Mares de luna

            29 октября 2018, 19:07 — Предлагаю игру. Лукреция поправляет заколку на голове, одним уверенным движением откидывает прямые волосы назад и подается Омару навстречу. Лицо его на долю секунды кажется практически испуганным, а еще точнее — настороженным, смущенным. Лу невольно приподнимает уголок губы: она и сама порой не знает, чего от себя ждать, бывает. Шана медленно выгибает одну бровь и игриво окидывает ее взглядом. — Какую же? — он не ждет подвоха, нет же: просто привык быть готовым ко всему (еще бы, с такими-то родственничками). — Очень глупую. Десять вопросов. С легкой подачи официанта между ними — диаметрально противоположными людьми с почему-то похожими чувствами, — опускается бутылка Сотерн, пустые бокалы и две порции миндального мороженого. Шана благодарно кивает официанту по имени Начо, а Лу, расположившаяся напротив, даже не обращает внимания. Наверное, это издержки элитного мира, думает Омар, но тут же и забывает. Порой несочетаемое сочетается лучше всего. Они заключили сделку, стоило их вторым половинкам уйти: никаких вторых половинок. «Как насчет просто хорошо провести вечер? Без драм, я имею в виду», — выдала она, подзывая к ним официанта, чтобы сделать заказ, и Омар охотно согласился. Проблем с взаимопониманием не было (парадокс, учитывая длительность знакомства). Они оба слишком рано усвоили опытным путем, что одиночество в любви — не плод воображения поэтов, оно совсем близко. Но быть одиноким с кем-то таким же, возможно, не так страшно? — Серьезно? Думал, в высшем обществе этим не балуются, — Омар ловко наполняет их бокалы вином. Лу коротко смеется с теплой, отчего-то очень знакомой хрипотцой в голосе. Она не похожа на ту высокомерную и зазнавшуюся версию себя, которую в редких разговорах обрисовывала ему Надя — напротив, она кажется ему ближе, чем сестра. Даже ближе, чем Андер. Она его не судит. Не решает, каким он должен быть, а принимает, как есть. — О, кари, ты и не представляешь, на что мы способны, — с совершенно непроницаемой маской на лице воркует и нарочито загадочно улыбается. — О, думаю, самое время предупредить: мои люди знают, куда и с кем я пошел. Они тебя найдут, — Омар беспечно достает и свой козырь из рукава, подмигнув, а Лу смеется снова, на этот раз звонко и непринужденно, и, если бы ее смех можно было потрогать, он, наверное, напоминал бы бархат. — Ваш ход, миледи. — С чего бы начать… — Лу чуть склоняет голову вправо, глядя Омару неотрывно в глаза (точно такие же, как у его сестры, цвета бистр), и тот поклясться может, что зацикленная на себе девочка — со слов той же Нади — видит его насквозь. — Твой бесполезный талант? Чувство слабого опьянения обволакивает Лукрецию, расслабляет. Все видится проще, глаже. Хочется сохранить это состояние — возможно, потому она не задает серьезных вопросов. — Да ты с тяжелой артиллерии начала, — Омар отпивает немного из своего бокала и, откинувшись на спинку стула, отводит взгляд в сторону. — Знаю! — с по-детски счастливым выражением лица выдает он полминуты спустя. Лу в предвкушении кивает и подносит бокал ко рту, намереваясь сделать глоток. — Могу стрелять из лука ногами. Она закашливается, отставляя вино. — Ногами?! — хрипя и смеясь одновременно, пытается ровно дышать, но попытки терпят неудачу одна за другой. Не помогает и воображение, живо рисующее картину, как очаровательный палестинец пальцами ног выпускает стрелу в… свою сестрицу. Смех Лу становится более ярким, довольным (ох, она не кровожадна, нет, виновато вино). — Чушь! — Я бы показал, но у меня нет с собой лука, да и мы не в том месте, — реакция забавной дочки дипломатов его не удивляет: у Саму была примерно такая же несколько лет назад. Гарсиа, правда, ходил за ним по пятам еще два дня, уговаривая подтвердить. Омар протягивает ей салфетку, которую Лукреция признательно принимает. — Твоя очередь, — она небрежно взмахивает рукой, давая ему карт-бланш. — Когда ты была настолько счастлива, что, казалось, больше ничего и не