Вдох - выдох

      Вдох-выдох. – Я не хочу, чтобы это заканчивалось. В наполненном солнцем воздухе заторможенно, как в загустевающем желе, кружатся пылинки. За окном жужжат газонокосилки, и от жары шевелиться не хочется совершенно. Пахнет нагретым деревом. – Что? - Дамиано лениво закидывает в рот вишню. Втягивает щеки, чтобы косточкой прицельно плюнуть обратно в тарелку. Лео смотрит на него невыразительно. – Всё. Футбол. Свобода. Ты. – Оу. Ты боишься взрослой жизни, Лелло? – Нет же, - тот морщит нос, отворачиваясь от солнца, и подтягивает колени к подбородку. С кровати ему в щеку прилетает вишней: он смешно подпрыгивает. – Я не боюсь, что мы станем взрослыми. Я боюсь, что мы станем другими. Всё будет совсем другое. Ты не будешь кидать в меня вишней, валяясь на кровати. Ферагуццо не будет называть нас "мои волчата", и мы больше не будем думать о том, что хорошо и правильно, а будем думать о том, что дороже продается. Так всегда бывает. Со всеми. – Ты опять забиваешь себе голову какой-то драматичной хернёй, Лелло. Всмысле я перестану кидать в тебя вишней? Я никогда не перестану тебя доставать. А ты никогда не перестанешь называть меня придурком. Ты слишком доставательный чтобы просто так взять и перестать, Лелло, не неси ерунды. – Ты несерьёзный, Дамиано. Абсолютно несерьёзный. – Зануда. – Придурок. – Говорил же! Лелло выплёвывает в ладонь косточку.       За дверью, в коридоре, кто-то, икая от смеха, кричит, и слышен топот нескольких пар ног, потом кого-то валят на пол, гремя коленками, локтями, затылками. Нарушителям влетит по первое число от Ферагуццо: они на сборы приехали не драться в коридорах, а работать и готовиться стать полноценной частью взрослой команды. Через час тренировка. Вечером - матч. Потом они договорились с Николо сгонять в самоволку на пару часов, посмотреть, хотя бы, на новый город. Посидеть на смотровой площадке, свесив вниз ноги, над пульсирующими звездочками светящихся окон. Воздух густой и теплый; Лелло будет есть фисташковое мороженое и непременно капнет себе на футболку - потом будет материться всю дорогу обратно; их не спохватятся до отбоя.       Это не может закончиться. Это никогда не закончится. У него всегда будет Лелло. У него всегда будет Вик. Они будут вместе, и они будут драться за одни и те же вещи, и он всегда будет кидаться в Лелло всем, что попадется под руку. Все эти байки про суровую взрослую жизнь - не про них, и никогда не были; ему ничего не страшно, пока эти люди идут рядом с ним. А все остальные могут поцеловать его итальянскую задницу.       У всех бывает такой момент. Когда копишь, копишь внутри себя, а потом - лопаешься.       Евро начинается… ужасно.       Ладно, поначалу дела идут не так уж плохо. Команда без проблем отыгрывает матч с Турцией. Дами закидывает мяч за уши растерявшемуся вратарю и ловит на ручки подбежавшего обниматься Инсинье; ещё больше шансов забить он успешно упускает, за что Манчини одаривает его яростным взглядом, от которого хочется спрятаться в шкафчик в раздевалке. Честно, Давид вывозит только на мышечной памяти: его мысли вообще не на поле. Потом происходит кое-что, что ломает его окончательно: рано или поздно что-то должно было сломать.       Дами ломает Кристиан Эрексен. Ох, этот блондинистый парень с сосредоточенно сжатыми в полоску губами в один момент всколыхнул весь футбольный мир. Они на тренировке, пока параллельно идёт матч между датчанами и финнами, матч, где Кристиан, просто хороший игрок, просто хороший человек без проблем со здоровьем и игровым возрастом - просто падает у края поля без видимой причины: остановилось сердце. Они все, человек двадцать - скучиваются вокруг крошечного смартфона Спинаццолы, напуганные, непонимающие; экран дрожит, потому что у Спи́ны трясутся руки. Пока несколько бригад медиков пытаются запустить пульс снова, Дами думает о том, что на его месте мог бы быть любой. Кто-то из тех, кого он знает, - просто упасть посреди матча от перенапряжения, на турнире, которого вообще не должно было быть. Он как в немом кино смотрит, как беззвучно плачет Барелла, играющий с Кристианом в одном клубе, и Бонуччи отводит его в сторону, чтобы успокоить. Барелла с ним завтракает, шутит, танцует в раздевалке и хвастается новыми щитками, а сейчас человек, уже ставший фактически частью его семьи, лежит между жизнью и смертью на газоне футбольного поля, а бездушные операторы все продолжают снимать со своих чертовых дронов кадр покрупнее, поярче, повыразительней. Пять минут - много. Отвратительно много. Пиздец как много, когда у человека не бьётся сердце. Пять минут, когда каждый из них пытается не дышать. Страшно.       