Mares de luna

            29 октября 2018, 20:01 — Я когда на звезды смотрю, всегда думаю, — неспешно вышагивая по улице Bretón de los Herreros, вдруг произносит Омар и щурится на небо, — что, если там, правда, что-то есть? Или кто-то? — Зеленые человечки да инопланетяне? — Лу дергает плечом и тоже смотрит вверх. Омар закатывает глаза. — Не бесись, ладно. Ну, если астрономы не врут, и там реально миллиарды галактик, в каждой из которых миллиарды звезд, а, значит, и систем… — Вероятность, что мы одни, равна нулю, спасибо. — Обращайся, — ухмылка у Лу выходит до чертиков довольной и, парадокс, в той же степени невинной. Омар посмеивается и точно знает, что так легко ему не было, наверное, целую вечность (а может и больше). Выбирая вместе уголок ада, идеальный для совместного отдыха любимых pretty boys, да себе места в первом ряду, чтобы вовсю наслаждаться этим зрелищем, они уж точно не планировали оказаться в итоге вдвоем (слегка опьяненными и навеселе) на улицах ночного города. Но полбутылки элитного Сотерна оказались куда более весомым аргументом, чем здравый смысл. Ну, и что с того, что знакомы пару часов от силы? Некоторым и жизни не хватает, чтобы решиться пойти на край света за тем, кого они громко, открыто и долго «любят». — Кстати, раз уж мы забили на правила, — приближаясь к парку Риос Росас, максимально непринужденно начинает Лу, не сводя взора с полупустого тротуара перед собой, — что с твоим sexy boy творится? — А что с ним? Все нормально, все зашибись. Лу бросает на Омара недоверчивый взгляд на долю секунды. Засунув руки в карманы, он идет ближе, чем в полуметре от нее, но, едва речь заходит об Андере, точно удаляется. Лу ощущает это на каком-то ментальном уровне, невесомом и неуловимом для рук. — Да ну? Honey, я даже боюсь спросить, что из этого кажется тебе нормальным? — еще парочка таких вот небрежных фраз, и она отправит его на прием к психотерапевту (или к психиатру, тут уж как пойдет). — First of all, он бросил теннис, стал угрюмым, — Монтесинос берется загибать пальцы, — я уже молчу о том, что по его зрачкам можно мариинскую впадину изучать, не ошибешься. Серьезно, он начинает напоминать Снэка из Гарри Поттера, и это дико напрягает. Омар искоса наблюдает за тем, как меняются на ее лице эмоции, а брови принимают новую форму каждую секунду. И то ли не замечая, то ли не придавая значения его пытливому взгляду, Лу самозабвенно бродит в своих мыслях, перечисляя все, чем грешил последние недели Андер, включая бесконечную скрытность и вранье, по поводу которых Гусман успел вынести ей мозг, еще когда они хотя бы изредка разговаривали. — Чем тебе Северус не угодил? — Мне не внушают доверия люди, у которых вместо глаз черные дыры, — Лу больше не тратит энергию на маскировку собственной импульсивности, и потому, когда она приправляет слова жестами, у Омара складывается ощущение, будто в глубине души она надеется взбить воздух в пену (но пока тщетно, к счастью). — Сказал человек с такими же глазами. — Эй! — Лу возмущенно вспыхивает. — Мои не настолько темные, и не черные совсем. Гусман говорит, что цвета шоколада, но, по-моему, кофе ближе. — Кофе черный, — ухмыляясь, Омар получает несоизмеримое удовольствие от ее ярких вспышек и — нонсенс — даже от горящего в глазах цвета кофе желания прибить его чем-нибудь тяжелым. Ему непривычны такие разговоры: бурные как торнадо, непоследовательные и стремительно меняющие курс на каждом повороте, живые в своей непосредственности, шумные в выражении чувств. Всю жизнь проведя в непроглядном спокойствии, он и не подозревал, как ему этого не хватало — движения. Гусману нравится его сестра, Омар это видит, знает, но понять не может причин. Она холодна, зациклена на своей учебе и принципах, а все беседы с ней всегда сводятся либо к нравоучениям, либо к просьбам «потерпеть еще пару лет». Мол, что ему стоит, она же терпит. Треклятый эгоизм. — У нас есть цель или мы просто бродим по улицам ночью? — Омар озирается по сторонам, но район не узнает. Водитель Лу высадил их полчаса назад на случайном повороте, который ему указали, вооружившись очередным бокалом Сотерна. С того времени системы в их маршруте и не было: они петляли по узеньким улочкам, заворачивали во дворы и — редко — в почти пустые, но потрясающе красивые из-за фонарей парки, попадавшиеся по пути. — Просто бродим, — Лу снова берет его под руку, понимая, рядом с братом Нади внезапно все проще: нет игр и атак, нет нужды делать вид, что хаос, развернувшийся после Марины, ее не пугает, не приводит в ужас. Потому что приводит. На дворе октябрь, а это второй более-менее дружеский