Mares de luna

            30 октября 2018, 08:51 Следующим утром они влетают на территорию Лас-Энчинас за девять минут до девяти. Позади остается безрассудное «Гони на красный, я оплачу все штрафы!» и нервно-реактивное «У мертвых нет доступа к чековой книжке, Лу, мне это не выгодно». На красных лакированных боках инфинити красуются коричневые брызги грязи — нежданная побочка от веры в прогноз погоды. Подъездная дорожка, ведущая к основному входу, свободна, и лишь Андер, спрятавшись от реальности в массивные наушники, плетется на своем велосипеде впереди. Гусман его обгоняет, не задумавшись, и внутри не возникает ни малейшего желания окликнуть друга. Лишь на мгновение, на жалкий полумиг пробегается мелкая дрожь по телу, но в этом виноват недосып. Андер — равно, как и Поло, как и все их чертовы тайны и перешептывания, — тут ни причем. Справа от Гусмана, удобно устроившись на пассажирском сидении и превратив парприз машины в этакое подобие косметического салона на минималках, приводит себя в порядок Лукреция. Оккупировав солнцезащитный козырек со встроенным зеркалом, она уверенно орудует мини-расчесочкой для ресниц, подправляет карандашом контуры губ, да и вообще методично приближается к совершенству (в своих глазах, конечно; для Гусмана она была совершенна еще два часа назад, когда они проснулись позже необходимого, но не сразу это поняли; когда Лу приподнялась на локтях, забавно щурясь от солнечного света, а его взгляду открылся ромбовидный рисунок на ее щеке — точь-в-точь как у худи, в котором он спал; когда из всех предложений мира он выбрал лишь два).       Доброе утро, миссис Маньяк. Как спалось?       Бесподобно. Ее туфли давно валяются где-то под парпризом, ноги подобраны под себя, из-под темно-синей юбки дразняще выглядывают кружевные края чулок, а белая блуза — нарочито-строгая, простого кроя, — на верхние пуговицы не застегнута, жакет аккуратно сложен на коленях. По радио (удачно) играет одна из ее любимых песен, которую, тем не менее, не придет в голову слушать никому из их одноклассников (Шерил Кроу, как и 90-е, давно не в моде). Тихонько Лу подпевает, параллельно выравнивая стрелки на глазах. Изучая ее, Гусман почти проезжает вход — и, едва осознав это, молниеносно тормозит, вдавив педаль тормоза чуть ни в асфальт. На заднем сидении сразу два невинных пассажира подпрыгивают вверх, как дети на надувном батуте, потом также быстро теряют высоту — в итоге сумка Лу, напичканная school supplies до напряженной молнии, оказывается за спиной Гусмана, а его стабильно полупустой рюкзак зависает посередине. Лу чуть не втыкает подводку для глаз себе… в глаз. Да, именно так. —Shit, Гусман, тебе что, нужна одноглазая девушка? — восклицает она, раздраженно отстегивая ремень безопасности — тот шумно засасывается инерционной катушкой в корпус, а металлический замок ударяется о стенку. — Be careful, okаy? — с поразительной быстротой она вытаскивает из бардачка влажные салфетки, которые ответственно засунула туда еще на этапе авральных сборов, и берется исправлять испорченную стрелку. — Нет, Лу, мне не нужна одноглазая девушка, — на автомате отвечает Гусман, сконцентрировавшись на зеркале заднего вида, и сдает назад. Лу обиженно фыркает, возвращая внимание козырьку и своим глазам. — Ну спасибо тебе, dear, я это учту. Гусман закатывает глаза. — Блин, Лу, да я не о том, — нервически барабаня пальцами по рулю, он начинает объяснять свою позицию, разговаривая при этом размеренно, четко, точно