Дами потом, спустя день, прочтет в новостях, что спасение Эриксена было чистой случайностью. Что на трибунах случайно оказался хирург, который спустился на поле и смог сделать массаж сердца футболисту. Но сам факт того, что у них несколько минут на стадионе лежал буквально мертвый человек, игрок… он не укладывается. Тренировка сорвана: вернуться к упражнениям в их состоянии невозможно, и Манчини машет всем, чтобы расходились по комнатам. Дамиано прячется в зале, между сеткой с мячами и шкафчиком с резинками и упорами для упражнений, закрывается руками, локтями, коленками - жалкая альтернатива его обычным поездкам "развеяться", которые он обычно применял, когда нужно было побыть одному, сидит на полу, сжав ладони между колен, и смотрит перед собой. Его корежит. Комок паники застревает в горле. Дами видел, как их двухметровый вратарь Доннарума закрывал лицо руками, потому что не мог смотреть, а он - не мог оторваться, кажется, даже не моргнул ни разу. Дамиано ведь любит жизнь. Всё блестящее. Молочные коктейли. Котиков. Никак не наблюдать с экрана телефона, как бледные датчане, стиснув зубы, встают в стенку, сцепляясь локтями, чтобы закрыть своего товарища от жадных объективов телекамер. Ему холодно.       Поэтому матчдэй против Швейцарии застаёт его отвратительно разбитым; Чиро пинками загоняет его под ледяной душ и развешивает на стуле новенький серый костюм для поездки; потом, конечно, выясняется, что это все не просто так, по доброте душевной. Хитрый лациале* выставляет Давида в коридор, чтобы тот проверил, не спрятался ли в очередной раз за углом Лоренцо Инсинье в надежде выскочить на Иммобиле с воплем (сколько им обоим лет, напомните?) и заполучить себе новый материал для сторис. Инсинье не спрятался. Чиро, кажется, даже расстраивается.       Тренер объявляет состав на утреннем брифинге, и Дами несколько секунд тупо смотрит на своё имя на доске напротив фишки нападающего. Пузатая "D", немного сплющенная "А". Почему-то кажется, что это не он, кто-то другой. Кто-то полный сил и готовый девяносто минут носиться по полю, показывая свою лучшую скорость. Сам себе он напоминает скорее хуманизацию выжатого лимончика. Ощущение не из приятных.       Сборная Италии поет в самолете. Поет в автобусе, потом в раздевалке. Сборная Италии поет, а у Дамиано в голове все несётся к чертям с умопомрачительной скоростью. У въезда на территорию стадиона с ними поют ещё и фанаты: футболисты машут им и стучат в окна в ответ. Эта сборная Италии любит петь. Она сама, как песня; она - про красоту, про поэтичность, про страсть и легкость. Влюбляет в себя с первого взгляда. К выходу на поле готовишься, как к танцу с огнем; затягиваешь крепче скрипящие бутсы, смотришь себе в глаза в зеркале в глубине шкафчика - ну что, готов? Бежать, как в последний раз. Торжественно обещать "Италия, мы готовы умирать!" перед многотысячной толпой. Непослушные волосы прижаты резинкой, ноги зудят от предвкушения, в кончиках пальцев - искры. Сердце замирает под ребрами. Все мысли заканчиваются, когда сзади кто-то приглушенно командует "погнали", и поднимаешься туда. Наверх. К слепящим софитам и потемневшему вечернему небу. У каждого стадиона есть своя душа, свой особенный голос; Дамиано слышал много разных, но для него все мысли заканчиваются, когда его встречает зычный бас Стадио Олимпико, раскатистый, гулкий, глубокий. Ветер рычит в металлических фермах под крышей, туда же поднимаются, отражаясь, сливаясь, человеческие голоса, наэлектризованный воздух изнутри колет лёгкие. И сборная Италии снова поет. Свою любимую, свою коронную "Il Canto degli Italiani", вкладывая туда всё, забирая оттуда всё, влюбляя в себя миллионы. Стадион отвечает. Вся страна отвечает, и ты чувствуешь себя в сотню раз сильнее, нечеловечески сильнее.       