Mares de luna

Октябрь, 2015

Под его ногами шуршат облетевшие листья — этакий атрибут осени и уставших за два сезона деревьев. Суховатые, разноцветные, желто-красные… Они множеством змеек накрывают остывшую, но влажную землю, и сначала хотят напасть на того, кто тревожит их покой, а потом узнают идущего за три шага и успокаиваются: он здесь частый гость. — Так и знал, что найду тебя здесь, — выйдя из тени огромных ясеней, что прикрывают спуск, Гусман раскидывает кроссовками тонкие веточки по сторонам и безотчетно съеживается, хватая взглядом голубой кроп-топ с надписью simple. Слишком уж легкий он для конца октября. — Ушла на пять минут, и с концами. Планируешь тут заночевать? Вечер уже опустился, холодает, а Лу в топике без рукавов и в рваных джинсах пытается слиться с толстым стволом повалившегося давным давно дерева. Прошло столько времени, лет десять точно, а его так никто и не ликвидировал. Неужели эта часть берега, и правда, открылась только им? — А, если и так, то что? — приподняв выжидающе бровь, Лу оборачивается и удостаивает его вниманием от силы секунды на полторы; в итоге ухмыляется, отводя взгляд. — Потащишь меня в палатку силой? Нуньер демонстративно вздрагивает, будто сама мысль о подобных мерах оскорбляет его до глубины души. — Боже, Лу, какой примитив. Зачем же так грубо? — презрительно фыркнув, он подходит ближе и мимолетом отмечает все изменения, что приключились с окрестностями а за прошедшие три недели — в середине сентября они были тут в последний раз. Андер праздновал тринадцатилетие. — Я просто разведу Полито «на слабо», он вытащит из своей дорогой Карлиты все твои секреты, а там уж дело за малым. Шантаж и все дела. Лу не успевает остановить быструю улыбку, что расползается по губам — вероятность того, что их друг-любитель-подтяжек сможет вытянуть что-то из «Карлиты» против ее воли, равна нулю. Поло и в малейшем споре с друзьями начинает заикаться, а уж в споре со своей девушкой и вовсе забудет, как дышать. — Ты сам-то хоть веришь в то, что говоришь? — чуть склонив голову набок, она несерьезно хмурится. Гусман рывком расстегивает молнию на ветровке и набрасывает куртку ей на плечи. — Нет, — невозмутимо отзываясь, он легко приземляется на свободное место рядом. Старая коряга от напряжения чуть дрожит, но, к счастью, не ломается. — Хотя, согласись, было бы прикольно на это посмотреть, — сухая кора дерева холодит его пальцы, ладони, цепляет джинсы, а над ухом без конца жужжит желание — почти потребность — завернуть Лукрецию в три пледа, чтобы она не мерзла, но объяснения этому у Гусмана нет. — Да уж, honey, с такими друзьями даже враги не нужны, — усмехнувшись, Лу иронично выгибает бровку и неодобрительно качает головой, — ему же ни один логопед не поможет потом. — Да ладно тебе, не борщи, не так уж маркиза и страшна. Лу закатывает глаза и фыркает. — Наивный. Ты просто не видел ее в гневе, — умолкнув, она прячет мурашечные руки в теплые рукава и осторожно вдыхает запах, от которого отвыкнуть будет куда сложнее, чем от воскресных набегов на люксовые бутики в компании Карлы и тихих разговоров на уютной веранде в Лос Монте. Наверное, такие вещи не забываются никогда (а, если и забываются, навсегда оставляют после себя пустоту, которая звенит). Лу не хочет проверять ни тот, ни другой вариант, но до ее отъезда в Эмираты остается всего пять дней, а до возвращения — месяцев восемнадцать-двадцать, и это при условии, что с отцом не продлят контракт. В ином случае она и моргнуть не успеет, как временная перемена страны окажется постоянной, старые друзья — потерянными, но не забытыми, а новые — ни на йоту не близкими, совсем не такими нужными. — Что творится в твоей голове? — позабыв улыбки и смешки на поверхности озерной глади, Гусман легонько подталкивает ее плечом. — Выкладывай. Лу оборачивается, и его будто замораживает на месте понимание, насколько черные у нее глаза. — Я улетаю на следующей неделе, Гусман. Другая страна, другой язык, другой континент. Тебе этого мало? — она прикусывает губу, прикрывая на секунду веки, отчего вниз срывается пара слез: прозрачных, как хрусталь, горячих, словно кровь. — Что, по-твоему, я должна делать? Прыгать от радости через костер, как твоя дурная сестрица? Прости, но нет. — Ну вот блин. Ты чего? — большим пальцем левой руки Гусман стирает влажную дорожку сначала с одной ее щеки, потом с другой, и приговаривает все, чем успокаивает себя сам, в тщетной надежде остановить это безумие. — Тоже мне, трагедию нашла. Это же не навсегда, ну поживете вы там пару лет, потом вернетесь. Осязаемая паника набирает обороты внутри: чего-чего, а с плачущими девчонками Гусман обращаться не умеет, это все-таки стезя Поло. Полито вообще обязан понимать женщин: у него матерей вдвое больше, чем положено по стандарту. — Ты что, живешь в параллельной вселенной с берушами в ушах? Или моя мать вдруг научилась шепотом говорить? — спрашивает она, и резко все стихает. Остается лишь шум озерных волн о берег да хлопанье крыльев по воде. Лу покрепче запахивает на груди куртку, что велика ей до абсурда, и глубоко вдыхает холодный воздух. За их спинами, на оккупированной золотыми детками поляне, слышится неудержимый хохот Андера вперемешку с неразборчивыми восклицаниями Марины. Гусман вдруг понимает, почему она ушла — Инес как раз раздавала указания помощнице, чтобы та забронировала три билета до Эмиратов, а на вопрос, прозвучавший в телефонной трубке, легко отрезала: — Да, все верно, в один конец. Я не уверена, когда мы вернемся в Мадрид, — потом чуть тише добавила, просматривая загранпаспорта, — и вернемся ли вообще. Карла вещала о летнем отдыхе с родителями в Португалии, и не обратила на это внимания (или сделала вид; по маркизе никогда не скажешь, что у нее на уме). Поло тоже было не до того: все его мысли занимали поддакивания и ненужные детали из совместных поездок. Они сошлись года полтора назад, с тех пор расставались так редко, как могли, и каникулы тоже старались проводить друг с другом (вернее, Поло старался, Карла же просто не спорила и выглядела вполне довольной). Его сестра, глупо улыбаясь, стучала черными ногтями по своему айфону: сближение с очередным плебеем из выпускного класса — Пабло, кажется, — шло полным ходом. Валерио жевал снюс, как не в себя, а Гусман, глядя на него, мысленно засекал время: Лу сказала, что вернется через пять минут (через двадцать он оказался здесь). В озере плещутся утки, он насчитал штук семь. Птицы чистят перья, периодически взлетают без причины и тут же оседают на гладь. Некоторые, словно заведенные, кувыркаются в воде, выписывают трюки. Может, такие игры, может, это доставляет им удовольствие, может, может, может… — Думаешь, она