надо? Первым делом Лу критически хмурится, словно от палестинца она ожидала чего-то более существенного и менее банального, затем дергает плечом слабо, мол «окей, без проблем», потом нервный смешок вырывается изо рта, ведь ничего не приходит на ум. В голове гуляет степной ветер, цепляясь за какие-то воспоминания, и тут же рикошетя от них — счастья там нет: радость… да, удовольствие… как вариант. Только и всего. Можно бы назвать первый сентябрьский вечер, пропитавшийся наркотиками с легкой подачи брата, однако от того счастья лишь название задержалось, не подкрепленное содержанием — побочный эффект иллюзий. В этом коварство блаженства, слепленного из порошка — его сила пропорциональна концентрации в крови, а, когда та опускается до нуля, не остается ровным счетом ничего. Даже грёз. Раз — и все. Лукреция последовательно пробирается сквозь дебри памяти, вороша старые пыльные коробки одну за другой, и вдруг замирает. Омару бы брокера — он тут же поставит тысячу на Гусмана, ведь у Лу его имя добуквенно пропечатывается в морщинках на лбу. «Разве могут счастливые воспоминания причинять боль?», — спросил ее как-то милый мальчик, заколдовать силясь далекий горизонт. Темное небо сходилось с морем, а волны под лунным светом бились о берег, почти доставая до потрепанных кроссовок. «Да, если чувствуешь, что они больше не повторятся», — вместо утешения Лу тогда выбрала честность. Честность ведь лечит, как и знание, что ты не один, что кто-то тебя понимает, не судя. — Когда обняла Гусмана, — Лу тоже больно, и боль эта плещется в омутах, еще недавно искрившихся от смеха, в окружении тысячи других эмоций. Они навечно замурованы в шитом-перешитом сердце — там на каждой заплатке выжжены инициалы G.N.O., на каждом рубце под тканью они же. У милого мальчика хобби: ранить ее бездумно, потом лечить, и так по кругу, по кругу.       Тебе ее ни капли не жаль. Может, ты даже рада.       Может, ты даже рада.       Может, ты рада.       Рада, рада, рада… Лу прячет лицо (и себя) в ладонях, но сбежать от колючей памяти не может. (старается не думать, что это никому еще не удавалось; ведь память всегда нагоняет, всегда)       Она же у тебя из-под носа увела тот долбанный трофей. — Иногда становится легче, Лукреция, если рассказать. Хотя ты, конечно, не хотела драм, — палестинец осторожно касается ее пальцев, рьяно сжимающих бокал. — Я всегда нарушаю свои правила, — она натянуто улыбается, глаза блестят (не от влаги, в них просто отражается свет). — Ты привыкнешь. И зови меня Лу. Омар не понимает, а для уроженки Мексики это некий ритуал: маленький, но очень важный. Зови меня Лу. Как заклинание, как мантра. Завуалированное: «ты мне друг». Шана сжимает ее пальцы в поддержке. — Он тогда чуть не упал с моста, — Лу сверлит взглядом их сцепленные пальцы, голос ровный, хотя насилу, — или спрыгнул, я не знаю. Не знаю, хотел ли он прыгнуть тогда. После Марины. Это так дико — произносить вполне осмысленно, обыденно: «после Марины». Словно с ее уходом жизнь разделилась на до и после. Хотя, может, и так. Для всех — не только для Гусмана. Для каждого из них, для каждого, кто знал бунтарку Нуньер, с первого июня идет новый отсчет. Можно ходить школьными коридорами, выискивать рыжие кудри в потоке, ждать, когда все станет прежним… Но не станет. Уже никогда. — Он напился, он тогда все время пил. И залез на этот чертов парапет, — Лукреция не упускает из виду ни салфетки на столе, ни бокалы, оттягивая момент истины, когда ее чувства откроются и Омару, — который рядом с Ла Кабаньо. Дурацкая забегаловка. Ненавижу. Еле уговорила его слезть, страшно так было. А потом обняла, и… shit… И время вспять, и сердце в груди снова ссорится с гордостью, потом мирится, затем рвется на куски. Проносится бесхитростное: «Нет, это ты нужна мне, Лу», — признание, переломившее напополам все замыслы оставить в прошлом и его, и свою детскую влюбленность, которую Надя позже назовет поклонением, и глупую беззаветную дружбу. — Я бы убил Андера за такое. — О, я