перед ним первоклашка, вчера покинувшая детсад, а не выпускница, стабильно занимающая первые места на большинстве олимпиад. — Ты будешь нужна мне даже одноглазая, просто лучше, чтобы у тебя функционировали оба глаза, —стараясь рассуждать более-менее адекватно (насколько это вообще возможно с ватным от недостатка сна мозгом), он в итоге резонно уточняет, устанавливая ручник в положение «stop», — для твоего же блага. Позади, за инфинити раздается созвучный гул гудков: раздраженные водители неприлично дорогих машин нетерпеливо напоминают, что им, как бы, уже пора — к контрактам, любовницам, партнерам, — а красная японка встала на пути, как кость в горле. Опустив окно рядом с собой, Гусман высовывает руку на улицу и показывает им всем, не испытывая абсолютно никаких угрызений совести, средний палец. Пока Лу не уберет эту штуку, делающую людей одноглазыми, от своего лица, он ни на сантиметр не сдвинется. Все недовольные могут идти в ад. — You’re the best, Гусман, really, — молясь, чтобы их не прибили взбешенные родители, Лу снова рисует идеальную стрелку на правом глазу и, закончив, спешно прячет подводку в косметичку. Гусман, обернувшись, хмурится, не догоняя, что опять не так. Уловив его замешательство, Лу поясняет, довольно ухмыльнувшись. — Запатентуй эти слова, правда. Уверена, так в любви еще никто не признавался. Наклонившись вперед, она вытаскивает из-под парприза свои замшевые Гуччи с красно-зеленой лентой и обувается. Гусман снова прокручивает сказанное через фильтры в голове. Ну да, он сказал, что она будет нужна ему даже с одним глазом, и что? Причем тут любовь? Ладно, звучало, и правда, не очень, но зато честно. — Я спал три часа, мне можно, — усмехнувшись, наконец, находится с ответом он и, обернувшись на Лукрецию — в меру строгую, в меру дерзкую, с идеальным содержанием веселья в темных, почти черных глазах, — добавляет совершенно серьезно. — К тому же, это правда. Прижав косметичку к груди и уже коснувшись ручки двери, Лу встречает его взгляд. Гудки машин смолкают: ругаясь и возмущаясь, заботливые родители все-таки отправляют своих деток до школы пешком (лишние десять метров, а полезно, здоровье-то ведь одно), а затем с гонором объезжают ненавистную infinity и устремляются прочь. Лу чуть приподнимает уголки губ, и на щеках ее появляются до беззакония милые ямочки. Гусман неосознанно улыбается тоже. — Рада слышать, — отвечая ровно в тон, Лу дотягивается правой рукой до его полосато-красного галстука и что-то приятно колышется внизу живота, когда Гусман не отдаляется, сопротивляясь близости, как в последние недели/месяцы, а, наоборот, опускает ладони ей на талию и сам подается вперед. Захватив его подбородок пальцами другой, свободной от плененного галстука, руки, Лу мягко целует его в губы. Гусман, прикрыв глаза, немного углубляет поцелуй и усиливает хватку, спуская руки по талии Лу к ее пояснице. Спутанные мысли безуспешно талдычат, что они опаздывают, что надо спешить, бежать, лететь, а не целоваться, как зацикленные друг на друге влюбленные глупцы, но Лу чуть прикусывает его нижнюю губу, солнечно улыбаясь, и хочется снять автомобиль с ручника и увезти ее подальше. От школы, от друзей, что сводят их обоих с ума, от проблем, от всего. Лу возвращается в реальность первая: из распахнутых дверей школы в салон доносится предупредительный звонок — первый из трех, но, к счастью, не последний, — и нехотя она отстраняется, скользя смуглыми пальцами по веснушчатым щекам. — Нам