говорила серьезно? — бросая уток на произвол их птичьей судьбы, он оглядывается на нее через плечо, и отчего-то колотится сердце, учащается пульс. Им по тринадцать, и о влечении — а, тем более, о любви — говорить чертовски рано, да и просто смешно (Полито со своей зазнобой не в счет, они вместе точно будут до гроба), но в приозерном полумраке карие глаза Лу слишком похожи на черные дыры, две бешеных сингулярности из комиксов о капитане Кирке и миссиях звездолета Энтерпрайз. Кажется, еще немного — и его затянет в них неведомой силой, отбросит в прошлое лет на двадцать назад, когда ни его, ни ее еще не было и в помине (но когда-нибудь они будут, и это даст силы ждать). — Не знаю, Гусман. Может быть. Звезды отражаются в водной глади и вяжутся шелковыми нитями со своими близнецами, что обитают в небесах. Нити эти — словно бесчисленные струны лир. Тишина запутывается в них, как в паутине, оседает на узорах несказанными словами. Лу прикусывает щеку изнутри и, глядя на уток, молчит. Ей не очень хочется тратить на бесполезные разговоры этот тихо-хрупкий мир, но с кем еще ей это обсуждать, как не с ним? Карла для этой роли уже не подходит: едва зашел разговор о длительной командировке Хосе, она почти сразу выставила меж ними невидимый барьер, прозрачно-непробиваемый щит, который (вроде как) способен ее уберечь от неизбежной боли. Карла всегда такой была: испуганной девочкой внутри и ледышкой снаружи. Ей проще отстраниться, чем любить тех, кто может в любой момент уйти. И не сказать, что Лу ее мотивов не понимает — как раз наоборот. Кому как не ей знать, какого это — когда из-за нескончаемых переездов приходится снова и снова начинать с нуля; когда от близких людей остаются лишь фотографии да безделушки в бесчисленных коробках-городах; когда, подписывая перманентным маркером две даты: приезд/отъезд, перманентно дрожит рука; когда каждый раз надеешься, что этот сбор — последний, а через три года тебе говорят: «дочка, пора», и ты, швыряясь вещами и новыми чувствами, хватаешься за маркер вновь? Лу понимает все, причем лучше, чем хотела бы понимать. Карле тяжело, она старается, отвыкая, привыкать к отсутствию лучшей подруги, и это нормально. Никто не виноват. Вот только кто сказал, что ушедшим прощаться легче? Это иллюзия, в расставании нет тех, кто страдает меньше — есть те, кому проще дается ложь. И рука выводит дрожью надпись на новой коробке: «Мадрид, 2012-201…», а цифру пять обвести не может, потому что… ну кому ты врешь? Ты ведь самое главное — людей — туда не уместишь, а фотографии — всего лишь суррогаты. — Будешь мне писать? — вопрос озвучивается так неожиданно и тихо, что Гусман даже не сразу улавливает суть: поворачивает голову вправо раньше, чем успеет осознать, непонимающе сводит брови к переносице, запросами в память пытается разобрать слова. Потом разбирает, и брови непроизвольно ползут вверх, а на языке волчком вертится: «шутишь что ли?». Он прерывисто посмеивается и, приобняв ее за плечи, чуть тормошит. Веснушки в лунном свете кажутся сине-серыми, как вода в озере, а ямочки на щеках манят магнитом. — Спрашиваешь? Да я так тебе надоем, что в ЧС улечу, — к горлу подступает странное чувство какого-то отчаянья, и мозг лихорадочно считает дни до пятницы (пять). — Я же гребаный астероид, в любой точке земли достану, — досадливо фыркнув в ответ, Лу нерешительно улыбается угрозам, которые слишком уж напоминают ее собственные. — Иногда я забываю, какая ты заноза в заднице, — с этим она укладывается поудобнее на его коленях, а Гусман не спорит. Причина не в любви или каких-то чувствах, просто… он ее понимает, она — его. Они команда, и это, наверное, прочнее любви. Это вечное, — Как же ты найдешь меня, если улетишь в ЧС? — Так же, как это место, — не усомнившись ни на миг, отвечает он. На другом берегу озера пылает шатко костер, и дым от него поднимается до небес, до луны, до самых звезд. — По памяти. — Обещаешь? — Обещаю.

***

            29 октября 2018, 23:24 — Окей, honey, скажи, что ты знаешь, что делаешь, — просит Лу, пока две чашки имбирного чая затевают гражданскую войну в ее желудке, а машина выписывает новый акробатический трюк, наехав на какой-то корень. Со стороны водителя доносится неровный смех — не то паникующий, не то истерический, и левая рука в отместку врезается источнику в живот (хотелось бы, конечно, несколько ниже, но с завязанными глазами сложно влиять на цель). — Не смешно, идиот. — Лучше бы тебе отказаться от этой затеи, Лу, — быстро глянув на нее в зеркало заднего вида, с мягкой усмешкой советует Гусман и отчаянно стискивает пальцами руль, пытаясь не влететь на скорости в очередной дуб. — Если, конечно, ты не хочешь встретить рассвет в травмпункте, — жгучая боль пронзает кинжалом правый локоть, и Гусман невольно шипит, отдергивая руку. — Fuck, Лу, больно же! — Не волнуйся, в травме тебя подлечат, — она понижает голос на полтона, пытаясь звучать грозно, но инфинити опять подлетает на кочке, до встречи с крышей салона остается сантиметров пять (спасибо ремню безопасности и на этом), а икота сводит все угрозы «на нет». — Потому что ты… Ик… там окажешься… Ик… в любом случае… Ик… обещаю. Вторая кружка чая явно была лишней, но разве этому параноику объяснишь? Он нашел четыре (!) пледа в ее доме, причем о существовании двух из них Лу даже не догадывалась. Выпытал у матери семейный рецепт имбирного чая, который согревал их после долгих рассиживаний на берегу еще в Астурии. А успокоился только после грозного: «еще раз увеличишь температуру на кондёре, и я тебя ударю, Гусман, честно». Ну ладно, не совсем успокоился, но хотя бы оставил климат-контроль в покое. — Даже если доставлю нас в целости и сохранности в точку Б? — напряженно нахмурившись, он выворачивает руль влево, надеясь сгладить приземление после резкого подъема, а Лу подтверждает его слова со всей серьезностью: — Особенно, тогда, — ее руки так и чешутся стянуть эту чертову повязку с лица, чтобы начать бить безумца уже прицельно, но, стоит коснуться шелка, машину заносит так, словно они в эпицентре цунами. — Oh my God. Лу впивается пальцами в обшивку сидения и начинает молится Богу, в которого ни на йоту не верит. — Ну и зачем мне тогда стараться? — буднично произносит нерадивый водитель, хмыкнув, и добавляет таким тоном, словно проще вопроса и не придумать, — Отпускаю руль? Машина сдает в сторону, а ремень безопасности впивается в левый бок. — Нет! — она вскрикивает и начинает нервно смеяться, касаясь ладонью шеи. Гусман, мимолетом оглянувшись на нее, тоже смеется, но тише, почти не слышно. — Дурак, нельзя же так пугать. — Прости, — тропа постепенно выравнивается, и, когда опасность