хотела, как же. Но потом, когда этот придурок уже был у меня в руках. Когда удалось его обнять. Лу закрывает глаза и оказывается там, где Гусман ее любит. На том мосту. Она ясно различает любовь в его взгляде, в том, как он улыбается ей честно, не пытаясь заворожить, чувствует в том, как он держится за нее, словно за единственную (последнюю) истину в мире. Лукреция не понимает, как они — нерушимые Лу и Гусман — так изменились, как смогли исчезнуть чувства, что были подлиннее влюбленности. Это было что-то настоящее, вечное. Больше, чем любовь. Как они опустились до этих озлобленных фраз, до обвинений ради обвинений, до вопросов оскольчатых и заранее риторических? До сообщений, что не нуждаются ни в ответах, ни в комментариях.       Хочешь сказать, что со мной ты как взаперти?       Да нет же! Я просто хочу пойти выпить, — и про себя: а не быть с тобой взаперти. Лу судорожно выдыхает, и усилия по его спасению от самого себя вдруг бессмысленны, пусты. Напрасны. Милый мальчик — мир, вселенная, за него ничего не стоит и третью мировую развязать, но она для него — все равно, что тюрьма. Этакая монтжуикская крепость. Благовидная снаружи, пленная внутри. В кого же мы превратились, cariño, в кого? Расскажи. — У тебя тоже такое было, — Лу утверждает, не спрашивает. Такое не понять по-настоящему, если сам не испытаешь. Такое… сжимает тебе ребра, выкручивает руки, выворачивает внутренности наружу от ужаса за кого-то дорогого, кто мог исчезнуть. По своей воле или чужой. Хуже, когда по своей. Со смертью не смириться в принципе, а с добровольной — даже пытаться смешно. — Было. С Андером, — он поведает ей эту историю позже. Расскажет, как готов был поклоняться и христианскому богу, лишь бы Андер после той бессмысленной стычки с Нано и его приятелями оказался в порядке. А пока… — Что бы сделало тебя счастливее прямо сейчас, Лу? — Мы все еще играем? — Лу вскидывает вверх левую бровь. — Можно сказать и так. Омар ободряюще улыбается, Лу возвращает улыбку иного рода — больше горько-благодарную, чем счастливую. Пододвинув стул ближе к ней, мусульманин осторожно заключает ее в объятия. Демонстративно закатывая глаза, крепко обнимая его в ответ, Лу задается вопросом, как же он сумел угадать (ответа не находит, и впервые ей все равно).

*

      Ты вернешься?      19:08 Свернув диалог с Лу, собравший почти тридцать тысяч сообщений (цифру услужливо подсчитало приложение), и заблокировав дисплей смартфона, Гусман вновь обращает бесстрастный взор к пространству, что освещают неоновые лампы. Вопрос остался без ответа, и когда огнями мелькнул торговый центр «Principe Pio», на строительство которого инвесторы отца выложили девятизначную сумму несколько лет назад, и когда в пробке на кольце он вынужден был впериться взглядом в высоченный фонтан, своим шпилем царапавщий небеса. Они оба знали ответ заранее: он к ней не вернется, она его не дождется. Не сегодня, не отсюда, не так. До red party редко-редко вспыхивали в его груди какие-то отголоски чувств к Лукреции: порой нежности, иногда влечения. Чаще всего по утрам, когда случалось ночевать вместе. Гусман вечно просыпался раньше Лу, с первыми лучами, и заснуть больше не мог (даже не пытался): встревоженные солнечным светом, мысли о Марине подымались воронами под потолок и кружили в вышине, словно над добычей. Ничего не оставалось — только терпеливо ждать сигнала будильника, периодически бросая взгляды на свою девушку, которую и за три с лишним месяца он не сумел отучить от привычки спать на чужих телах. Сумасшествие, если так подумать: подростки ведь еще, а от них не требуют даже ночевать в разных комнатах. Лишь отец Лу уточнил в самом начале августа, похлопав его по плечу, что в сорок пять не горит желанием становиться дедушкой. Лукреция тотчас покраснела, как помидор, и возмущенно прошептала: «папа, come on». Его же родители — что Лаура, что Вентура — вообще ни о чем не просили, отпуская их в Астурию. Только, обнимая обоих крепко и долго, прошептали: «будьте осторожны». Будьте живы. Перспектива воспитывать незапланированных внуков их уже не пугала. Гитарный перебор оповещает о новом сообщении, легко выдергивая получателя из красного-красного мира, охладить который не дано даже голубовато-фиолетовому неону, что сверкает над танцполом. Там — в роковой red party — все куда проще: вина за нелюбовь еще не грызет изнутри, стыд за свою слабость перед губами мусульманки не давит на грудь, да и от логичного допущения, что Лу вполне могла их тогда спалить, необъяснимо не передергивает.       