жизни - беспомощно. Потом Виктория вытерла слезы, собрала себя в кулак, как десятки раз до этого. Стиснув зубы, попрощалась с футбольной академией и поступила в колледж, пока Давид срывал восторженные апплодисменты на локальных соревнованиях. Они созванивались часто, но снова встретились лишь спустя несколько лет. Дамиано - молодой, дерзкий, талантливый, перспективный футболист. Виктория - молодой, дерзкий, талантливый, перспективный футбольный агент. Она протащила его за уши в клуб их детства - в Рому. Она сделала так, что о нем заговорили. Он был её звездой. Она была его рыцарем.       Дамиано всегда говорил, что без Вик он не протянул бы. Они были единым целым всегда, на протяжении всего своего нелегкого пути. Дами, как никому, ей доверял и доверяет: у них были болезненные и счастливые моменты, ссоры до драк и эмоциональные примирения, они переживали многое. И Вик досконально знает о нем всё, вплоть до цвета любимых трусов, и он знает всё о Вик, но, черт возьми, в последнее время всё стало так сложно.       Кажется, впервые у Дами есть что-то, о чем он не может рассказать своей подруге. Потому что он сам не понимает. Потому что не знает, что с этим делать. И потому что впервые за столько лет они с Вик видят вещи по-разному, и он не знает, куда ему с этим деваться. Не к Томасу же, в самом деле. ***       Дамиано чувствует себя воздушным шариком. Нет, реально, пинка дать - полетит. Ну или просто если немного поднапрячься и подпрыгнуть повыше. Ему так хорошо-о! Аж искрит в лёгких. Аж покалывает в кончиках пальцев и тянет танцевать. Да, прямо на тренировке. Да, под носом у главного тренера. Да, да, да, и ещё раз да, а что такого? Ведь жизнь настолько прекрасна: сгрести бы в охапку каждую живую душу в радиусе ближайших двух метров, затискать до полузадушенного состояния и любой ценой донести мысли о том, насколько всё хорошо. Насколько все замечательно! И насколько все жизненные проблемы не стоят выеденного яйца, вот честно.       Ему нравится солнце. Ему нравится, что газоны прогреваются к середине дня, и приятный теплый запах травы висит над тренировочными полями. Ему нравится, как шипы на бутсах стучат по бетонной дорожке. Ему нравится дышать! Воздух вкусный. И даже тренировки на физику не такое дерьмо, как обычно. Раджи смотрит с подозрением, Чиро пинает коленом под задницу: уж не влюбился ли ты, Ромео местного разлива? Дамиано радостно показывает ему средний палец и улетает на поиски очередного несчастного, до которого он еще не докопался сегодня. И ни капельки он не влюбился. Ему просто хорошо. Человеку не может быть просто так хорошо? Вот и завалитесь.       Виновата во всем не влюбленность, конечно же. Они что, в старшей школе, в конце-то концов? Все, вроде бы, взрослые люди. Просто иногда нужно опуститься на самое дно, чтобы суметь оттолкнуться ногами и всплыть: с ним примерно так и случилось. Было так плохо, что опускаться ниже стало просто некуда. И вот он оттолкнулся и снова нашел себя. Свою игру. Свой огонь и свою непосредственность. И снова готов разрывать и влюблять в себя, ни больше, ни меньше - он сам, своими силами, а не абстрактный выброс эндорфинов в его теле.       А ещё он нашел себе… ну, Торкио. Или Торкио его нашел, там уже не разберёшься. Психолога, мамочку, плакательную подушку, источник вдохновения, аппарат по поглощению химозного вишнёвого джема в столовой или достаточно вескую причину, чтобы скатываться с кровати в семь тридцать каждое утро - называйте как хотите: в понятие "Торкио" входит безумное количество пунктов, включая те, до которых Дамиано при всей своей любознательности ещё не добрался, и которые внезапно возымели удивительно важное место в его жизни. По-отдельности они не несут никакого смысла вообще. А вместе образуют собой самое прекрасное, что Давид когда-либо видел в жизни - и ощущал, если уж на то пошло.       