познакомиться лицом к лицу с лобовым стеклом исчезает, он снимает руку с руля и обнимает ладонью ее коленку. — Мы почти приехали, можешь выдыхать. — Хорошо. Справа накрененное дерево вкупе с двумя другими прикидывается буквой N. Ловко лавируя меж деревьев, он понемногу угадывает в местности знакомые черты. На широком сосновом стволе прямо у дороги вырезаны буквы перочинным ножом — огромные, но за сроком давности потемневшие, чуть различимые. G.A.P.S S — значит «навсегда». — Готова? — переведя ручник в положение «стоп», он касается черного шарфика на глазах Лу, по команде готовясь его снять. — Порази меня, — одно мгновение, и преграда в виде ткани исчезает, а Лу, не то моргая, не то щурясь, в течение нескольких секунд привыкает к приглушенному свету в салоне. Гусман колдует над настройками освещения, пытаясь облегчить ей жизнь, и не сразу замечает, что его девушка в сниженной яркости больше не нуждается — нуждается в куче седативных. — Лес, серьезно? Ты привез меня в лес? — стихийно хмурясь в темноту за окнами, она повышает голос почти до ультразвука и, оглянувшись через плечо, тревожно уточняет, — У тебя же нет лопаты в багажнике, правда? — Нет, лопаты там нет, — довольной ухмылкой он прям напрашивается на закономерный вопрос: «а что там есть, honey? бита? электрошок?» и пару неласковых (ударов, не слов). Но Лу переводит дыхание и решает просто посмотреть, что будет дальше. Угнать его машину и вернуться в город она всегда успеет. — И потом, я не сказал бы, что это лес — скорее, заповедник. Ну знаешь, филины, утки, озеро, куча деревьев… В мыслях вспыхивает лампочка: да ну нет, быть не может. — Ты шутишь, — отстегнув ремень безопасности, спасший ее макушку, как минимум, от одной черепно-мозговой травмы и пары полетов через лобовое стекло, она нерешительно выползает наружу. Гусман с беглой усмешкой выбирается следом. — Нет, правда, ты сошел с ума. Лу отходит от машины на пару метров и озирается по сторонам. Под ее ногами шуршит мягкая трава, а теплый воздух из салона на стыке с прохладным лесным создает диссонанс. В темноте силуэты дальних деревьев почти неразличимы, да и ближние рассматриваются с трудом — фары горят не настолько ярко, чтобы осветить всю поляну. Кругом ни души: один заповедный лес и множество фантомных событий. Фарам несмело помогает луна, совсем малый вклад вносят звезды. Изредка сквозь деревья проскальзывают желтые лучи, и яркая зелень искрится на солнце. Валерио, которому едва исполнилось пятнадцать, мерцает голограммой и набивается в помощники к Антонио, чтобы расставлять палатки. Марина носится по круговой траектории за Андером, а руки так и чешутся дезактивировать ее чем-нибудь тяжелым (но не чугунной статуэткой, точно нет). Карла с безмятежным видом и легкой полуулыбкой помогает матери накрывать на стол. И никто из них — даже Гусман, растянувшийся звездой на зеленой траве, — еще не знает, как это страшно — похоронить кого-то, кто еще вчера был живее всех живых. Марина не умерла, ее убили я помню, дорогой, я помню — Я уже говорила, что ты сошел с ума? На поляне в свете фар постепенно собирается все, что Гусман ответственно приобрел в одном из торговых центров на выезде из города: там и дрова, и какая-то еда, и посуда, и даже палатка. Красный кроссовер хмуро щурится горящими глазами, отчего-то напоминая бойцовского пса, готового к прыжку, а его хозяин (как будто питомца мало) периодически жутко-расслабленно улыбается, стоит уловить скептический настрой. — Трижды, — вечно-угрюмый прежде, подозрительно-довольный теперь, Гусман укрывает ее плечи красным клетчатым пледом, а затем снова направляется к злюке-кроссоверу. Лу напряженно запахивает плед на груди и идет за ним следом, — но ты же хотела выбраться куда-нибудь. — Неделю назад? — задумчиво склонив голову набок, она вычерчивает свой путь по красному корпусу машины, и резонно кивает, соглашаясь с собой. — Да, неделю назад я хотела куда-нибудь выбраться, — присев на свободный ковролин в багажнике, сбоку от покупок, Лу подбирает по себя ногу и без особого энтузиазма наблюдает, как Гусман проверяет на пригодность подмокшие спички — одна из бутылок с водой не пережила тряску. — Но даже тогда под «куда-нибудь» я имела в виду ну максимум ресторан или клуб, или выставку, или что-то в этом духе. Точно не пригород в районе полуночи. — Чертовы кочки, — он сердито бросает бесполезный коробок в никуда. Наткнувшись на разочарованный взгляд, Лукреция быстро поясняет, взмахнув рукой: — Не пойми меня неправильно, dear, я не против зависнуть тут с тобой хоть на неделю, — осторожно коснувшись его запястья, она чуть приподнимает брови (хоть бы не воспринял всерьез), — при условии, что ты купил ружье для защиты от волков, конечно, но… — Тут нет волков, — считает своим долгом напомнить Гусман и присаживается рядом, на самый край багажника. Лу пропускает его слова мимо ушей и рассуждает дальше: — Но сейчас не каникулы, завтра не суббота, и нам с утра в школу, — частицы «не» она произносит чуть громче, чуть выразительнее. — Как ты себе это представляешь? У нас вообще ничего с собой: ни учебников, ни формы, ни даже спичек для костра, если уж на то пошло. И это я еще молчу о том, что завтра сдача проекта по физике, а у меня в облаке валяется версия, достойная Carlita's broken boy. Хотя, наверное, даже его plastic brain смог бы выдать что получше. Не говоря уже о мозге Мисс Палестины, она-то явно ночами не спала, корпя над ито… Молчать о дедлайнах и проектах у Лукреции получается плохо, но на то она и Лу. Буквально за секунды ее рассуждения волной уносятся обратно в реальный мир, что окрашен в кирпично-красный цвет всем и сразу: борьбой за оценки и призы, нелогичными выпадами братца, которому вдруг взбрело в голову нанять талибаншу своим репетитором, непривычной замкнутостью Карлы и чувством слепого недоверия к идеально-милой Каэтане (последнее волнует ее не больше, чем проблема вымирания белых медведей в Антарктике, но это уже нюансы). Гусман задумчиво жонглирует мандарином влево, вправо и наоборот — пакет с фруктами тоже немного пострадал, — и даже не видит смысла ее перебивать. Проблема в том, что с логической точки зрения Лу права на каждый процент из ста (наверное, даже его машина это понимает), но при мысли о возвращении странно холодеют руки, сбивается дыхание. Андер со своей непонятной скрытностью шипит в лицо, что «как прежде» уже не будет. Поло заваливается на кафель, он пациент с двенадцати лет. Мать спокойно констатирует на ухо: «внутри я давно мертва», а отец скрывается в кабинете, чтобы складывать цифры столбиком — это ведь проще, чем говорить с семьей. Гусман просто не может туда вернуться. Его бы воля — он бы, и