Хотя, забудь. Мы оба знаем ответ.       19:28 Гусман вталкивает воздух в легкие и хмурится: ответ Лу не типичен… для Лу, но тем проще — нет же в планах изменять ей или что-то в этом роде (поцелуи не в счет). Он просто хочет хорошо провести время, дабы потом, исполненным сил, вернуться в золотую клетку к ней же. Из клеток обычно бегут, а он в них добровольно возвращается, смешно. Экран снова гаснет. — Ты теперь сталкер? — оправданно громкий голос раздается над ухом, и брат Лу, донельзя похожий на чеширского кота, что объелся сметаной, выплывает из-за его спины, становясь напротив. Гусман мгновенно расфокусирует танцпол, забывая Надю на нем смазанным снимком, чисто машинально руки прячет в карманы. — Да не парься ты, — Валерио в момент ловит напряжение какими-то особыми датчиками и дружески хлопает его по плечу, а потом ухмыляется уголком рта, найдя мусульманку среди толпы. — Только слепой не заметит этих горячих взглядов, — он на пятках раскачивается, словно о пустяках рассуждает. — Ну, и моя сестренка, конечно же. Но тут ни лазер, ни линзы не помогут. — Вот смотрю на тебя и думаю, — заведя ладони подмышки, Гусман приближается к Монтесиносу на полшага и, уперевшись взглядом в золотые побрякушки, резко вскидывает голову, — что ты за брат такой? — А что ты хочешь, чтобы я сделал? Морду тебе набил что ли? — Валерио сардонически ухмыляется и свой перстень с секретом приоткрывает. Палец в порошок окунает, облизывает быстро, подозрительно озираясь по сторонам. Гусман запихивает подальше, поглубже ответ: «ну, я бы набил»; старается не думать о причинах. — Так ведь любовь не преступление. Тем более, взаимная. Считай меня купидоном, — и с этим Вал выпрямляется гордо, словно ждет, когда ему медальку на шею повесят за благодеяния. Сложив руки на груди, Гусман спиной облокачивается на перила, а сам шерстит взором старшего брата Лу. И вдруг ловит себя на слове фальшь: оно, обутое в итальянские мокасины, непослушным ребенком скачет в голове и пальцем тычет во все, что он видит. Сплошная фальшь на триста шестьдесят градусов: в фирменной рубашке Валерио (чересчур белой, чистой, безупречной), в вычурном золоте на его оголенной груди, в очерченных мышцах… Брат Лу играет в полет на кейфе, а, на деле, ползает по вымышленной реальности. Оторваться от земли пытается на крыльях практической химии, но та снова и снова сталкивает его с небес (вот только с каких? и что на тех облаках он ищет?). — Купидон под кайфом? Это что-то новенькое, — скептически пожав плечами, Гусман возвращается взглядом в зал и, обнаружив там неловко танцующую Надю, почему-то думает лишь о ее неутомимых попытках отрицать ту самую любовь, которая не преступление. Толку от взаимности, если она лишь на словах? Надя играет с ним, как котенок с мышкой, который понятия не имеет, что делать со своей добычей. Целует — и делает вид, что не помнит уже через день. Завуалированно признается в любви (что-то про Марину и его скотское поведение — он был в таком ауте, что точная формулировка ускользнула из памяти через сутки), а минуту спустя вздергивает подбородок и, глянув с высоты своего величия, уходит, не оборачиваясь. Валерио как-то неестественно поигрывает желваками и пару секунд спустя — спонтанно повеселевший от счастья, что хранит перстень — по-свойски улыбается, словно спрашивая: ну кому ты врешь? — Да хватит тебе строить из себя святошу. Оторвись, наконец. Забей на Лу, она переживет, — хлопнув Гусмана еще раз