разговор с кем-то с начала учебного года, а еще точнее — с июня. Карла отдалилась уже тогда и как-то слишком скоро, спешно улетела вместе с Кристианом в Хорватию — буквально через три дня после похорон, стоило им всем получить разрешение на выезд из страны. А, вернувшись, стала еще дальше. — Теннис Андер ненавидел, — запоздало отвечает Омар на вопрос. — Родителей боялся подвести, потому не бросал. Это что касается спорта. А мы… мы почти не разговариваем. С той красной вечеринки или как вы ее называли. — Red party, да, — Лукреция кивает. После red fucking party и ее отношения устремились в ад, но, в отличие от Омара, Лу догадывается о причине своих проблем и разрушенных иллюзий (хотя от этого не легче). — Он замкнулся, только и твердит, что дело не во мне, и все в порядке, — Омар горько ухмыляется. — Знаешь, все это похоже на чертовы американские горки без страховки, чтоб их. В одну секунду ты на вершине и все круто, а в следующую… — … молишься, как бы не свернуть себе шею на повороте, — машинально довершая фразу, Лу задумчиво рассматривает тротуар под ногами, считает плиточки. Палестинец так сильно напоминает ей саму себя, что это почти сумасшествие. Ведь и у Омара есть свой «мост». Огороженная сеткой территория, где среди стройматериалов он нашел когда-то Андера и окончательно понял, что без него — не жить. — Гусман страдает тем же? В ответ Лу лишь согласно кивает, уводя разговор в сторону от своих отношений: — Мы в таком безумии живем с прошлого года, Омар. Все мы. Из-за этого вы с Андером просто перескочили период влюбленности и оказались в самом пекле любви без скафандров. Так бывает. — И как с жить с такими ожогами? — Омар останавливается посреди парка и на свою спутницу смотрит без тени иронии: ему жизненно необходим ответ. Шаг спустя Лу сглатывает, поднимает глаза к звездному небу и с трудом выдавливает из себя подобие улыбки: натянутой, неровной. — Играючи, дорогой, — она оборачивается к нему и непривычно-дрожаще повторяет, поправляя воротник рубашки, — играючи. Если придется, то через силу. Любовь того стоит. — И твоя? — смуглой рукой он сжимает ее пальцы, а Лукреция вспоминает тот же жест, только от Гусмана июньской давности, облаченного в черный костюм и с не завязанным галстуком на шее. Тогда верилось, что любви ее хватит на двоих, что жажды жизни — тоже. Тогда она обещала себе уйти, как только он перестанет в ней нуждаться. — Не знаю, — дернув плечом, ей никак не избавиться от ощущения, что пришло время сдержать обещание, — раньше мне казалось, что да, а теперь… теперь не знаю, Омар. — Палестинец растерянно поджимает губы, и ради его надежды Лу внезапно готова признать вслух ту правду, которую прятала от себя месяцами (если не годами). — Моя любовь отличается от твоей, милый. Твоя взаимная. Сжимая ладонь Омара своими пальцами, она ведет его вперед, мимо небольшого ресторанчика, отдающего стариной. Спрятавшийся в самой глубине парка Риос Росас, он словно застыл во времени. Фасад, притаившийся в тени деревьев, охраняют два каменных дракона. Черты от старости на их мордах сгладились, а табличка на стене просвещает: зданию почти сто двадцать лет. Эти драконы, наверное, повидали многое и многих, разные времена, счастливые и не очень. Эти драконы наверняка видели много прощаний. Одним больше, одним меньше, верно? И потом, уйти — не значит ведь разлюбить, верно? Такое ведь попросту не проходит, это вечное и фатальное, настоящее, неизбежное. Лу никогда его уже не разлюбит. Даже если захочет, не сможет. Она спрячет его в подкорке сознания, обустроит там комнатку, в которой будет все под рукой, и оставит в ней, точно в келье старого замка. На цыпочках под покровом ночи будет изредка возвращаться, забывая с ним всех, кого любила днем — так неправильно и так фальшиво. Не в полную силу, менее пылко, совсем не безоглядно, никогда не бесстрашно. Считая звезды на груди, будет соединять в созвездия намеки и знаки, расшифрует не одну примету. А утром уйдет первой от очередного ухажёра и мысленно поблагодарит учителя за жизненный урок. Учителя, место которому — под замком. Из внушительных готических дверей с витражами выныривает на прохладный воздух странная парочка, разглагольствующая на португальском языке. Лу улавливает в потоке быстрой речи знакомую фамилию. Пикассо. Но на этом ее понимание женщины лет тридцати, одетой в стиле манги, и кудрявого паренька заканчивается. Ночной парк, пусть и освещенный, проглатывает их целующиеся силуэты очень скоро. Лу ловит дверь как раз перед закрытием и пальчиком манит за собой Омара. Любовь (даже невзаимная) заслуживает тоста.