правда, завис тут на неделю или даже больше, научился бы ловить рыбу сетками и палками (в этом озере она точно есть, они с Поло проверяли) и добывать огонь из камня. Все, что угодно научился бы делать — лишь бы в реальность не уходить. Не прислушиваться к перешептываниям лучших друзей, не видеть, как мать запивает транквилизаторы Мартини, не сходить с ума от мысли, а не прав ли Самуэль. Но воля не его, и то ли в Лас-Энчинас начали преподавать телепатию, то ли так работает опыт чтения друг друга по ночам, но Лу вдруг замолкает на полуслове и ладонью касается его лопаток нежно, невесомо, будто просит:       Поговори со мной. — Мы можем встать часов в шесть и заехать с утра к тебе. Все соберем и двинемся в школу, — сквозь поношенную толстовку он чувствует, как ее ногти слегка царапают ему позвоночник сверху вниз, но где-то на середине исчезают; становится холодно. — Я попрошу маму отправить вещи к тебе курьером, и ты сможешь получить каждую десятку в этом мире, — оглянувшись через левое плечо, он едва заметно кивает, пытаясь подвести «оппонента» к согласию. — но все это завтра, хорошо? Сегодня останемся здесь. Лукреция склоняет голову набок, и уголки ее губ дергаются вверх — наверное, пора преподать ему еще парочку приемов для манипулирования, а то эти уже давно приелись. — Хорошо, puppet master, так уж и быть. Напиши маме, а я маякну пока Лоису, чтобы не посмел завалиться спать, — накрывая его руку своей, она мечтает остаться в «сегодня» навсегда и не сталкиваться ни с обидами брата, соцсети которого мониторила весь вечер, ни с тем, что Карла далека, как Нептун. Что, если ей с этим не справиться? — И скинь родителям наши координаты, не то к утру нас будут разыскивать сотни сонных волонтеров. — Есть, генерал, — словно читая страхи по ее губам, Гусман улыбается с облегчением, с озорством, а Лу, пользуясь потерей бдительности, похищает у него мандарин и быстро ретируется из зоны расплаты. Завтра он будет за нее. Этого достаточно. — А я-то все думал, чего ты такая добрая! — незамедлительно прилетает ей в спину, стоит поравняться с передней частью кроссовера. Лу насмешливо ухмыляется, бросая через плечо: — I love you, dear, но цитрусовым ты не конкурент, — а ногти как раз разделываются с кожурой мандарина и случайно задевают сладкую мякоть — сок течет по пальцам. Лу чуть морщит нос, перебрасывая почти очищенный цитрус в другую руку. — Блин. Теперь на меня слетятся все насекомые, это ты виноват! — затем произносит чуть тише, уже самой себе, — Не, ну тут нужны салфетки. Едва сделав пару шагов назад, чтобы добраться до бардачка, она чувствует чьи-то пальцы на своей талии и, вскрикнув, подпрыгивает на месте. — Shit, Гусман, ты решил убить меня сегодня? — Лу немедля заносит ладонь для удара, но ее оружие тут же перехватывают с полубезумной ухмылкой, а ее саму окольцовывают руками и одним движением сдвигают к машине. — Нельзя же так пугать! — Я шмель, и я уже тут, — без капли сомнений шепчет «шмель», прижав ее к капоту, и понятия не имеет, что расхаживает по грани.       Боже, помоги не прибить. — Ты не шмель, Гусман, ты идиот, — реактивно закатывая глаза (его стараниями они вот-вот слетят с орбит), она сжимает в кулак плененную руку и пытается вырваться, локтем отталкивая сумасшедшего. Едва удерживается от соблазна использовать цитрусовый сок вместо перцового баллончика. — Пусти, или я передумаю! — словно не чувствуя опасности, Нуньер беспечно ухмыляется и мотает головой: мол, «не пущу, никуда не пущу», а потом сближает их лица очень, очень медленно. Лу даже сглатывает от того, насколько синие у безумца глаза (логика намекает, что дело в плохом освещении, но к черту логику). Гусман касается губами мочки ее уха, против воли подкашиваются колени. — Значит, ты меня любишь, да? — хрипло интересуется, а затем переплетает пальцы, блокируя возможности к отступлению. Обе руки — свою и ее, — он осторожно заводит Лу за спину, без проблем воскрешая в памяти белые повязки на ее правом плече, что когда-то добрались до Мадрида посредством видеосвязи.       Можешь не помогать, Господи.       Ангелам отбой. — I do, — на выдохе подтверждает она и ладонью, по-прежнему прижатой к груди, крепче обхватывает мандарин: пара дорожек сока летят по запястью вниз. Английские признания кажутся игрушечными, воздушными, нереальными, но она пока не готова сделать их осязаемо-испанскими (в отличие от мальчишки, что захватил ее в плен и прикинулся шмелем, лишь бы обнять). — Что с тобой такое? — Я просто рад, что ты со мной, это запрещено? — нос к носу шепчет он, но не целует, лишь буравит взглядом как-то гипнотически, чертит линию по ее позвоночнику пальцами снизу вверх. Лу невольно задерживает дыхание на пару секунд, а затем медленно выдыхает и, усмехнувшись, отбрасывает очищенный мандарин за спину — фрукт приземляется на капот инфинити и, совершив несколько кувырков, слетает на землю. Гусман мягко посмеивается и, пристроив подбородок у ее виска, хрипло шепчет, улыбаясь от уха до уха, — Значит ли это, что конкурировать со мной бессмысленно? — Нет, — чуть отстранившись, Лу ехидно ухмыляется уголком губы и вытаскивает их сцепленные руки из-за спины. К свободе уже не рвется — наоборот, скрепляет их лучше, параллельно проверяя на подлинность. В реальной жизни сказки не кончаются хеппи эндом по мановению magic wand, она уяснила это года в три. — Это значит, что мне надоело обниматься с мандарином. — А со мной? — Гусман отвечает ей тем же, и хватка становится почти нерушимой. Лу почти готова поверить, что их fairy tale может стать исключением. — Со мной тебе тоже надоело обниматься? — Да, — ухмыльнувшись, она удовлетворенно кивает и, выдержав небольшую паузу, решает уточнить, — поэтому либо отпусти меня уже, либо перестань делать вид, что нам по десять лет. — Двенадцать подойдет?               