Совершенно серьезно. Без какой-либо пошлятины.       Он просто внезапно прилип к лохматому созданию и одним утром проснулся с осознанием, что если и сможет отклеиться - то только отодрав от себя кожу, кусочек печени и процентов семьдесят своего горячего итальянского сердца. Хорошо, что отрываться он пока не собирается.       Он замечательный. Бог мой, Дамиано хочется плакать от того, какой он замечательный. Он добрый, умный, переживательный, совершенно чудесный и трогательный, и похож на самую красивую, самую задумчивую итальянскую балладу, где слов совсем немного, но они западают в самое сердце и остаются там, на дне, вместе с ним бьются и пульсируют по венам. И где-нибудь в середине песни обязательно есть момент, перед самым припевом, на котором хочется захлебнуться воздухом, захлебнуться своими слезами, потому что от сочетания нот надрывно стонет что-то в груди, а потом снова вступает мажор и улыбается обещающе и согревающе. Ему хочется посвятить все голы в мире. Выиграть все европейские трофеи, просто чтобы бросить к его ногам бесценные серебряные кубки и заслужить в ответ ямочки на щеках и лёгкий румянец. Ох, от этих ямочек зубы зудят и чешутся ладони: люди так не улыбаются, люди так на других людей не смотрят. Как будто единственные во вселенной знают о тебе что-то такое, чего ты сам ещё не понял, и это "такое" в тебе бесконечно любят. Если всматриваться в эту улыбку, вдоль позвоночника пробегаются вниз, обжигая, солнечные зайчики.       Этан внезапно делает всё лучше. И это даже не слоган дешевенькой рекламы.       Дамиано долго не мог заснуть после памятного вечера на служебной парковке Олимпико. Тренерский штаб добросовестно прогнал его по всем медикам и физиотерапевтам в расположении сборной, и даже заставил побегать по дорожке, предварительно опутав противными проводками с пищащими диодами - всё это под тяжёлые вздохи Раджи и его осуждающее покачивание головой. Но причиной бессонницы стало не это, хотя фантомный писк преследовал Давида довольно долго, да и сумасшедший день выжал его полностью.       Он думал. Очень много и обо всем, что произошло до и после пресловутого матча. Вспоминать истерику было неприятно: даже воспоминания стискивали ребра холодно и липко. Вспоминать, что было потом, было куда приятней, но вызывало много вопросов. Дамиано вопросы не любит, ещё меньше он любит вопросы без ответов. Меньше всего любит вопросы, ответы на которые требуют копаться в себе, а эти катастрофически требовали. Оставаясь один на один с собой, он каждый раз непременно проигрывает; раньше у него была Вик, чтобы треснуть по затылку тяжелой ладонью и быстренько вправить мозги, но Вик теперь взрослая, и у неё слишком много собственных демонов, чтобы она могла сражаться ещё и с Давидовскими; её демоны толстые, злые и машут исписанными мелким шрифтом бумажками; демоны Дамиано вполне себе симпатичные и смотрят на него из зеркала. У него больше нет ни Вик, ни прагматичного реалиста Лелло, ни кого-то, кто мог бы помочь ему утрясти весь дурдом в его лохматой голове. Если только этот кто-то уже не нашел его сам.       Торкио сказал ему "не бойся себя". Звучит по-идиотски, правда? Дамиано никого не боится в этом чертовом мире, когда он на кураже, самому дьяволу лучше не вставать у него на дороге. А мальчишка полез строить из себя психолога. За "мальчишку" он мысленно пизданул по головушке и себя, и своего внутреннего ехидного чертёнка.       