Потом сборная Италии играет. Всем желающим предлагается присесть и просто смотреть в сторонке - включая команду противника. Потому что противодействовать этому невозможно, да и бессмысленно, лучше расслабиться и наслаждаться искусством. Никто на этом евро не играет ТАК. Никто на этом евро так не горит. Практичные англичане присаживаются в оборону, правильные немцы давят медленно и методично; французам просто весело, а суровые австрийцы зубами готовы грызть глотки ради трофея; итальянцы несутся вперёд, лёгкие, смелые, быстрые, искры летят из-под ног. Девяносто минут для такого футбола - катастрофически мало, просто преступно. На такое хочется смотреть и смотреть, не отрываясь, не хочется, чтобы они заканчивались.       Дамиано задыхается. Он чувствует это спустя минут двадцать после стартового свистка. Появившийся накануне ком паники словно разрастается, заполняя собой всю грудную клетку; ребра стискивает, не давая вдохнуть достаточно глубоко. Сердце бьётся натужно, он не может бежать, как раньше - легко, резко меняя направление, обманывая двоих защитников сразу; ложный замах, разворот - передача на соигрока - гол. Ноги весят в два раза больше. Он разминает плечи, спину, наклоняется, чтобы вызвать приток крови, потом пытается уговорить себя успокоиться - безрезультатно. Иммобиле кидает на него обеспокоенные взгляды - Давид быстро теряет скорость, оставляя их с Инсинье почти вдвоем. Сзади все как обычно: мяч как по конспекту ходит между защитниками и полузащитниками, выжидающими правильного момента для атаки, потом игра взрывается ловким длинным пасом Торкио - и несётся вперёд итальянская атака, красиво, фирменно. Два паса - мяч в сетке, цифры меняются на табло. У Дамиано темные круги перед глазами. Ему кажется, что он сейчас сдохнет. – Давид, больше движения на фланге! – Давид, ты здоров? У тебя все в порядке? – Давид, не нужна замена? В перерыве его трясут. Он почему-то запоминает только обеспокоенную мордашку Этана, который протягивает бутылку воды. Ползет к своей скамейке, садится, закрывает глаза. Дышит. Медленно. В голове уже мелькают заголовки в сети после этого матча - абсолютная катастрофа. Манчини подходит, очень спокойный и понимающий: – Дамиа, всё в порядке? Мы можем тебя заменить. Впереди ещё много матчей, мы не хотим терять основного игрока так рано. – Нет! - он почти взвизгивает истерически. - Все здорово, правда! Я немного растерялся. Прошу, дайте мне ещё немного времени! – Смотри, - хмурится тренер, больше обеспокоенно, чем предупреждающе. Раджи, тенью торчащий за его спиной, строит сложно-подозрительное лицо. "Ничего не получится, пока не разберёшься у себя в голове", - вспоминает Дамиа. Ничего, его отпустит. Сейчас он подышит, и станет легче. Он все исправит. Он не может подвести своих людей. На карту поставлено слишком многое, он не может позволить пресловутой панике сломать себе имя и будущее. Не отпускает. Душит крепче. Потом вспоминается Эриксен, и становится совсем плохо, потому что сердце от этого напоминания подскакивает куда-то на уровень яремной ямки и панически бьётся там со всей силы с невероятной скоростью. "Не вытянешь", - констатирует мозг голосом Вик. "Я должен", - рычит Дамиано. Должен уже хотя бы из принципа. Доказать себе, что сильнее собственной слабости, сильнее чертовой психосоматики, идиотской психосоматики, которая не даёт ему играть; он стискивает зубы и тянет, тянет. На шестьдесят пятой минуте краем глаза видит, как Раджи решительно направляется в сторону тренера. Всё - его меняют. – Ты угробишь себя, - шипит Томас, поймав за плечи на краю бровки, - что за фокусы, Давид? Тот стряхивает его руки и уносится в сторону раздевалки.       