Полчаса спустя зефир, нанизанный на тонкий металлический прут, уже понемногу плавится над угольками, а Гусман упрямо и без особых успехов ищет в багажнике еще один плед — на этот раз для себя. Фары слабо освещают ровную поляну среди сосен, ясеней, берез и елей. Толстое покрывало приминает густую траву, местами пожелтевшую, к земле. Костер греет руки, прижигает мелкие ранки на шелковой душе. — Это так в твоем стиле, Гусман, — тянет Лу, обжаривая последние зефирки до золотистой корочки, — увезти девушку в лес посреди ночи. Всегда знала, что в тебе не реализованы задатки маньяка. Гусман опускается рядом, забираясь под клетчатое тепло, и притягивает ее к себе на колени — исключительно в согревательных целях, да и пледа так точно хватит на двоих. Удобно устроившись в его руках, Лукреция принимается уничтожать порцию зефира с легкой улыбкой. Гусман еще раз убеждается, что начать со сладкого было правильным решением — так она добрее. — А я маньяк-насильник или маньяк-убийца? — буднично интересуется он и тянется за зефиром, который явно ему не принадлежит, за что и получает по рукам. — Эй! — Лу, фыркнув, вручает ему его порцию и, закатывая глаза, порабощает каждую мысль, волю, сердце. — Ты маньяк-придурок, таким вечно не везет, и их ловят собственные жертвы, — и каждый взмах кукольных иссиня-черных ресниц, как предупредительный выстрел в воздух, который он нарочно игнорирует. Думает выжить, думает, повезет. Ветер бродит в вышине странно-знакомо, как будто и не было ни этих трех лет, ни переездов с возможностью не вернуться, будто только вчера она шептала уязвимо: «Будешь мне писать?», а он на полном серьезе хотел съязвить: «Нет блин, сотру наш чат. У тебя есть другие варианты, или что?», потому что проще было сойти с ума, чем добровольно пополнить коллекцию ее коробок из разных городов и остаться там навсегда. — А ты знала, что маньяки часто оставляют себе на память что-то вроде трофеев? — исподлобья глядя на него с нескрываемым любопытством, Лу хмыкает и отправляет в рот еще одну зефирку из чужих запасов (потому что следить надо за своей едой, а не флиртовать). — Что-то незначительное, что имеет значение только для них. Пряди волос, сережки… — Гусман продолжает, молча компенсируя украденный зефир (это называется кармой, да), и на лице у него бликует огонь от костра, а море в глазах отливает оранжевым цветом. — Honey… — разгуливая пальцами по его бритому затылку, бегло касаясь мочки уха, Лу многозначительно выгибает левую бровь и с трудом удерживается от желания его дурную голову поцеловать, — мы вдвоем, в лесу, октябрьской ночью (у маньяков обострения осенью, если ты не в курсе), и твои познания начинают меня пугать. Really. Есть что-то, что мне нужно знать? Ну так, на всякий случай? — Знаешь, что бы я взял у тебя? — милый-мальчик-почти-маньяк мечтательно улыбается, глядя на огонь, и отставляет свой зефир в сторону, а у нее из горла вырывается нервный смешок. Она знает, он намеренно игнорирует ее вопросы: годы могут лететь, люди — исчезать, но пропащий мальчишка и в сорок останется им же. Никаким правильным девочкам его не изменить. Становится до странного тепло в груди. Welcome home. Минуту спустя, когда кажется, что игра давно потерпела фиаско, Лукреция все же оборачивается к своему почти-маньяку, и, ухватившись пальцами правой руки за воротник его толстовки, что неизменно хранится в машине для внештатных ситуаций по типу «давай сбежим», тянется за поцелуем. Сокращает расстояние осторожно, словно лиса на охоте. Вот-вот нападет. У ее преступно-манящих губ ваниль вместо магнита и кусочки зефира, а лукавство в шоколаде сулит крупные неприятности и изящную смену правил. — И что? Что бы ты взял? — а голос у Лу сладкий-сладкий, вкрадчиво-медовый, от такого бы забывать имена и даты, за таким бы лесами бродить и ко дну идти доброй волей. — Тебя, — ноготками она чуть царапает его шею, а Гусман сглатывает медленно, сине-рыжими глазами уставившись на ее губы — коварно-близкие, беспощадно-нужные. Какое сегодня число? Лу лисьи-хитро проводит языком по верхней губе, цепким взглядом бессовестно считывает желание и сокращает дистанцию до сантиметра. — Всю. — Таки всю? — бархатно шепчет прямо в приоткрытый рот, но не целует, дразнит колдовски. Где я? Кто я? Огонь бликует на лицах, а проворным пальцам никак не найти запасы чужого зефира (свои иссякли две минуты назад). — Чуть левее, — подсказывает пропащий мальчишка и подмигивает, мол, забыла, с кем имеешь дело? Лу без малейших угрызений совести утаскивает пару зефирок с огненной корочкой, а одну сразу отправляет в рот. Ухмыляется дерзко, мол, не забыла, только что ты мне сделаешь? И целует ванилью, и… наповал.

*

Издалека крик Карлы, адресованный ей и Валерио: «Хей, давайте тоже!». Лу хмурится во сне, как и тремя годами ранее. Карла с озорством подмигивает, запуская цепочку событий. Валерио вскакивает, едва не запинаясь о собственные ноги, бросает комиксы куда-то в траву и тут же мчится спасать мир. Лу же подходит к этому вопросу размеренно, оставляет закладку в книге, прикрывает бережно ее уголком пледа, чтобы на солнце не выгорела обложка, и чинно идет на зов. Через пятнадцать минут раскладной стол уже накрыт (и пару раз чуть не опрокинут Мариной и Лу). — Гусман, нет, стой на месте, — Лу смеется и выставленной вперед рукой убеждает вредного мальчишку не приводить в исполнение свои угрозы. Но Гусман качает головой непреклонно и несется на Лукрецию, оставляя счастливую Марину позади. — Гусман! — Лу подскакивает в постели и выдыхает облегченно, ведь наяву она не улетает с дорожки кубарем куда-то вниз, не цепляется за горизонтально висящий корень в последний момент, а Гусман не подбегает к обрыву с бешеным взглядом и суженными до точек зрачками, не тянет к ней руку, успокаивая: «все нормально, все хорошо, я сейчас что-нибудь придумаю, ты только держись, ладно?». Его вообще нет. В двухместной палатке тепло, а сверху тускло горит маленький ночник на батарейках. Снаружи сверчки поют, мурлычат, в отдалении ухает филин (наверное). Айфон намекает, что вставать еще рано: на часах четыре утра, можно спокойно спать до шести. Было бы еще с кем. Пару минут спустя подсчета всех «за» и «против» Лу, чертыхаясь, натягивает на себя джинсы и большой мужской свитшот, брошенный рядом. Со второй попытки завязывает шнурки на кедах сонно-деревянными пальцами и, завернувшись на всякий случай в плед, нехотя выползает на прохладный воздух. Машина стоит на прежнем месте, неподалеку от палатки, угольки от костра давно не светятся, и Гусмана не видно. — Клянусь, если я переломаю себе ноги в темноте, то утоплю тебя в этом озере, — неуверенно озираясь по сторонам и успокаивая себя данными из интернета, что в этом парке не водятся никакие дикие животные и, тем более, волки, Лу бредет по узенькой дорожке, молясь на свою память и фонариком подсвечивая дорогу. — Давай, малышка, ты сможешь выжить, — ободряюще шепчет сама себе, оказавшись у спуска к озеру, что прикрыт кронами двух ясеней, как и прежде. Один шаг, второй, третий. Ухватиться за ветку правой рукой, чтобы не улететь бесконтрольно вниз и не свернуть себе шею. Перебежками преодолеть еще четыре метра по плавному спуску. Оказаться на месте. И понять, что толком ничего не изменилось. Все та же коряга, но, наверное, более хлипкая, иссохшаяся: время никого не щадит. Те же утки — стая, наверняка, другая, но по внешности и не скажешь. Те же люди, пусть и рано повзрослевшие, по-своему поломанные. Сети мыслей, что утягивают на дно. Гусман, скрестив ноги