Этан хороший. Этан не испугался и полетел за ним, не раздумывая, хотя ранее уже получал в ответ холод и грубость. Этан о нем беспокоился; Этан попрощался с ним самым теплым из всех теплых взглядов на пороге раздевалки под пристальным прищуром Томаса, так что ни в коем случае не сметь наезжать на Этана! Дамиано плохо умеет говорить "спасибо" словами через рот, поэтому наутро в столовой Торкио ждали дефицитный какао и горка тостов с джемом, и до ушей ухмыляющаяся мордаха Давида над ними. Этан смущённо улыбался. Тот факт, что Дами специально встал на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть ухватить для него лишнюю кружку чудесного напитка, умилил его куда больше самого сюрприза. А Дамиано завороженно смотрел на следы от простыней на его коже. Нет, это был конец. Или всё-таки начало?       Этан занимает ему место в столовой. Нет, не то, чтобы их не хватало, но честно, приятно, когда ты, встрепанный и помятый, вваливаешься, опаздывая, из коридора, а на твоём месте уже дымится кофе и тарелочка с любимым десертом манит яркой черешенкой на верхушке, а за ними приветственно стреляет глазами поверх своей кружки Торкио. Этан молча подталкивает ему ногой в раздевалке несчастный ботинок, который расстроенный Дамиано уже собирается во всеуслышание объявить без вести пропавшим, Этан как будто знает его наперед, всё о нем, все его маленькие привычки и ритуалы, и все его спонтанные выходки, и он имеет поразительную способность всегда оказываться рядом, когда нужен и, боже, Дамиано неожиданно обнаруживает, что нужен он просто безумно часто.       В конце концов, Торкио - его спасение. Нейтрализатор его бесчеловечно бурной энергии. Торкио можно обнимать. Кусать за уши. Совершенно неромантично щекотать под ребрами, повалив их обладателя лицом в диван, и тот не будет больно брыкаться, как мелкий Инсинье, а только задушенно булькать в подушку, пытаясь не подавиться смехом. На Торкио можно разложить все свои бесконечные локти и потребности в тактильном контакте - с осторожностью, конечно, чтобы лохматая интровертная черепашка не втянула голову в панцирь и не схоронилась там на следующие несколько дней. Мучительных дней, потому что дни без троганья Торкио - мучительные. Торкио можно прикладывать ко всем своим многочисленным ранениям под названием "недостаток внимания" и "солнце сегодня посветило на меня недостаточно сильно, и я очень расстроился" и он не будет закатывать глаза и в безмолвной мольбе всплескивать руками, как это делает Чиро. Возле Торкио он чувствует, что его слушают. Что к нему относятся бережно. Господи, никогда бы не подумал, что взбалмошной рок-звезде такая ерунда будет жизненно необходима. Но Этан внимательно наклоняет голову, встряхивая своей вороной гривой, и Дамиано становится лучше, чем раньше. Как он это делает? Непонятно. Но это работает.       Кто мог подумать, что идиотская "Ma quale dieta"* станет их неофициальным гимном так быстро? Веселая неаполитанская песенка звучит в раздевалке, в автобусе, в отеле с подачи самопровозглашенного диджея Лоренцо Инсинье, от неё не скрыться - но спустя неделю уже и не хочется. "Какая диета? Мне нравятся фрикадельки!" - Писина и Локателли сначала требуют "выключить этот ужас", Къеллини ворчит, мол, такая лирика неблаготворно влияет на команду, но как-то раз Дамиано ловит его за заучиванием текста, и они следующие пару дней коллективно подшучивают над капитаном - а потом, естественно, все вместе пляшут под заводной припев. Она звучит после победы над Уэльсом, и они подпевают хором, прыгая абсолютно придурошно в выглаженных костюмах с иголочки, Инсинье забирается Давиду на спину, потому что это он вообще-то творец всего этого прекрасного безобразия, потом чуть не падает оттуда со смеху: его вовремя ловит под руки Доннарума. У вратаря задача такая - ловить особо активных нападающих. Они поют её за ужином, выстукивая ритм ложками, чашками, кулаками по столу; Манчини не может пресечь этот балаган, да