пора, honey, — потом неожиданно для себя осознает, что уже почти перебралась к Гусману на колени, но вскоре становится ясно, как это произошло: стоит предпринять попытку вернуться на сиденье пассажира, знакомые руки собственнически притягивают ее обратно. — Гусман, — предупредительно, с легкой усмешкой, Лу качает головой, словно отчитывая несмышлёного ребенка (хотя, вот серьезно, ничего несмышлёного в ее парне нет). — Отпусти. Сейчас. — Может, к черту все это, а? — наивен, как младенец, ну правда. Выпутавшись из объятий, Лу возвращается на свое место и круто выверачивает на себя зеркало заднего вида. — Ты обещал мне каждую десятку в этом мире, помнишь? — парой отточенных движений она заново наносит помаду и немного подправляет контуры. Гусман же, глядя на ее смуглые ноги и вспоминая дерзкую ухмылку, может думать лишь о том, как потрясающе смотрелись бы снаружи запотевшие стекла инфинити, если бы она осталась (он даже не против устроить спектакль для Нади, если уж на то пошло). — Помню, — стремительно выдохнув, он усиливает хватку на руле: от греха — и юбки Лу — подальше. Он ощущает себя переселенцем с другой планеты, нуждаясь в ней больше, чем когда-либо прежде. Гусман не привык в ком-то нуждаться, и ему это не нравится, совсем. — Вылезай уже, или я за себя не ручаюсь. — О, моя любимая часть, в дело пошли угрозы, — с азартной улыбкой Лукреция возвращает косметичку в сумку и, набросив лямку на плечо, приоткрывает дверь. — Давай, жду тебя в классе. Привычно-громко хлопает дверь. Гусман вздрагивает (ох уж этот мексиканский темперамент), и в спину ей прилетает небрежное: — Кстати, я не обещал тебя любить, я сказал, что ты будешь мне нужна. — Да что ты? — Усмехнувшись, Лу заглядывает в салон, расположив руки над опущенным стеклом. — Хорошая попытка, но не обманывай себя, honey, в нашем случае это одно и то же. — В Лас-Энчинас звенит второй звонок. Лу быстро целует воздух и удаляется прочь. — Давай, не тормози, — бросает через плечо. А Гусман, возвращая галстуку вменяемый вид, еще несколько секунд просто смотрит, как она чуть ни бежит по ступеням вверх, умудряясь двигаться грациозно на высоких каблуках и еще более высокой скорости. Срываясь с места в направлении подземного паркинга, он задумчиво качает головой: этот секрет ему никогда не разгадать. Лу легко носилась на шпильках по лестницам, кажется, всегда. Но в некоторые (особые) дни могла побить и свой рекорд.              

*

Март, 2017

— Проходи. — Гусман галантно придерживает дверь, позволяя Лукреции спокойно осмотреться в его доме. Нет, это не ее первый визит, а они не переиначили весь интерьер с ног на голову. Все тот же белый цвет повсюду. Лу медленно идет впереди него, задумчиво оглядываясь. — Давно это было, а? Обернувшись, она улыбается и кивает. — Гусман, дорогой, это ты? Мягкий и чуть невнятный голос предвосхищает появление его матери. Лаура выплывает из гостиной в холл, держа в руке бокал красного вина — наверняка катастрофически дорогого, непременно из погреба Калеруэга. Если твоя подруга — маркиза, это может быть выгодно и даже весело, но в смутные времена это больше проклятие, чем благодать. Гусман уверен. — О, милая, — лицо Лауры тот час освещается восторженной улыбкой (может, самой искренней в этом году). Лу отвечает ей тем же и идет навстречу, звонко цокая шпильками, — когда ты вернулась? — Несколько дней назад, сеньора. Мать Гусмана кажется беззаботной, привычно радуется ей, как родной дочери, сжимает ее пальцы своей теплой