*

            20:13 Ребе без колебаний вводит код сигнализации на воротах, и, пропустив своих гостей вперед, идет следом. Гусману странно быть гостем там, где он привык хозяйничать. Пока Ребека о чем-то толкует с охраной, Надя заходит в его дом. А он смотрит на двор, украшенный совершенно иначе, чем когда его семья владела этой территорией, но воображение все довершает без усилий. Память легко дорисовывает огромные буквы на газоне, подсвеченные множеством лампочек, дорогие кресла поодаль, столы и напитки, важных гостей. Возможно, вечеринка та и, правда, не имела смысла. Может, Марина была права. Но утонченные гирлянды, тянувшиеся к центру и обрамлявшие деревья, казались ему, да и всем, необходимыми. Лампочки горели белым в темноте и завораживали. Марина поступила своенравно, выкинув ненавистное платье, купленное Лаурой без ее согласия, со второго этажа на первый (а, точнее, на голову кухарке, Консуэлле). Мать была в бешенстве, кричала что-то о неуважении и эксцентрично жестикулировала, а Гусман закатывал глаза и ворчал себе под нос упреки в сторону сестры. Он тогда и в самом страшном будущем не мог представить, что полгода спустя захочет пережить хаос имени Марины Нуньер заново, но никогда уже не сможет. Лампочки гаснут, и имя сестры теряется в тени. Гусман точно знает, когда все изменилось: задолго до обрушения той плебейской школы на голову Кристиану и прибытия стипендиатов. В его четырнадцать Марине поставили диагноз, и семья негласно договорилась забыть об этом. Жить дальше, будто и не существовало ни разу Пабло. Марина только забывать не желала, и никому не дала. Для Нуньеров это стало неотделимым и неизлечимым проклятием. Со временем нелицеприятная история канула в историю, и как-то стало легче. А потом троица из трущоб, палестинка со своим раздутым самомнением, беспричинная ревность Лу и участившиеся: «мы команда, помнишь?». Лу стала припоминать ему сестру снова и снова, она язвила, не догадываясь, как глубоко ранит — отлично целилась даже вслепую. Может, это было начало конца для них. Тайны разделяют так же мастерски, как стены и расстояния. Может, даже хуже. — Гусман, идешь? — он оборачивается к источнику звука. Ребе потирает ладонью шею, как-то неловко переступая с ноги на ногу. Озабоченно окинув его взором, она кивает в сторону дома. Гусман на миг опять бросает взгляд на двор, но больше не может так ярко представить обстановку злополучного вечера, с которого все началось: и спор на девственность мусульманки, и странные отношения Карлы да Поло с кретином Кристианом, и одержимость Марины официантом. На том вечере у него было все. Два лучших друга, с которыми можно было обо всем, не только о машинах, девушках и вечеринках. Обожаемая до какого-то помешательства сестра, гордые родители. И девушка — может, и не любимая, но близкая, понимающая его без слов. Теперь Андер в трех из пяти слов врет — врет чаще, чем дышит. Поло заходится в панических атаках и постоянно прячет глаза. А единственные вечеринки, доступные Марине с июня — бессмысленные мессы да панихиды. Ей больше не нужна его защита: мертвым ведь не сделать больно, не причинить вред. Мертвые неуязвимы (в отличие от живых). — Да, вперед.        Новые обои, кричащий о своей цене декор — простая мишура, Гусман отчетливо это понимает, касаясь золотистых стульев с округлой спинкой. На их месте прежде были белые, строгие, но эти приставлены к тому же столу, за которым смеялись самые родные люди на последнем счастливом празднике. Ребе что-то говорит про ящики и презервативы, а Гусман смотрит на себя прошлого, беззаботного, в объятиях Марины, слышит раздраженный голос Лу и деловые разговоры Теодора и своего отца на заднем плане. Он словно видит фильм, концовку которого наперед знает, и оттого очень хочет нажать на паузу и застыть в моменте, жить моментом. Картинка перед глазами живая до боли: запах нежнейшего «наполеона» и задутых свечей вот-вот заполонит пространство вокруг.