и не хочет, видимо: морщинки лучиками ползут от его серых глаз, и он вместе со всеми смеётся. У него мечта такая же, как у всех остальных, такая же огненная, пока ещё робкая и спрятанная глубоко внутри от чужих глаз - прыгать и стучать, правда, статус не позволяет. Дамиано выстукивает ритм по плечам Этана, потому что тот опять сидит и вежливо улыбается - ну же, спящая красавица, просыпайся! Чем там вас будят, поцелуями? Они поют, сражаясь на поролоновых колбасках в тренировочном бассейне: Ферагуццо, бедняга, за голову хватается, потому что ему только поломанных футболистов не хватало перед самым плей-офф; они поют, готовясь к матчу, они поют, и танцуют, и празднуют, потому что с каждым днём мечта все ближе, и они поют, потому что это помогает держаться вместе и помогает оставаться собой, а ещё отгоняет липкий страх, который всё равно есть и который никуда не денется. Они смеются и они переживают, молчаливо стискивают друг другу плечи в жесте поддержки - вслух никогда не высказывают опасений; Дамиано хмурит брови, пока они все вместе разбирают матчи австрийцев, Томас грызет свои облупленные черные ногти. Томас говорит "Будет трудно". Томас имеет в виду "мы справимся". Этан ничего не говорит, только стискивает под столом запястье Давида.       Они улетают в Англию на следующее утро: в туманную Англию, где их ждут четыре матча до ошеломительного успеха - или кромешного провала, если не повезет. В коридоре суета и шум; из открытой двери крайнего номера периодически раздаются леденящие душу крики: Локателли и Барелла опять перепутали вещи - хотя почему это для них проблема, Дамиано, честно, так и не понимает. Все равно на тренировки они периодически заявляются в шортах с чужим номером. Томас бегает вверх-вниз по лестнице, раздавая указания: такой смешной и нескладный в пожеванной футболке стаффа - в кармане он её носил, что ли? - в сочетании с суровым выражением на лице. Этан задумчиво оглядывает чемодан Дамиано и советует положить побольше чистых футболок, потому что они планируют остаться там, как минимум, до финала. Дамиано никому не признался бы, что не верит, но что-то в тоне чужого голоса заставляет его футболки всё-таки доложить. И заметить, что это "что-то" в последнее время он слышит часто. Он ловит Томаса за локоть на лестничной клетке. Тормозит так резко, что у того пыль летит из-под ботинок, а возмущенный вопль слышат, наверное, во Флоренции. Раджи замахивается на него коробкой, но, увидев (необычно) серьезное выражение на лице форварда, меняет гнев на милость. – Что тебе нужно, наказание ты божеское? – Поговорить. – Ничего себе, я думал, в карты сыграть на раздевание, - раздраженно бурчит себе под нос. - Выкладывай, что там у тебя. – Вы ещё не распределяли комнаты? – Неа. Не переживай, засунем тебя к Иммобиле, как обычно. – Нет, Томас, - Давид нервно трёт переносицу, - я хочу поменяться. Можно мне комнату с Торкио? Пожалуйста. – М-м, - Раджи опасно поджимает губы, - кстати о Торкио. Мы говорили с тобой о нём, кажется? – Да, я… Томас, мне очень нужно кое в чём разобраться, понимаешь? Помнишь матч, когда меня пришлось заменить в середине игры, потому что у меня случилась паничка? Меня тогда он вытащил, Торкио. Он… я не знаю, что сделал. Но сейчас из-за него у меня всё по-другому, я понимаю, это странно звучит, но я должен это осмыслить, обязан. Мне это правда очень нужно. Раджи вначале щурится недоверчиво. Но больше для вида, скорее, потому что количество безмолвной и совершенно беспомощной мольбы в глазах Давида способно разжалобить любого. Потом недовольное выражение сменяется озадаченным, потом - заинтересованным, а в конце пламенного объяснения он уже громко фыркает и картинно закатывает глаза. – Избавь меня от своих гейских признаний, умоляю! Мне главное, чтобы вы оба играли хорошо и не хромали с утра на тренировках. Если ты уверен, что это поможет - ради бога. Потом ловит за рукав радостно сорвавшегося было с места Давида и вполголоса добавляет ему в плечо: – Только думай головой, ладно? Как следует думай, иначе все испортишь. Не торопись.       