в подобие лотоса, сидит на земле и заколдовать силится горизонт. Или разглядеть в нем что-то (кого-то). Он кажется максимально уязвимым, и Лу на мгновение будто отбрасывает в прошлое, под звезды Астурии, на берег моря, где ее милый мальчик проводил больше времени, чем в доме: все пытался расслышать шепот Марины в шепоте волн, но, как ни старался, не мог, и от этого сходил с ума. — А если бы меня съели волки? — мягко шепчет Лу ему на ухо, обвивая его руками сзади, и целует в затылок. Сверчки у воды болтают о важном громче, эмоциональнее, но с пропащим мальчиком рядом их разговоры и беседы едва ли волнуют. — Не съели бы, я бы не позволил, — усмехаясь, Гусман откладывает что-то в сторону, очень бережно, как бесценное сокровище, а Лу с любопытством выглядывает из-за его плеча, но ничего разобрать не может, — Ты чего не спишь? — Заснешь тут, — зарывшись носом в его волосы, Лу безмятежно вдыхает белый чай и лемонграсс, блаженно прикрывает глаза. Она обожает этот запах и слишком хочет спать, чтобы убеждать кого-то в обратном. Вода в озере темная, пахнет прошлыми событиями и — отчетливо — сыростью, но так знакомо, что скорее успокаивает, чем раздражает. — Ты оккупировал мои сны. — Ну это не новость, — он самодовольно ухмыляется, расценив этот жест (и эти слова) по-своему, и накрывает ее руки своими. Лу, закатив глаза, хрипло шепчет ему на ухо: «извращенец», и почти слышит, как волосы встают дыбом на его затылке (так тебе и надо, lunatic). Гусман снимает куртку, и та в миг оказывается рядом, приминая редкие листья к земле. — Иди сюда. Забравшись под его руку, словно под безопасный щит, Лу расслабленно прикрывает глаза и, прислоняясь щекой к его груди, ногтями невесомо касается ключиц. Гусман тихо-прерывисто выдыхает. Тепло внутри напоминает: дом там, где он, и хочется просидеть так до самого утра, но реальность не отпускает. Она живет, неутомимо мчится по временной шкале вдаль и не дает от себя сбежать. Заслышав тихий выдох, Лу нехотя распахивает глаза и разворачивается в кольце рук, чтобы видеть его лицо, сине-серые веснушки, боль. — Что там у тебя? — она внимательно посматривает на него снизу вверх и, принимая во временное владение чужое сокровище, машинально закусывает губу. Ну конечно. Пальцы нехотя разглаживают полароид, которого не касались с весны. Ярчайшая улыбка застывает на глянце, объятия в стиле «не хмурься, братишка, нас снимают» замирают в пике, на задворках раздаются счеты: one, two, three. Щелкает антикварная камера, а Гусман подбородком упирается в макушку Лу и бережно касается ее плеча: рисует линию вверх, затем вниз, снова вверх, снова вниз, и так пока не замкнется круг. Близость к ней неожиданно успокаивает страшных демонов, что пожирают его изнутри четвертый по счету месяц. — Она мне приснилась, не смог заснуть. — наконец, он нарушает тишину, и на задний план отходит все: утки, филины, сверчки, даже свет луны — остается лишь мертвая сестра и неизлечимое чувство вины и потерянного смысла. — Мне ее так не хватает, Лу, — оторвавшись от фотографии, Лу целует его ключицу сквозь бежевый трикотаж и ненавидит Нано каждой клеточкой своего тела; не за Марину и её смерть, нет — за боль, что выворачивает наизнанку души ее родных. — Все говорят, что пора отпустить: родители, друзья, ты, и я понимаю, что вы правы. Но эта злость, она… она не проходит, Лу. Она рвет меня на части, и я никак не могу понять, почему это должно было случиться именно с ней. Почему именно Марина, Лу? Боже, ну почему Мар? — где-то между упоминанием Господа и сокращенным именем сестры его голос прерывается на мгновение, словно в бронхах курсирует не воздух, а густая, непробиваемая боль. Лу обнимает его крепче и за зажмуренными веками прячет свою беспомощность от себя самой. — Я не знаю, дорогой, я не знаю, — ее убивает эта беспомощность, эта невозможность спасти его от того, что случилось, эти бессмысленно-безнадежные вопросы, на которые нет (и никогда не будет) ответов, ведь можно хоть тысячу раз прокричать в пустоту свои «почему», но ни одно объяснение не сумеет оживить того, кто уже мертв. Хоть сотри голосовые связки в кровь. — Я так боюсь ее забыть, — подушечками пальцев Гусман вычерчивает линию ее позвоночника по свитшоту сверху вниз, снизу вверх. Лу чувствует, как расползаются мурашки по спине, и оставляет поцелуй там, где, согласно анатомии, его сердце упрямо качает кровь. — С ужасом представляю тот день, когда не замечу ее отсутствия или не вспомню, как были расположены желтые крапинки у нее в глазах. Самое страшное, что это уже началось, и я ничего не могу сделать. Мариса говорит, что это хорошо, что это начало «исцеления», — он пренебрежительно хмыкает на последнем слове, цитируя психотерапевта, и переключается с позвоночника Лу на ее лопатки, — но мне хочется выть каждый раз, когда я банально не могу предсказать ее реакцию. Раньше я всегда знал. В бессильном молчании он смотрит на уток, которых по-настоящему не видит. Спрятанные за невидимой завесой они отбрасывают тени, отражают лунный свет, хлопаньем крыльев по воде дают понять: «да, мы здесь», но разглядеть себя до пикселя не дают. Такой, в конце концов, станет Марина для него? Смутным силуэтом в свете солнца? От одной мысли бросает в дрожь. Лу тоже синхронно вздрагивает, чуть отстраняясь, и считает до десяти, прежде чем прошептать: — Ты не можешь жить ею, милый, — сглатывая, она осторожно касается подушечками пальцев его колючей щеки, затем уточняет, выпуская полароид из рук, оставляя красочный позади. — Ты не можешь жить за нее. Я знаю, ты хотел бы, но это невозможно. Тебе нужно жить за себя, — ее голос почти неразличим в шуме озерных волн, и Гусману приходится напрягаться, чтобы разобрать слова (а потом приложить почти столько же сил, чтобы их забыть). Он не хочет этого слышать, он не может. — Лу, остановись, — предупредительно он качает головой и чувствует потребность, почти необходимость отодвинуться от нее, закрыться, чтобы сбежать от злой истины, к которой еще не готов (и не факт, что когда-нибудь будет). В конце концов, на эту опасную территорию даже Мариса не решается заходить — психотерапевт с красным дипломом и кучей регалий. О чем-то же это говорит. Гусман убирает руки с ее спины и невольно создает малейшую, но дистанцию. А Лу хватает ладонями веснушчатые щеки и сводит труды «на нет», прижимается всем телом. Ей без него — не жить и даже не существовать. И наиглупейшая правда заключается в том, что даже измену, пусть не просто, но все же возможно простить, если прощенным станет он. — То, чего ты боишься, никогда не случится. Ты ее никогда не забудешь, I promise, — голос становится громче, увереннее, и Гусман напрягается, опасно