*

— Марина, сюда! — Лу изо всех сил маскирует раздражение и, возможно, никто, кроме него, не улавливает фальши. Побочный эффект дружбы детства: замечаешь все. Вероятно, потому Надя кажется ему несравненно лучше — он ее почти не знает. — Улыбнись, — Марина щипает его за шею, и смотрит в камеру. Он тут же радостно выполняет ее приказ. — One, two, three, — Лу делает снимок и улыбается, по-детски чуть показав язык. — Прикольно.

*

Момент рассеивается в воздухе — Надя берет его за руку и ведет в сторону гостиной. Она помнит, что у него есть девушка, но та, по словам Ребе, лишь ее оправдание, чтобы не делать искренне и всем сердцем желаемого. А еще эта девушка — самовлюбленная Лу, с которой Гусман явно не счастлив (иначе не пошел бы за ней, как за путеводной, верно?). Просто эта девушка — тщеславная Лу, а сердцу не прикажешь. Лукреция переживет (может, и поделом, а, Лу?). Надя сумеет справиться со всем — ради Гусмана, ради его любви. И с семьей, и с обучением. Сумеет как-то объяснить отцу, донести до него истину. Она сделает это, как только будет готова (может, уже завтра). У Лу к Гусману не любовь — поклонение, она тоже справится. Слева мелькает бассейн за стеклом, шаги Гусмана сначала замедляются, затихают, а потом и вовсе замирают. Он впивается взглядом в тускло освещенное помещение прямо по курсу. Когда-то там он почти завершил начатое, как хотела Лу, но воспитание взяло верх. И нет, Нуньер не жалеет: он может быть не самым примерным, но определенные грани не должны переступаться даже ради справедливости. Справедливости. Столько времени утекло с далекого февраля, а он до сих пор согласен с Лукрецией, что неверную мусульманку все же стоило проучить. Возможно, другим способом, не таким грязным, но стоило. Нет, он не рыцарь, Надя, не рыцарь. Это только роль. — Может, привести тебя сюда было плохой идеей, — получив в ответ молчание, Надя продолжает, тоже оглядываясь на бассейн, — прости меня. Несколько секунд спустя Гусман все еще ничего не говорит, но с ним — с одним из немногих — Наде легко молчать. В его компании тишина ее успокаивает и не напрягает, не смущает. Так бывает зачастую, почти всегда. Но в этом доме, в окружении всех этих признаков, тишина почему-то давит. Палестинка, выдохнув, поднимает на него глаза и осознает причину своего удушения. Гусман ее не слышит. (Ты права, Надя, ужасная идея)

*** Апрель, 2018

— Ты все-таки это сделала, — дыхание Гусмана настолько тяжелое, что любые эмоции скрываются за шумами. Он крепко держит вредную Лу в своих руках и не позволяет ей отдалиться. — Тебя это удивляет? — она пытается грациозно вскинуть только одну бровь, но подводные шалости лишили сил и зачинщицу. Так, вместо идеального жеста получается странно-милая гримаса, которая жутко веселит. Лу смешная, по-детски невинная с капельками воды на лбу, на ресницах. — Совсем нет, — в темных омутах пляшут чертенята, так что о невинности, наверное, не к месту. Лу сочетает в себе неразумное упрямство и ультрачуткий радар на состояние людей вокруг. Как-то необъяснимо, но она всегда дает ему то, в чем он больше всего нуждается (иногда против воли). Лу может его раздражать, выводить из себя и вызывать желание сбросить ее с крыши за надоедливость, но, когда дочка дипломатов достигает успеха (то есть всегда), то оказывается неизменно правой. — Почему ты не уходишь? — в вопросе нет раздражения, с которым он прежде кричал «я хочу, чтобы ты ушла», только тотальное непонимание. Лу ни разу ведь не та, кто навязывается или просит о чем-то (как правило, она подходит и сама берет желаемое, но это уже другая история). — Что бы я ни делал, что бы ни говорил, ты не уходишь. Лу, криво усмехнувшись, отводит взгляд в сторону. Она блуждает мысленно по бликам солнца на воде, изучает пристально его грудь, считает родинки на белой коже: три слева, две справа, прямо под ключицей, еще одна чуть ниже… — Мы