Над головой, на аккуратном зелёном прямоугольнике футбольного поля сборная Италии продолжает блистать. Дамиано не видит почти ничего из-за злых слез, застилающих глаза; спотыкаясь, летит наобум по темным сейчас коридорам, глубже в огромный рычащий организм стадиона. Ему хочется разбить кому-нибудь лицо. Разбить кулаком стену. И одновременно тихонько плакать в одиночестве, подтянув к носу колени. И чтобы его завернули в одеяло, отпоили чаем и поняли. И просто кричать, срывая голос. Ему хочется выплюнуть чёртовы лёгкие, вырвать тупой механической болью отдающее сердце, чтобы всё это закончилось.       Истерика догоняет на белой плитке узкого служебного туалета, усаживает на пол, провезя спиной по холодной стене; горло стискивает спазмом. Дамиано тихонько воет от страха, уткнувшись в собственный сгиб локтя, чувствуя, как накатывает медленно, но верно. Позвонить Вик, просить, чтобы та говорила с ним, позволяя сосредоточиться на голосе - телефон остался в раздевалке, на дне шкафчика. Он снова один на один со своим самым страшным врагом. Его колотит, в глазах темно, с головой захлёстывает паника.       Дами не знает, сколько времени проводит, кусая собственные пальцы, чтобы не скулить, умоляя себя хотя бы пытаться вернуть контроль - безрезультатно. Он помнит, что в какой-то момент на ослепительно белом фоне появляется темное пятно, оно теплое, у него теплые руки; оно тянет его за запястья, отрывает их от лица, шепчет что-то, чего Давид понять не может, но что-то, кажется, успокаивающее. – Дамиа, - зовет по имени умоляюще-требовательно, - Дамиа, посмотри на меня! Считай вместе со мной, давай. Один…       И он впивается глазами в тёмные зрачки напротив, жадно пьет оттуда мистическую тягучую черноту, беззвучно шевелит пересохшими губами: два, три, четыре… На втором десятке может вдохнуть. На третьем - пятно приобретает очертания человеческой фигуры, очень знакомой человеческой фигуры. Потом тяжёлые хрипы наконец сменяются приглушёнными всхлипами, он выдыхает и обмякает.       Торкио тянет его на себя; Дамиано послушно падает головой ему на грудь, совершенно обессиленный; слезы бесконтрольно текут по лицу, на губах их соленый привкус. Наверное, его мозг после стресса работает катастрофически медленно, потому что иначе непрошенный помощник давно бы получил в лицо, в живот, и по своим загребущим рукам тоже - за обнаружение того стыдного и отвратительного факта, что перед самим собой звезда и кумир молодежи Дамиано Давид абсолютно беспомощен. Но в голове спасительно пусто. И плечи обнимает спасительное тепло; ему тихонечко дышат в затылок и не торопятся говорить. Пусть дальше не торопятся. Осознание тупости ситуации обязательно все испортит; а пока он слушает чужое гулкое сердцебиение и пытается выравнять вдохи ему в такт. Торкио гладит его по волосам. От этой неправильной, незаслуженной к себе нежности у Дамиано щемит в груди. Он кусает губы, чтобы не разреветься сильнее. Разводы на ромбиках плитки отвратительно серые.       Пока Этан оплетает его руками и ногами, и своим лавандовым запахом, Дамиа думает, что все стало ужасно сложно, и ему это не нравится, и больше не вдохновляет, и он не понимает не то, что людей вокруг - он не понимает самого себя. И он не понимает, почему вместо раздражения сейчас чувствует только, как внутри поднимается что-то теплое и спокойное, как летнее море в безветренную погоду - на закате, с прыгающими солнечными зайчиками по гребням крошечных волн. Дамиано думает, что хотел бы не взрослеть никогда, потому что со временем мысли в его голове становятся длиннее, и в них добавляется слишком много деепричастных оборотов, и думать их становится невероятно сложно, а иногда даже больно и неприятно. Дамиано хотел бы иметь возможность спрятаться и хорошенько их все продумать, поворо́чать у себя в голове какой-нибудь огромной веткой и каждую рассмотреть на свет, но у него есть только вдох-выдох перед стартовым свистком и пятнадцать минут в перерыве. Потом бесконечные секунды на холодном полу туалета. Потом снова - отвратительная реальность.       