по плечу, Валерио чуть шаткой походкой ретируется к барной стойке, где его встречают искренними восторгами, чуть ли ни аплодисментами (и сильнодействующее счастье, пройдя полдесятка рук, наконец, добирается до адресатов). Снова гитарный перебор. Гусман закатывает глаза, открывая whatsapp. Монтесинос наверняка набрала какое-нибудь особо гневное послание за изрядное количество минут. Он готовится увидеть, как Лу станет типичной Лу, несущейся по его следам. Только фраза «мы оба знаем ответ» по-прежнему заключающая. В шторке уведомлений висит надоедливо сообщение от google-новостей, которые его едва ли волнуют.       «В Мадриде 11 полицейских были ранены во время попытки побега иммигрантов».      19:24 Абсурдные вопросы, ничего не значащие фразы и пустые слова, брошенные Андером в ресторане — казалось, уже прочно запертые в самых дальних уголках сознания — ломают замки, вырываются из тисков и жужжат упрямо. Гусман и сам в них не верит, но заглушить рокот уже не в силах. Слишком поздно. Надя и Ребека через «к» смеются, вероятно, громко, но музыка все заглушает. Надя запрокидывает голову, и ее смуглая шея оголяется. Ты и недели с ней не протянешь. От скуки взвоешь и захочешь вернуться в то безумие, из которого сейчас бежишь. От прожитых в прошлом моментов Гусман отмахивается, но те слишком настойчивы и безрассудны. (Точь в точь, как Лу в прошлом феврале)

*

Февраль, 2018

— Лу, это безумие, — шипит он, озираясь по сторонам, но мнение напарника, промокшего насквозь, преступно настроенную Лу интересует в предпоследнюю очередь. Она заговорщически улыбается и подходит ближе, на каждый шаг снимая один предмет одежды. Первым летит ободок с головы. — Мы все в некоторой степени безумны, надо соответствовать, — она наклоняет едва голову, продолжая буравить фривольным взглядом его яркие аквамарины. — Ты не считаешь? Многое ему по силам: выключить воду, запустить в идеальные кудри мужским шампунем, выставить возмущенную Лу за дверь, да провернуть потом дважды ключ в замочной скважине. Многое по силам, но не по желанию. Гусман лишь качает головой неодобрительно, разорвать с ней зрительный контакт не может. Она его гипнотизирует. Она его магнитит. Гусман знает, что это неправильно. Знает, что их могут увидеть, и тогда проблем не оберешься, но Лу начинает неторопливо стягивать с себя темно-синий пиджак с красным на лацканах. На каждое ее движение приходится задерживать дыхание, в срочном порядке прикидывая в уме, сколько времени у них может быть. — Нас могут увидеть, — Гусман сглатывает тяжело, когда ее блейзер летит на скамейки аккурат к его шкафчику, а мисс Мехико тянется к замку на короткой юбке. Также держа его под прицелом своих темных карих омутов. — Придется действовать быстро, — Лу дергает плечом, словно в этом ничего особенного (да, он и сам мог догадаться, конечно). Юбка летит в сторону остальных вещей, но падает дальше, ведь ей, честно говоря, плевать, — справишься? Лукреция отвлекается на пряжку, не желающую раскрепляться без боя, и только тогда Гусман замечает, что душ по-прежнему работает на полную. У него есть шанс все прекратить, он с трудом возвращается в реальность (горячая вода не помогает), но через два шага и шесть секунд Лукреция предстает перед ним только в нижнем белье и туфлях на высоченных каблуках. Да к черту все. Сбросив туфли, она заходит под поток почти обжигающей воды и снова смотрит в упор. Ее правая бровь летит вверх, ожидая со стороны милого пропащего мальчика встречных действий, только Гусман уже сознательно утонул. Ее глаза с оттенком отменного горького шоколада затягивают в свои сети, Гусман блуждает в лабиринтах, не разыскивая выход. Безупречные локоны моментально выпрямляются, капли воды скатываются по вискам, щекам, потом по изгибам тела достигают плитки на полу. Она невероятно сексуальна — факт, но еще и хрупкая, точно фарфор. Нуньер понятия не имеет, откуда сие заключение, но оно кажется неоспоримой правдой. Лу касается ладонью его груди, он касается ее губ.