переживали разные времена, Гусман. И хорошие, и плохие, — Лу бросает подсчет его родинок, которым нет конца, и поднимает голову. — Сейчас мы не так ладим, как прежде, но… ты же не бросаешь заплыв на полпути только потому, что вода сопротивляется. Ты продолжаешь, потому что результат того стоит. Я тебя знаю, cariño, чувствую тебя. Поэтому, если тебе плохо, а я знаю, что могу помочь… Это стоит того. Ты стоишь того. Раздражение на Самуэля, злость и обида на Надю испаряются. Он смутно вспоминает разговор во фрутерии с «идеальной» палестинкой, но теперь и не понимает, отчего так злился, что его задело. Из них двоих дна достает ногами лишь он: Лу с ее ростом метр шестьдесят достигнет дна, только если нырнет (как она так быстро умудряется плавать, он без понятия). — А если я когда-нибудь перейду черту? — тон Гусмана максимально серьезный, он притягивает ее к себе за талию. — Я могу, ты знаешь, — Лу кивает, поджав губы. — Что тогда? Она правую бровь выгибает вопросительно и ухмыляется почти дерзко, но ирония глаз не достает. — Ты пытаешься узнать, чего я тебе не прощу? — Нет! — слишком быстро для правды возражает Гусман, но под ее испытующим взглядом исправляется, — Ну, или да. Как вариант. Это запрещено? Лу улыбается ему своей самой понимающей, ласковой улыбкой и тянется к губам ради быстрого поцелуя. Гусман встречает ее на полпути. — Это секрет, cari. Они по-прежнему посреди бассейна и одеты лишь наполовину — остальная часть одежды, наверное, на дне. Лу, держась за его плечи крепко и слегка царапая ногтями кожу, подтягивается и обнимает его ногами за спину. Ее смуглая кожа выглядывает из-под воды и на воздухе тут же покрывается мурашками. — Подогрев не включен, — Гусман, конечно, прижимает ее к себе сильнее, но быстро понимает, что такое сработало бы на суше, в воде — вряд ли, — надо выбираться. Он чувствует себя каким-то атлетом, удерживая Лу на себе, но, если быть совсем честным, это его не напрягает: наоборот, близость к ней почему-то… успокаивает? — Ай, Гусман, ты такой скучный, — недовольно бурчит Лу, закатывая глаза. — Посмотрим, что ты будешь думать об этом, если заболеешь, — он ностальгически усмехается и идет вместе с ней к краю бассейна. Вода затрудняет отчасти движения, но эти препятствия — ничто, по сравнению с Лу, которая категорически не хочет отцепляться от него (все для нее, конечно, но это проблема) — Ну, кари, это не серьезно, — капризный голос Лу отражается от стен комнаты, а вода довершает дело, умножая его громкость, — я не болею, — Гусман издает недоверчивый смешок. — Прошлый раз не в счет! Это была нелепая случайность. Нелепая случайность годичной давности, о которой Лу поспешила забыть, едва семейный врач дал ей добро на возвращение к занятиям, Гусману запомнилась надолго. Ведь тогда он сам (ну не бессмертный ли?) вызвался снабжать Лукрецию домашними заданиями и конспектами. Такой придирчивой и дотошной он ее больше, слава богам, не видел, но самые подробные записи за школьную жизнь пришлись именно на те шесть дней. — Как насчет отпустить меня? — глядя на нее снизу вверх, Гусман чуть кивает, программируя на согласие, но Лукреция лишь отрицательно мотает головой, тщетно пытаясь подавить лисьи-хитрую улыбку на губах. — Мы не одни, помнишь? — Гусман вскидывает бровь, в глазах Лу появляется намек на серьезность. — Ты же не хочешь стать героиней эротических снов Серхио? Имени их управляющего оказывается достаточно: Лу мгновенно вспыхивает, ее щеки тут же краснеют (редкое зрелище), и она рывком спрыгивает в воду (едва не оказывается под ней — помогает хватка Гусмана). — Смотри, не утони, — в его голосе беспечность и колко-терпкая ирония. Лу фыркает, непроизвольно морщит нос. Пока она, локтями касаясь мокрой плитки, не спешит выбираться, Гусман ловко вылезает из воды. На нем все еще есть рубашка, но она расстегнута и мокрая насквозь: прилипает к телу, словно нарочно