рукой, но самая колоссальная разница в том, как крепко держится она за бокал красного. — Сеньора? — Лаура негодующе вскидывает брови и, отставляя свое «спасение» от проблем на деревянную тумбу, добродушно отмахивается. — Ай, детка, год в Абу-Даби превратил тебя в одну из этих выдрессированных девочек? Гусман покашливает слабо в кулак, пытаясь не смеяться. На кого Лу точно не похожа, так это на своих одноклассниц в школе при посольстве (по крайней мере, с ее слов). Большую часть там составляли мусульманки, причем девочек и мальчиков разделяли по разным корпусам. И это раздражало почти так же сильно, как зазывные песни на весь город в пять утра, от которых спуска не было и в выходные. Пока примерные мусульманки молились по пять раз на дню, Лу покоряла безбожно дорогой Абу-Даби, встречала уикенд-рассветы на личной мини-вилле на острове Сир-Бани-Яс и с упоением вслушивалась в утреннюю тишину. Пока родители вели переговоры и спасали миры, она ездила верхом по морю, и чувствовала себя почти счастливой. Но павлины, косули и газели аля бэмби, и даже «жираф, там жираф!» не спасали от одиночества. — Лаура, — она ухмыляется иронически в сторону, а его мать одобрительно кивает. — Как ваши дела? Гусман мне почти ничего не рассказывает, очень скрытный. — Лу игриво ему подмигивает, спуская сумку с плеча. Конечно, это не правда — Гусман рассказывает ей все, начиная с того вечера/ночи и далеко-близкого разговора под одной луной, — но Лауре вовсе ни к чему данная информация. Мать Гусмана искренне верит, что о случившемся с ее дочерью и — тем более — с Пабло, никто не знает, кроме семьи. Лу ничего не стоит сделать вид, что так и есть. — У нас все хорошо. — Мать Гусмана тянется за бокалом, мягко улыбаясь, и делает глоток чуть согревающей горло жидкости. — Как Абу-Даби? Ты ходила в испанскую школу? Или какая-то есть при посо… Лаура быстро расслабляется, едва алкоголь ударяет в голову, и макушку Лу падает, рассыпаясь, микс вопросов о жизни в «пустыне», о школах и сложностях языка, об отношениях с одноклассниками и самых диковинных развлечениях, которыми баловалась дочка дипломатов, коротая время. Лукреция отвечает вежливо, иногда с полным восторгом, местами и недовольно — дело, конечно же, не в Лауре. Просто… Лу любит сказки, правда, обожает изредка витать в облаках и мечтать о несбыточном (о лучшем друге, например, чувства к которому — к ее ужасу — уже давно вышли за рамки чисто платонических), но стеклянные воздушные замки Абу-Даби рада, наконец, променять на каменные и средневековые, отделанные лепниной. Она рада, наконец, вернуться к нему домой. Эти полтора года были слишком длинными. — Как насчет допросить Лу в другой раз? — В тоне Гусмана нетерпение, тонкий намек, что Лукреция ему нужна явно не здесь. Он приобнимает ее за талию, и чувствует себя потрясающе: этой девочки не хватало в этом доме и в его жизни. — Твой отец не собирается ведь украсть тебя у нас еще на год? Лаура лукаво прищуривается, крутя меж пальцев бокал, глядя на то, как подруга ее сына активно мотает головой, вздрагивая, а Гусман удовлетворенно улыбается. И не видит никого, кроме Лу. — Не просто скрытный, но еще и собственник. Ладно, идите наверх. Слишком быстро для приличий они мельтешат по ступеням, держась за руки, и до Лауры в гостиную долетает громкий и счастливый смех, который не разделить на части. Ей не разобрать, где заканчивается голос Лу и начинается устоявшийся бас Гусмана. Да и нужды в этом, наверное, нет.              