Серая Англия их встречает дождём, естественно. ***       Давид смотрит, как Этан аккуратно раскладывает свои вещи на полке в их общем шкафу, на новом месте, и не может отделаться от противного чувства дежавю. Вот он, неуклюжий и смешной, копошится у комода в залитой солнцем комнате в Коверчиано; Дамиано лениво перекатывается на кровати и гундит, чтобы тот не помял его полотенце. Этан не отвечает, только напряжённо сопит своим маленьким носом. Футболки ровной стопочкой, крем для рук, несколько пугающе толстых книг, одна банка шампуня с сиреневой этикеткой. Лавандовый. Этан привычным движением заправляет волосы за уши. За аккуратные не торчащие уши. Что-то повторяет про себя, беззвучно шевеля губами: может быть, он поёт. Дамиано никогда не слышал, как он поет. Дамиано очень хотел бы услышать.       Вик звонит накануне матча с бельгийскими "Дьяволами" (почему каждая вторая футбольная команда пытается назвать себя "дьяволами" для Дамиано всегда оставалось загадкой). Радостно щебечет в трубку, что она нашла восхитительный вариант. Её зовут Джорджия Солери, она модель, активистка и вообще чудо чудесное. У Дамиано болит голова. – Вик, давай мы отложим это на потом, ладно? – он старается звучать, как может, бодро, но выходит хреновенько, честно. – Я не хочу сейчас думать ни о чем, кроме футбола. И, в конце концов, пока я в "пузыре", ничего все равно не сделаешь. Виктория легко соглашается. Желает удачи на матче и отключается, потребовав написать после игры. Дамиано вяло бормочет своё "пока", выкидывает телефон на кровать и несколько минут дырявит потолок застывшим взглядом.       Торкио читает очередную скучную книгу в очередной однотонно-зеленой скучной обложке. Дамиано подползает к нему со спины и сгребает в тугие объятия, прижимает локти к ребрам и полностью обездвиживает, носом тыкаясь в шею. Шершавой щекой царапает чувствительную кожу. Замирает. Старается не дышать. Тихо. Минута. Две. – Всё хорошо? - шепотом спрашивает Этан. Пальцами осторожно гладит обхватившую его руку. Дамиано совсем не умеет извиняться. – Не оставляй меня, пожалуйста. Слышишь? Я мудак, я знаю, я себя вел отвратительно, но, пожалуйста, не оставляй меня. Ты мне нужен безумно. Только рядом с тобой я вспоминаю, кто я такой на самом деле. *** – Как слон топаешь, сними чёртовы ботинки, - шипит Дамиано; руки трясутся, когда он ныряет пальцами под чужую футболку: кожа горячая, господи, горячая, что обжечься можно, от Этана жаром, как от печки, под поцелуями Дамиано плавится. Запускает пятерню в волосы, тянет назад - в отместку - лижет, кусает - за ухом, где не так видно; потом снова на себя, и губами ловить чужое сбитое, жаркое дыхание, мокро, шумно, сильно. Руки трясутся, когда он отворачивается запереть за ними дверь номера на ключ - и тут же оказывается прижатым щекой к прохладному дереву: его обхватывают поперек живота, ладонью скользят под майку, гладят, трогают - Дамиано откидывает голову назад, на чужое плечо и тихонько стонет, закатив глаза. Господи, как хорошо...       