Он правда не хочет знать, как Этан его нашел. Но все равно спрашивает, сипло и неловко - просто в лицо Торкио не хочется смотреть. Не хочется - или страшно, признайся себе, Дамиа. Или стыдно. Или все сразу. Или боишься обжечься снова его странной живительной нежностью. – Я не знаю, - у того глаза абсолютно честные. - Пошел искать тебя сразу же, как меня заменили. Просто наугад. Тренер отпустил. Ну же. Всего одно слово, не так уж сложно произнести. Дамиано очень нужно, и почему-то очень страшно узнать ответ. Вопрос звучит едва слышным шепотом. – Почему? Торкио молчит. Проводит рукой по мокрым волосом Дамиа снова, осторожно заправляя их за ухо, словно решаясь. Потом отвечает так же тихо: – Просто. Так нужно было. – Что? – Тебе было плохо, - он привычно испуганно бросается объяснять, наткнувшись на удивленный взгляд и сведённые к переносице брови, активно жестикулируя - и его хочется остановить, затормозить, сказать, что все хорошо, что ему не за что оправдываться, правда, - последние несколько дней. Последнюю неделю. Я это видел, я знал, что что-то не так, что-то должно случиться. Я просил Томаса поговорить с тобой. – Он решил, что я тебя обижаю. – Ох… боже, - Этан смущённо трёт виски. Дамиано готов поклясться, что видит румянец на его щеках и, черт возьми, ему вдруг становится так весело из-за этого. Так хорошо. - Он, наверное, не так меня понял, я… – Этан, - Дами кладет руки ему на шею, разворачивая к себе. Большими пальцами касается щек, гладит - они и правда горячие. – Этан, ты чудесный, ты знаешь это? Ты первый человек в этом дурдоме, который заметил и захотел прийти мне на помощь. Тот смущённо моргает. На секунду отводит глаза, но быстро берет себя в руки и снова включает свой ужасно скучный "взрослый" голос, качает головой: – Это неправда, Дами. Тебя любят. И тобой восхищаются, очень. Но ты не даёшь никому подойти достаточно близко, потому они боятся, что сделают хуже. – А ты? Ты не боишься? – Я... не знаю, правда. Но я знаю, что ты за человек, Дамиа. И я очень не хочу, чтобы ты потерял себя, поэтому пытаюсь быть рядом. Обнимать его снова - странно. Ну не вяжется мысль "это Этан" с крепкими мускулами под руками. Не вяжется эта мысль со словами, от которых хорошо-хорошо-хорошо. Но ему надо, очень надо почувствовать, и Дамиано упирается лбом в его плечо, притягивает к себе ближе, крепче, жмурится от снова горчащих в горле слез и просит тихонько, чувствуя как отпускает потихоньку в груди: – Не бойся меня, пожалуйста. Никогда. И, пожалуйста, не оставляй меня одного. ***       Дамиано курит потом в его объятиях. У выхода на парковку для обслуживающего персонала, где точно не смогли бы увидеть журналисты. Выдыхает дым через рот в тёмно-синее беззвездное небо через его плечо, и чувствует, как выбившиеся из пучка пушистые пряди щекочут щеку. Он сам попросил - Этан у двери наружу долго и настойчиво уговаривал его натянуть на себя лонгслив, его собственный, больше на пару размеров, чем нужно, эмоционально взмахивал руками и собирал брови "домиком", пока Дамиа смотрел на него во все глаза и отвратительно сглатывал навернувшиеся от непрошенной заботы слезы. Не нужна твоя чертова кофта, Торкио. Не нужно очень много твоих слов. Нужно теплое и нежное, которое у тебя внутри. Подержать в руках, сложив ладони лодочкой, перекатывать огонек, подносить к лицу, чтобы почувствовать его живительное дыхание, и потом стучать себя по лбу костяшками перед зеркалом - что ты творишь, Давид?       Он таки берёт несчастную кофту. Та висит сзади, обвязанная вокруг шеи, и смешно развевается за спиной, как игрушечный плащ. Она пахнет стиральным порошком и Этаном. Она греет его обтянутые всё ещё мокрой игровой футболкой плечи. Вытащив Торкио на улицу, Дами мгновенно вцепляется рукой в крепкое плечо и разворачивает лицом к себе; повисает на нем, как на стенке, перекрестив запястья над лопатками, устраивает голову, воткнувшись подбородком в ключицу. Теперь его греет Этан. Ему хорошо. Этан хороший.       