сжимает челюсти, вот только Лу не его боится — боится за него. — Но ты можешь и должен жить за себя. Это не значит, что ты будешь любить ее меньше, Гусман. Поверь мне, родной, ты всегда будешь любить ее больше, чем кого-либо в этом мире. Но позволь ей стать твоей частью, сохрани ее вот здесь, пожалуйста, — Лу прикладывает ладонь туда, где бьется его сердце — измученное потерями, но упрямое в стремлении жить, — и даже не замечает, как дико дрожит рука (ничего удивительного, впрочем). — И иди дальше вместе с ней. Живи дальше вместе с ней, — пальцами она стирает слезы с его щек и, кажется, тоже плачет. — Пожалуйста. — Я не уверен, что у меня получится, Лу, — чуть слышно признается Гусман и мотает головой, возвращая руки ей на спину. Пальцы осторожно обводят красные губы на её правой лопатке, и Лу судорожно выдыхает, упираясь лбом ему в ключицу. Каждый такой разговор будто вытряхивает из нее душу, выворачивает шелковую наизнанку и канцелярским ножом разрезает на предательски ровные лоскуты — хоть лучшего хирурга пригласи, несостоятельность швов будет неизбежна, как ни старайся. Такое не заживает. — Получится. — Трикотаж вблизи пахнет костром и — иллюзорно — сандалом. Мастер в тату-салоне вечно жег благовонии, а Гусман чихал без конца (потом выяснилось, что из-за аллергии) и упрямо отказывался уходить. Салфетки в одной руке, ее рука в другой, и так два с половиной часа. К утру Лу скормила ему полпачки антигистаминных. — Обязательно получится, дорогой, я тебе помогу. Мы же команда, помнишь? — дрожью проносятся слова, проверенные годами, потерями, людьми и ошибками, а он все никак не поймет, откуда в этих глазах столько веры — веры в него. Не холода, не горечи, не обиды, а веры и любви, тепла. Разве он это заслужил? Нет ведь. Надя права, он не хороший человек — поломанный, с червоточиной в груди вместо сердца. Он ни ее, ни — тем более, — Лу не заслужил. — Ты говоришь то, что я хочу слышать, — поджав губы, он возвращает взор к уткам, которые своим видом больше не рвут на части что-то хрупкое внутри — наоборот, становятся четче, даже разницу в цвете удается различить. Видимо, луна увеличила мощность. Лу смотрит на него в течение минуты и молчит. — Нет, я говорю только то, во что верю. И что вижу. Подхалимство не мое, уж прости. Но знаешь, во что еще я верю? — она пальцем обводит край его нижней челюсти, а Гусман в ответ дотрагивается до родинки на ее щеке раньше, чем успеет об этом подумать. Лу приподнимает уголки губ, несмело улыбаясь трепетному жесту. — Я верю, что однажды у тебя будет дочка с огромными голубыми глазами, точь-в-точь, как у Марины, и… — Ты же знаешь, что это невозможно, да? Генетика и все такое, — насмешливо прищурившись, Гусман подтрунивает над ней, опуская руку, и, стоит Лу раздраженно закатить глаза, чувствует почти забытое тепло внутри (будто там что-то есть, помимо черной дыры). — Конечно, я знаю, darling, но это мои мечты, так что не мешай, — Гусман мягко усмехается ее ответу, а Лу продолжает. — Так вот, в один из дней она посмотрит на тебя своими огромными голубыми глазами и попросит рассказать, какой была ее тетя, а ты обязательно сможешь улыбнуться. Ты расскажешь ей, как безумно Марина умела любить и какой храброй была (хотя, надеюсь, опустишь нюансы, чтобы дочери не захотелось копирнуть твою сестрицу). — Лу непонятно морщит нос, будто опять пробует горчайший шоколад с нулевым содержанием сахара, и быстро уточняет, — Heaven knows, безрассудство — это у вас семейное, и тут генетика, к сожалению, роли не играет, — в конце своего крайне уместного комментария она неоднозначно фыркает, вздрогнув, а Гусман вдруг хочет рассмеяться, хотя такого с ним не было очень, очень давно (с черного июня). — Вот кто бы говорил. — У тебя в памяти вспыхнет такое количество подробностей, что ты даже удивишься, милый, я тебе обещаю, — обещания растворяются в шуме волн, он дрожащими губами целует родинку на ее левой щеке и почему-то верит. Лу его никогда не подводила. — И тогда ты поймешь, что она всегда была рядом, что она никуда не уходила. Она всегда была и будет с тобой, любовь моя, вот здесь. Подушечками пальцев она легонько постукивает по его ребрам с левой стороны. — Прямо как ты? — шмыгая носом, он улыбается, как на июньском мосту: честно, искренне, неровно, и почему-то хочет возразить: у моей дочери будут карие глаза, такие, как у тебя. Пропуская его короткие волосы сквозь пальцы — псевдо-пепельные в полутьме, Лу чуть улыбается — не так ярко и широко, как Надя в клубе, но по-настоящему, правдиво, а затем пару раз кивает и забирается на колени. — Прямо как я, — она утыкается носом ему в шею, касаясь теплыми губами прохладной кожи, и мурашки растекаются по телу, точно по ветвям. По плечам достигают пальцев, что выводят очертания ангельских лопаток по свитшоту, который Гусман никогда уже не вернет (и даже пытаться не будет — у Лу пунктик насчет его вещей). По груди, по ребрам находят обожженное сердце, для которого ее голос — живительный пантенол. Утки впереди затевают забастовку — одна судорожно взлетает на полметра и тут же плюхается обратно в воду. Остальные в шоке шарахаются от нее, как от прокаженной, и тоже берутся сходить с ума. Лу, усмехнувшись этой картине, располагается в объятиях Гусмана, точно в первом ряду на киносеансе, и опирается спиной на его грудь. Закольцовывает его руки вокруг своей талии, затылком упирается в излом плеча. — Помнишь, как мы были здесь в прошлый раз? — пристроив подбородок у ее виска, он рассеянно щурится, пытаясь ухватить воспоминание на сетчатке, сделать его четче, ярче, осязаемей, а затем касается губами волос Лу, и события вспыхивают сами. Порой кажется, что в этой девочке, полной огня, вся его жизнь разложена по полочкам, все воспоминания хранятся до лучших времен и терпеливо ждут, когда пыльные коробки кто-нибудь решится открыть.       Позволь ей стать твоей частью В небе горит луна — только теперь доходит, что полная, а память дорисовывает солнце, сосны и двух девчонок, убегающих от него в лесную чащу. Кудри Марины высовываются периодически из-за стволов, темные волосы Лу мелькают вдалеке, когда она вихрем мчится по едва знакомой тропе, по которой позже они не раз еще друг друга будут находить.       Сохрани ее вот здесь, пожалуйста «Лу, он за тобой!» — кричит Марина им вслед, предупреждая зачем-то. Лу оперативно оглядывается, продолжая нестись прочь, цепляется ногой за какой-то корень и летит кубарем вниз (а пропащий мальчишка против воли узнает, какого это — когда замирает сердце). Его сестра в испуге вскрикивает позади, но Гусман не откликается.       И иди дальше вместе с ней В груди неровно колотятся две буквы, и он несется вперед. Лу.       