акцентируя внимание на мышцах, и, наверное, пахнет хлоркой. Как, собственно, и сама Лу, на которой чудом задержалась вся та одежда, в которой она бомбочкой бросилась в воду минут двадцать назад. Кутая Лукрецию в сухой, а, главное, теплый махровый халат двумя минутами позже, он думает лишь о том, как смешно она морщит нос, когда чихает (полчаса в воде, еще бы), и как сильно хочется бросить ее обратно в бассейн, едва озорство снова вспыхивает в корично-карих. Она пальцами игриво шагает вниз по его груди, не прикрытой таким же халатом, а Гусмана это почему-то согревает. За спиной Лу раздается стук в стекло, тут же эхом разносится по двадцати квадратам, заставляя ее вздрагивать и мгновенно оборачиваться, мысленно готовясь к худшему. Но там лишь Лаура, и Гусман с трудом сдерживает смех, поочередно бросая взгляд то на Лу, то на свою мать. — Дорогие, как насчет имбирного чая?

*

— Гусман? Перед ним рука мусульманки маячит: вверх, вниз, вверх, вниз. Она серьезно обеспокоена — он это понимает не только по панике в голосе и высоким ноткам, но и потому, что видит ее в отражении стекла: губы приоткрыты, брови нахмурены, а поза выдает полную готовность к подвигам. Ее ладонь снова вверх, вниз. Гусман ловит ее одним движением и, опуская, поворачивается к Наде, к той, которую люб… Что, если любовь в желании согреть? Прочь, Лу, прочь. Оставь меня в покое. Гусман любит её, любит свою мусульманку, любит до одурения и шелковых хиджабов под веками, когда спит. Он ею одержим. От нее он теряет голову, ее улыбку ищет в коридорах, ради ее мимолетного внимания готов творить неведомую дичь. Ее наивность и невинность пытается беречь, не подпуская ни к наркотикам, ни к алкоголю. Ею он восхищается и возносит на недостижимые для других пьедесталы. Это ли не поклонение, Гусман? То, которое не любовь. — Прости, я… выпал из реальности немного. Это все дом, — он мотает головой, на каждый поворот возлагая надежды избавиться от призраков, обитающих в здании (вернее, в его сознании). Надя что-то отвечает, но он опять отвлекается, на этот раз на картину метрах в пяти поодаль: ее они в спешке забыли, когда уезжали, а мать Ребеки, видимо, решила оставить. Марина ненавидела этот сюжет, каждый раз, проходя мимо, показывала полотну фак и ухмылялась презрительно. — Прости, Надя, я здесь, я здесь, — он улыбается ей максимально обворожительно, стараясь загладить этим свою вину. — Ты что-то принял, Гусман? — У нее на лбу проявляются морщинки. Надя щурится, всматривается в его глаза, прикидывая про себя типичные признаки наркотического опьянения: расширенные зрачки, спутанное сознание, замедленные реакции. — Что? Нет! — возражает Нуньер и тут же, не медля ни секунды, делает шаг ближе. Застывает. В бистровых глазах осуждение и разочарование, смешанное с каплей грусти и мировым отчуждением. Надя осудила его заранее, не слишком-то нуждаясь в неопровержимых доказательствах (как и всегда). Она просто волнуется, говорит он себе, это беспокойство. Это забота, убеждает себя. Но, к счастью или к сожалению, в памяти находятся кадры с другой заботой. Заботой от Лу, волнением от нее же. Когда он принял презент от Валерио и вдохнул счастье (фальшивое, к слову), у нее была в глазах горечь и вопрос «что же ты творишь с собой?», но только осуждения — нет, не было. У нее была беспомощность в омутах, поскольку она не понимала, как его оградить от этого, но не разочарование. Он не чувствовал себя отвратительным или ужасным человеком, совершив что-то плохое, если Лукреция становилась тому свидетелем (а там порой такие хорроры попадались, что руки тряслись в стиле эпилептика и ноги не выдерживали). Так почему сейчас его будто прибивает к земле сознание собственной никчемности? — Я не принимал ничего, Надя, — устало отзывается Гусман, в конце концов. Надя улыбается нежно и проводит руками от его плеч вниз, мягко касаясь ткани рубашки (через