Стадион низко гудит на ноте "ля" за спиной, как случайно задетый о столешницу гигантский камертон: матч уже скоро закончится. Дами не знает, что за счёт, но уверен, что какой-нибудь разгромный и непременно в пользу Италии. Затягивается поглубже. Скоро, шутя и время от времени взрываясь спонтанными кричалками, болельщики начнут расползаться по домам; часть из них неприменно заглянет в бар по дороге и там встретится со своими приятелями, которые по несчастливой случайности взяли билеты на другой сектор. И всей честно́й компанией зависнет на час-другой, бурно обсуждая детали победного матча, пока не позвонит жена. Назавтра матч можно будет обсудить ещё и с соседом, и махнуть рукой его дочери, которая ходит в футбольную секцию и нежной любовью влюблена в Джанлуиджи Буффона; потом на работе следующие два дня оживлённо спорить со скептично настроенным коллегой, утверждая, что дойдут, как минимум, до полуфинала. "Думайте, во что вы играете. Как сыграете вы - так пройдет неделя у каждого из тысяч болельщиков, которые пришли на вас посмотреть". Национальным героем быть сложно.       Дамиано думает об этом, пока огонек сигареты медленно подбирается к пальцам, а его самого потихоньку размораживает. Пока Торкио недоверчиво склоняет голову, чтобы щекой коснуться чужих перемешанных, перекрученных, перепутанных волос. Давиду всегда казалось, что он готов. Черт возьми, создан был для этого - брать все, отдавать все, быть кумиром миллионов. Сейчас он чувствует себя так, будто в его жизни только что произошел какой-то переломный момент, и теперь всё будет по-другому. Теперь ему предстоит делать выбор, но какой - непонятно, и как - непонятно. Хорошо, потрескивающая пустота внутри, там, где раньше сворачивалась в пружину истерика - дает надежду на лучшее. Дамиано с удивлением понимает, что ему не противно. От чужой заботы в виде лишнего предмета одежды на своих плечах. От чужой внимательности и от чужих добрых слов, и от собственной слабости. От того, что Торкио стоит неподвижно, едва касаясь его спины большими ладонями. От того, как он задерживает дыхание, как взволнованная школьница - Дами чувствует это по движению его груди. От того, как спустя минут пять в одном и том же положении, он шумно вздыхает, как огромное фантастическое животное, и расслабляется, видимо, решив у себя в голове, что это не очередная шутка Дамиано, плавно гладит теплой ладонью его лопатки. – Ты дрожишь. – Мне холодно, - Дамиано пожимает плечами. – Пойдем внутрь. – Нет. – Простудишься. – Нет. Этан беззвучно смеётся. Он спрашивает, всегда ли с ним так сложно. Дамиано выдает в ответ какую-то шутку, ужасно тупую, по его мнению, но Этан все равно улыбается, может быть, из вежливости, а может, ему тоже смешно и смущённо, как Давиду; в конце концов, вряд ли он каждый день гладит по голове звёзд футбола на холодном полу уборной. Торкио тянет руку к наполовину осыпавшейся сигарете: дай… Зачем? – Хочу понять тебя лучше. – Думаешь, это поможет?       Он смешно кашляет после первой затяжки. Важно втягивает щеки во время второй, как будто у него в руках самая настоящая колумбийская сигара, и Дамиано не выдерживает и задушенно прыскает со смеху, потому что выглядит это до невозможности комично. Торкио будто вылез со страниц позабытой библиотечной книги, искрит теперь глазами и с абсолютно серьезным лицом задвигает драматичные вещи, которые у Дами язык бы не повернулся сказать - челюсть мгновенно сведёт от кринжа. Он сосредоточенно выдыхает дым, будто и правда постигает через него какие-то таинственные знания, густые брови ползут к переносице. – Ну как, понятнее? – Да, - он важно кивает, аккуратно тушит окурок о бетонное ограждение. Дамиано удивиленно вскидывает брови.       Стадион низко гудит за спиной. Что-то гулко шлёпает по асфальту, потом ещё, потом холодной кляксой приземляется Давиду на лицо - начинается дождь; поднявшийся ветер противно забирается под майку. На площади перед светящейся махиной Олимпико уже шумит толпа, и усталые охранники и полицейские вяло переговариваются по рации, готовясь разгонять этот разноцветный развесёлый балаган. Торкио смотрит ему в глаза и поджимает губы. – Веди свою игру, слышишь? Не бойся себя. И пойдем уже в раздевалку.