До кровати добраться им сложно: в процессе Давид спиной собирает все вертикальные поверхности в комнате, а губы Этана ярко-красные от поцелуев; он подхватывает Дамиа на руки под стройные бедра, крепко целует под ключицей; тот выгибается назад и больно стукается затылком о стену; ужас в глазах Этана приходится компенсировать замысловатым поцелуем в губы. "Точно всё нормально?" - "Издеваешься, блять, лучше некуда". Как он мечтал к хренам собачьим содрать эту дурацкую безрукавку! Обводить перекатывающиеся под кожей мышцы на руках и не бояться, что увидят, не бояться испуганного оленьего взгляда, до синяков вцепляться в плечи пальцами и целовать, целовать, всё, до чего дотянешься. Этан пахнет крышесносно, Этан роняет его спиной на кровать и нависает сверху, Этан оплетает его своими бесконечными волосами, Этан смотрит на него так, что хочется петь, рыдать, кричать, напиться, спасти мир и ещё миллион бесполезных вещей, которые люди в здравом уме не делают; Этан хмурит свои красивые брови и спрашивает ещё раз, обводя пальцами линию челюсти: "Ты точно этого хочешь?" "Я ударю тебя, я клянусь, я ударю тебя, пиздану прямо в твое неебически красивое лицо", - шипит Дамиано яростно, трётся бедрами о его пах, обхватывает ногами за талию, чтобы притянуть ещё ближе, блять, только посмей, только подумай дернуться куда-нибудь, только… Этан стягивает с него боксеры вместе со спортивным шортами, выразительно целует бедренную косточку - и, господи, у Дами окончательно сносит крышу.       Медленно. Мучительно медленно - Этан никуда не торопится, пока Давид буквально скулит от нетерпения. От осознания того, что это Торкио, тот самый маленький ушастый Торкио уверенно оглаживает его бедра и, блять, буквально трахает своим обжигающим взглядом; Дами не дышит, боже, совершенно не дышит, облизывает внезапно пересохшие губы, когда ловит этот взгляд и ещё незнакомую хищную ухмылку чуть на правый бок. Хочется выть от него, честно, хочется вцепиться зубами в хрустящие простыни - хочется его, везде, сразу, до звёздочек под зажмуренными веками - он хрипит это Этану в губы, в аккуратные уши, обводя раковину языком, на выдохе по слогам выдавливает сладко-тягучее по-жа-луй-ста, с удлиненной "А" на конце; Торкио перехватывает его руки, уже было скользнувшие под резинку шорт, и прижимает к покрывалу над головой. – Тише, тише, - трётся носом о щеку, почти мурлычет, - если будешь хромать завтра на матче, Томас зароет нас обоих. Дамиано разочарованно стонет. Зануда. Порывается вперёд, чтобы укусить за нос - щелкает зубами в миллиметре от кончика. Этан ухмыляется.       У него там… все хорошо. Очень хорошо. Давид сухо сглатывает и думает, что хромать он будет точно. И, может быть, даже не один день. И скулит тихонько, когда Торкио большой ладонью обхватывает оба их члена, большим пальцем оглаживая головку, и начинает двигать - медленно, уверенно, как будто не их обоих сейчас захлёстывает до трясучки, до звёзд перед глазами: он невыносимый, черт возьми, совершенно невыносимый, безбожно. Дами рычит и толкается навстречу бедрами, потому что быстрее, пожалуйста, ты издеваешься надо мной, да? Издевается. Сладко лижет чужие губы, даже не пытаясь перевести в полноценный поцелуй - и довольно улыбается в ответ на возмущенное мычание. Кто бы мог подумать.       Потом они валяются в темноте на испачканных простынях; Дамиано крепко обхватывает Торкио вокруг талии на случай, если тому вдруг очень сильно приспичит отправиться в душ, но тот не дёргается. Молчит, уложив подбородок на макушку Давиду, и иногда сосредоточенно сопит. Большим пальцем тихонько гладит плечо. Черт знает, что творится в его эльфийской головушке; Дамиа просто надеется, что ничего не испортил. Томас говорил думать. Не то чтобы Дамиано долго над этим думал, конечно же. Но он честно пытался. – Я отсюда слышу, как у тебя шестерёнки в голове крутятся. – Пошел ты, - Давид лениво отмахивается. Торкио фыркает и губами тыкается ему в висок. – Ты мне должен нормальный секс, - Дами бормочет, засыпая в его крепких объятиях, - после финала, с членом и все такое. Ясно тебе? – Да, - отвечают невозмутимо сверху. - Спи, герой-любовник.