нее Гусман ощущает дрожь смуглых пальцев, но греть их не хочет). — Прости меня, — палестинка заглядывает в его глаза, — я просто волнуюсь за тебя. — Все хорошо, я понимаю. Я схожу за… ними, ладно? — Хорошо. Ребека указывала на тумбочку как раз под ненавистной Марине картиной. Кто хранит презервативы в гостиной? Семь метров Гусман преодолевает за несколько секунд, оглядывая параллельно стены, выкрашенные в какой-то иной оттенок, чем был раньше. На сероватом фоне развешаны огромные изображения бульдогов — странный выбор декора, если начистоту. Смутно припоминается, что Ребе называла какой-то конкретный ящик, но Гусман ее почти не слушал — решает пойти по порядку. В первом же и находит, как раз рядом с какими-то журналами, пилочками для ногтей и еще какими-то штуками. Там же валяются несколько стодолларовых купюр. Можно взять сразу всю ленту или оторвать один, но почему-то важно определиться точно с числом (потом, уже когда все будет кончено, он поймет, что избито тянул время, откладывая то, что ему не простят). Звук уведомления, негромкий, издает его айфон. Гусман оглядывается назад, но Нади перед бассейном уже не видит. — Лу, за что будем пить? Едва услышав имя, ему тут же не терпится вырубить инсту: смотреть истории своей девушки, отмеряя нужное количество контрацептивов в бывшем доме… не лучший вариант для совести. Неправильно поступать вот так, за спиной, неправильно, но Гусман больше не чувствует себя близким Лу. Чувствует лишь пустоту. Палец зависает над крестиком. В углу истории фото и имя, не принадлежащие Лукреции. Это не ее профиль. Омар Шана. Гусман подписался на него еще в прошлом году, в апреле. Лучший друг-гетеро в объятиях мусульманина-дилера в погребе винодельни маркизы шокировал Гусмана до глубины души. Его слепая вера в то, что между друзьями не должно быть секретов, тоже пострадала. Уже через три дня он создал левый аккаунт, через четыре клонировал приложение инстаграма и самозабвенно занялся шпионажем (непродуктивным, к слову, так как Омар оказался далеко не публичной личностью, но не суть). Гусман прибавляет звук и начинает историю заново. — Лу, за что будем пить? Снова вопрос Омара. Картинка слегка дрожит — вероятно, это не первый их шот. Что они вообще делают вместе? Сколько прошло? Бросает взгляд на цифры в левом верхнем углу — 20:21. Почти полтора часа, как он вышел из ресторана на улице Саль, успев повздорить с Андером. Вот только Лу с Омаром уже не там. На заднем плане висит огромный плакат во всю стену, где двое едут на тандемном велосипеде. Что-то подобное он видел в Барселоне в свой четырнадцатый день рождения, но точно уже не вспомнить. Вся обстановка какая-то… антикварная, как из прошлого века. — За любовь? — Лукреция саркастично приподнимает бровь, сохраняя более чем деловой вид, а у Гусмана отчего-то сердце сводит внутри судорогой, как будто дистанционно на нем практикуют круциатус снова и снова. — Оригинальный тост, — рука Омара с текилой появляется в кадре и тянется к «маргарите», которую держат тонкие пальчики мисс Мехико. Однако Лу увиливает от касания, плавно отводя свой коктейль в сторону. — Не-не-не, кари, — Лукреция указательным грозит Омару и качает головой. Пряди ее волос, уже не закрепленные, колышутся в такт, оттого прическа растрепалась и не идеальна, как полтора часа назад в ресторане. Она выглядит менее жеманной, более свободной и, наконец, похожей на саму себя. Затем у нее на губах появляется загадочно-коварная ухмылка. — Не чокаясь. Может, это все иллюзия, а сам он давно лечится от шизофрении в какой-нибудь израильской клинике. Может, он давно не в себе, но ее «не чокаясь» до сумасшествия напоминает давнее, колючее и честное:       Без подвохов, Гусман. На этом история обрывается, а он так и стоит со включенным телефоном в одной ладони и лентой презервативов в другой. Надпись на экране насмешливо глумится:       повторить?