Живи дальше вместе с ней — Конечно, — Лу стихийно припадает щекой к внутренней стороне его плеча и сонно улыбается, изучая предсказуемых уток, которые, как и три года назад, бездумно кувыркаются в воде. Ей все еще не разгадать их цель, и, может, стоит перестать пытаться. Есть ведь вещи вечные, необъяснимые, которые просто есть. Куртка приземляется сверху, укрывает ее от ночной прохлады, как всегда умела. — Мы сидели вон там, — поправляя генератор тепла на плечах, она взглядом указывает на старую корягу, которая, наверное, теперь и одного не выдержит, не то что двоих, слишком много воды утекло, — и ты обещал достать меня в любой точке земли. — Я достал, помнишь? — шепчет ей на ухо и ухмыляется, получив в ответ молниеносно-драматичное: — Забудешь такое, мне целый месяц потом снились кошмары, — тихонько он посмеивается над ее реакцией, за что и получает локтем по ребрам. А Лу вспоминает, как однажды в районе рассвета милый-мальчик-почти-маньяк ворвался в ее жизнь, точно обещанный астероид, и невольно начинает дрожать. — Вот вообще не смешно, придурок, я еще неделю могла засыпать только со светом. — Неужели я был таким страшным? — усиливая объятия, он старается не помнить, как когда-то хватало мимолетного взгляда на ее спину (руки, ноги и вообще все тело), чтобы спланировать Армагеддон и мысленно пристрелить лошадь, посмевшую скинуть в море его crazy girl. — Ты пробрался ко мне ночью, stupid, и просто смотрел, как я сплю, — тут же откликается Лукреция, порывисто закатив глаза. Нет, забота — это прекрасно, забота от Гусмана — день автоматически удался, но есть и более безопасные способы ее проявить (не доводя объект заботы до микроинфаркта, окей?). — Как думаешь, ты был страшным? — Я думаю, что был очаровательным, ты просто в темноте не разглядела, — беспечно возражает Гусман, хотя и понимает, что его появление на острове Сир-Бани-Яс в Персидском заливе было забавным для кого угодно, но только не для подвижной психики cosmoluu. До того злополучного дня он, если честно, даже не подозревал, что она умеет так кричать (и так агрессивно выталкивать кого-то за дверь). — Ну конечно, глянь на досуге это слово в словаре, ты удивишься, — фыркает она и невольно улыбается, чувствуя тихое бурчание в макушку: «ну блин, я волновался, что теперь», глаза закрываются сами, а губы мягко шепчут, — Хоть полегчало, когда приехал? — Нет, — усмехнувшись, он поправляет куртку на ней, — ты забыла упомянуть о синих озерах на своей спине.       Озера, Лу? Это больше похоже на метеоритный дождь. — Конечно, я забыла о них упомянуть, Гусман, — ровно подтверждает Лу, негласно давая понять, что не жалеет ни о чем и при случае поступит также. — Ты так отчитывал меня за плечо и порез на брови, что я даже подумать боялась, что ты выкинешь, если узнаешь об остальном. И, моя бы воля, я бы молчала и дальше. — Конечно, твоя бы воля, ты бы снова залезла на ту лошадь и бросилась в закат со скуки, — ущипнув свою девушку за нос, он охотно кивает озвученным подозрениям, а Лу хватает его руками за щеки и вынуждает посмотреть на себя (будто зрительный контакт поможет вложить в его мозг информацию, которую не удается вбить туда уже два года). — Еще раз тебе повторяю, — четко выговаривает она, выделяя паузами каждое слово, — Люди, которые гордо именуют себя моими родителями, кинули меня одну на острове в чужой стране, что бы делал ты? — Ну уж точно не скакал бы верхом по морю. Лу беспомощно зажмуривается: это безнадежно. — Поцеловать тебя или ударить? — прищурив левый глаз — тот самый, что пострадал два года назад, недовольно отмечает Нуньер, — любительница верховой езды по средиземному дает ему выбор, хотя и чисто для видимости. Решением никого не удивить. — Поцеловать, — дернув плечом, он ухмыляется и подается вперед, и Лу дотягивается пальцами до воротника его худи, словно говоря: ускоряйся, блин, и вынуждает наклониться так низко, чтобы достать до губ. Пару минут спустя куртка валяется где-то рядом, Гусман спиной греет берег, а грудью греет Лу, что устроилась сверху и, возможно, впервые за жизнь забила на пыль и другие прелести нефильтрованной природы. Дыханием она щекочет ему шею, а правой рукой мониторит работу сердца. Шепотом отпускает тихо-тихо, опасливо-осязаемо: — Я люблю тебя, Гусман, — и надеется никогда не вернуть. — И я тебя, Лу, — и прочее будто исчезает, растворяется на пересечении времен, фантомных «Я найду тебя по памяти» и «Обещаешь? Обещаю»; цикл псевдо-любви и псевдо-рыцарства рвется безжалостно и просто, оставляя после себя лишь честное, — и я. В небе горит луна, сверкают звезды, старая коряга откуда-то справа шепчет: «я вас помню, помню, помню», сонные утки в озере видят черно-белые сны, а они вдвоем — безнадежно-нужные, быстро-повзрослевшие — сплетаются в центре этой временной капсулы ногами и ладонями, и точно знают, что дом — это не стены. Дом — это место, где двое находят силы бороться друг за друга, а не против. Дом там, где ты. Когда маленьким мальчиком Гусман поднимал глаза к небу и спрашивал «что такое луна, мама? откуда она взялась?», Лаура рассказывала историю, которая начиналась неизменно, но заканчивалась всегда по-разному. Колдун однажды заскучал среди одинаковых звезд и подвесил на ниточку серебряный шар в самую высину. В черной бездне миллионы огней, одни горят ярче, другие — слабее, одни согревают, другие сжигают, а третьи… третьи пусты. Гусман выслеживает самую яркую точку в небе. Она голубым сверкает, манит к себе, притягивает, выставляет незначимым остальное. Заставляет гадать снова и снова, как живется ее планетам, согревает ли она их своим светом так же, как солнце, до которого пара-тройка часов. Устроена ли так же идеально, сотворена ли тем же творцом? Но потом прозой с разбега по фантазиям. Не звезда это — спутник. Его в подарок колдуну создал друг-фокусник, когда Луна наскучила тоже. Из привычных материй, результатом кучи расчетов и красивых иллюзий. Спутник прозаичен, очень даже вообразим и досягаем. Гусман думает об этом и вспоминает мусульманку неверную, отказался от которой уже трижды. Трижды, но впервые осознанно, трезво. Не в сантиметре от пропасти, не под давлением бэкграунда с сестрой, которую Пабло накачал наркотиками (и потом поплатился), не под гнетом ее авторитарного отца. Впервые добровольно и без желания отмотать назад. — Давай, я прослежу, чтобы волки не приблизились к тебе. Свое полароидное сокровище Гусман убирает в карман свитшота, надетого на Лу, и осторожно ее подхватывает на руки, поднимаясь. — Обещаешь? — снова зевая, Лу утыкается носом в изгиб его шеи. — Обещаю. Если звезда оказывается спутником — главное, успеть поймать за ниточку луну.