*

Надя подходит к нему так же близко, как Лу тогда, в полубезумном феврале. Черт, хватит, прочь. Страшно спугнуть правильную девочку, что едва осмелилась на первый шаг после стольких дней флирта и одного пьяного поцелуя, и Гусман врубает любимую осточертевшую роль милого мальчика и доблестного рыцаря. «Это было давно, — говорит себе и себе же почти верит, — теперь все изменилось». Смуглая ладонь опускается ему на губы на миг, Надя целует прекрасного принца, что из лягушки ее стараниями превратился-таки в человека — целует сама, по-настоящему и безответно. Не потому, что Лу занимает все его мысли, нет — вкрадчиво-медовый голос мисс Акапулько выветрился из памяти, стоило чуть обветренным и прежде недоступным губам коснуться его. Просто дерзкая и спонтанная перемена принципов Нади вдруг смущает: хватит уже напрасных надежд. — Я не пьяна, — оторвавшись от него, успокаивает Надя, а он вроде и счастлив, и в то же время отчего-то скребет неприятно в груди (возможно, это совесть, но не факт). — Нет? — безвинность и правильность лживы: его не особо заботит, сколько она выпила и пила ли вообще — заботит лишь, что будет завтра. Спрячет ли она глаза, увидев его на лестнице? Пройдет ли мимо, вдруг меняя траекторию пути, лишь бы не столкнуться с накануне поцелованным? Переживет ли пресловутая взаимность испытание реальностью? — Нет, — счастье палестинки настолько красочное в темно-карих, что слепит. Становится тошно, и злость на Андера и его внезапные, непрошенные нравоучения разливается снова по венам, ведь счастье отзеркалить нет сил. Казалось бы, так просто: рассмеяться на выдохе, на вдохе пальцы запустить в ее кудряшки, задержать дыхание, касаясь губами губ… Это же так просто: ничего и ни о ком не помнить, да, Гусман? Надя снова прикасается губами к его губам, чуть приоткрыв рот, и на этот раз получает полноценный ответ. Она перестает разбирать слова в громкой музыке, приглушенный свет ночного клуба помогает мыслям спутаться в сознании. Гусман целует ее жадно и даже с облегчением, не обращая внимание на что-то про кофе и врачей из трека, бьющего по ушам. Губы Нади мягкие, на вкус как вишня, без ноток какао и без горчинки. Они сладкие, но не приторные, они почти идеальны.       Хочешь сказать, что со мной ты как взаперти?       Да       чтоб       тебя. Лицо Лу вспыхивает в памяти и заслоняет все: полупьяных подростков, ремиксы популярных треков из динамиков, смех ее братца за барной стойкой (чересчур довольный). Вопрос звучит в голове ужасной записью старого диктофона, который давно пора сдать в комиссионку или — проще — выбросить в первый попавшийся бак. На раздраженный голос Лукреции, приправленный знакомой хрипотцой, слоями накладывается другой: куда мягче, звонче, тише. Младше на тройку лет.       Будешь мне писать?       Спрашиваешь? Да я так тебе надоем, что в ЧС улечу. Гусман порывисто обрывает поцелуй и переводит дыхание, распахнутыми глазами глядя на Надю, но не видя ее по-настоящему. Но что он видит? Родинку на левой щеке, которую обычно расцеловывал первой, начиная с пятнадцати лет и заканчивая шестнадцатью. Морщинку между бровями, возникающую, если капризная мисс Мехико сердится, и легко разглаживающуюся его большим и указательным пальцами. Ямочки на щеках — появляются, когда смеется искренне. — Что не так? — Надя успокаивающе сжимает его плечо и встревоженно вглядывается в лицо, а он все барахтается в мыслях-топях, захлебываясь ими все сильнее. Было ли в похожих глазах Лу такое же кокетство, как в душевой в феврале, хоть раз с прошлого учебного года? В тот день через двадцать минут их поймала арабка. — Все хорошо? Была ли она хоть раз по-настоящему счастлива с тех пор? Был ли счастлив он? Гусман кивает, улыбаясь палестинке своей фирменной мальчишески-очаровательной улыбкой. Это было давно. Теперь все иначе. — От счастья дыхание перехватило, — лукавит он и уверенно усмехается, притягивая Надю ближе к себе и втягивая в новый поцелуй, теперь каплю собственнический и преследующий совсем иные цели: забыть(ся). Теперь он разбирает: в песне по просьбе врача кто-то отказался от кофе. Утопия: он бы так не смог, эспрессо — его страсть, никто не готовит его лучше, чем… Прочь. Через секунду он спрашивает, — что будем делать? «Это было давно», — вторит внутренний голос, пока память упрямо нашептывает: у вечного срока давности нет, cariño; не забывай.