*

            08:59 В Эмиратах отец как-то привлек Лу к соколиной охоте — не особо гуманному занятию, но довольно занятному (как ни странно). Когда соколы оставались в окружении своих собратьев, на них надевали клобучки — что-то вроде миниатюрных кожаных шапочек на глаза, чтобы те не бросались друг на друга. Умно, не правда ли? Метров за пять до кабинета Лукреция замедляется и, расправив плечи, проходит в класс, сразу оценивая обстановку. Благодаря их с Гусманом вылазке на природу и прекрасному сну аккурат на час более длительному, чем рассчитывалось, все уже на своих местах. И только одна полностью пустая парта в самом конце среднего ряда. Сдержав раздражения от столь дальней позиции, она направляется к задней части помещения. Каэтана ей улыбается широко, лишая внимания свой айпад, и Лу дружески сжимает ее пальцы. А потом пересекается взглядами с Надей, расположившейся за первой партой, и злость вперемешку с обидой подкатывает комком к горлу. Давно пора было изобрести клобучки и для людей. Лу бы не отказалась. Мусульманка лениво осматривает ее с ног до головы и тотчас возвращается к учебному планшету. Маска равнодушия молниеносно лепится к лицу, а мерным дыханием Монтесинос старается унять желание впиться ногтями в смуглую шею палестинки. На сетчатке пара шейхов, что разнимают сцепившихся соколов. Лукреция сворачивает в проход. Ладно, может, и клобучок не нужен: стоит Наде покинуть поле зрения, задача «не мстить» уже не выглядит столь невыполнимой. Но затем у самой парты боковым зрением ловится надменная ухмылка Ребеки, а задача поискать в интернете арабское изобретение улетает в список «успеть до четверга» (и помечается красным флажком, чтобы наверняка). — У тебя нервный тик, или что? — выпаливает, хищно сощурившись, Лукреция и с удовольствием наблюдает, как в первую секунду брови нарко-Барби дергаются от удивления.       Я был у себя, Лу. На Серрота. — Остынь, барби-латина, — манерно велит Ребека, показав безоружные ладони, и нарочито-небрежно разваливается за партой, закидывая ногу на ногу и устраивая локоть на спинке стула.       Нас впустила Ребека — Тебя не спросила, — чеканит Лу и продолжает начатое. Опустошая сумку от учебников и тетрадей — причем по всем предметам разом; перестаралась, girl, — она уже вовсю проклинает просьбу Гусмана не разворачивать кампанию социального уничтожения в стиле сплетницы и не устраивать буллинг щелчком пальцев. Хотя, надо признать, его слепая вера в ее возможности отчасти льстит. — Не мстить, — бурчит Лу одними губами, собирая лишнее обратно, и скалит зубы в напряженной усмешке. — Легче сказать, чем сделать, dear. Нет, в аргументах Гусмана, определенно, было зерно здравого смысла, иначе Лу и слушать бы его не стала — просто придушила бы случайно галстуком за то, что он, в принципе, решил указывать ей, что делать и как реагировать (не в обиду, dear, но твое право голоса в этом вопросе осталось вчера, сам знаешь, где и с кем), просто… как ей избавиться от желания расцарапать надменную физиономию палестинки right now? Строит из себя святую, а по итогу? Секс с чужим парнем в его старом доме, который теперь принадлежит наркобаронессе? В этом ее «принципы»? До прихода преподавателя еще минут десять — сеньор Сильер вечно опаздывает. Лу в шаге от того, чтобы начать считать секунды до его появления. Она садится за парту, стараясь смотреть исключительно прямо, и меж пальцев вертит карандаш. Ее левую сторону выедает глазами Валерио, будто по чайной ложке, очень медленно, смакуя каждую частицу и никак не насытится, никак не угомонится. Лу не знает, ненависть в его взоре или разочарование (да и не хочет знать). Медленно стучат по кафелю шпильки в коридоре — предвестники маркизы. Входит Карла с идеальнейшей осанкой и видом «это не я опоздала, это вы пришли раньше». У нее ровная спина, холодные глаза и ни малейшего намека на желание отзеркалить чью-то улыбку. Сухо кивнув в сторону Лукреции, она отодвигает стул — тот громко скрипит по полу, — и занимает место, принадлежащее ей со второго класса. Карандаш ломается звучно. Карла, вздрогнув, быстро прячется в инстаграме. По всей видимости, не только подбор нарядов в этом году наименьшая из ее проблем — еще и лучшая подруга. Лу стискивает челюсти, заставляет себя сделать вдох, затем сделать выдох. Встречается взглядом с Валерио — тот, приподняв темные очки, смотрит исподлобья пристально и едко, точно спрашивает: «Что, твой милый мальчик снова довел тебя до ручки? Ой, прости, до карандаша». Надя безразлично приподнимает брови — мол, и что это было? — и обливает керосином тлеющий фитиль. Руки безотчетно сцепляются в замок (чтобы никому ненароком не врезать, «леди» так себя не ведут). Лукреция, копируя мимику талибанши, язвит уже вслух: — У тебя что, своей жизни нет? — Надя невозмутимо выставляет подбородок и отворачивается, а Лу виновато округляет глаза ей в спину и, прикладывая ладонь к груди, сокрушается. — О, sorry, дорогая, на больное, да? Ответа не поступает. Разве что Каэтана озабоченно хмурится. «Perfect, единственный человек, которому не плевать, знает тебя три недели», — распаляется раздраженная стерва внутри, и Лу уже хочет улыбнуться новенькой, мол, все хорошо, но тут ее crazy boy влетает в класс (вот уж кто не пытается маскировать спешку) и, выцепив взглядом свою девушку, быстрым шагом идет к ней. — Все хорошо? — Лу автоматически поправляет его галстук, ослабленный утренним безумием, и по привычке тянется за поцелуем-приветствием (к чести последних недель на этот раз сблизиться ей помогают). Гусман посмеивается, задерживаясь на ее губах дольше обычного, и не сразу доходит, к чему этот смех. Со вчерашнего вечера они еще не расставались. О каком приветствии может идти речь? — Да, с местами на парковке беда, — запоздало реагирует Гусман, без особого желания обрывая «вежливый» поцелуй, и принимается исследовать рюкзак, который собрала Лаура накануне и послала доставкой к Монтесиносам. — Прикинь, она даже мой пенал где-то откопала, — удивленно присвистывает он, осматривая вещь, которую не видел больше года: в старших классах пары ручек и штриха обычно хватает, а все прочее можно позаимствовать у своей прилежной девушки.       Я тебе ходячая канцелярия, что ли? Если, конечно, она в хорошем настроении. В противном случае лучше делать ноги. Смирившись с появлением в своей жизни старого друга, он спокойно откладывает пенал на стол и непонятно хмурится, зацепив взором сломанный надвое карандаш. Желание спросить о случившемся перебивается приближением новенькой, хотя на ее месте Гусман не лез бы сейчас к Лу — того и гляди, рванет.       Было девять жизней, Каэ?       Не отчаивайся, скоро останется восемь. — Привет, дорогая, ты сегодня поздно. — Каэтана опускается на стул перед их партой и участливо касается руки Лу — та от неожиданности вздрагивает, чуть не вспыхивая привычным «НЕ НАДО МЕНЯ ТРОГАТЬ», но чувствует знакомую ладонь на талии и быстро выдыхает. — Все хорошо? Чем провинился карандаш? Деликатно обрывая контакт под предлогом интереса к пиджаку Гусмана, Лу отмахивается от Граеры, чуть морща носик, и концентрируется на невидимых крошках: уже отвыкла посвящать кого-то в свои проблемы, в прошлые разы это плохо заканчивалось. И как там Карла выдала, поджав губы, в первый день семестра? Даже не знаю, с чего начать? Возможно, теперь это взаимно, дорогая. — Уверена? — Каэ предпринимает еще одну попытку раскрутить Лукрецию на откровенность, и та уже собирается успокоить ее парой дежурных фраз, но…       А почему, собственно, нет?       Ну, правда, почему? В шоколадных глазах загорается лукавый огонек, на губах мелькает едва заметная усмешка. Лу заранее в восторге от своей маленькой, но еще не осуществленной уловки. Гусман просил не мстить, но стереть эту довольную улыбку с лица нарко-Барби и дать понять чертовой талибке, к кому всегда будет возвращаться милый мальчик из экзотических стран… разве не идеально? — О, милая, мы просто проспали, — невинно щебечет Лу, отвлекая Граеру от анализа мини-знаков, и слышит смиренный смешок слева — уж кто-кто, а он знает ее трюки наизусть. — Вчера вечером поехали загород, в Раскафрию — это километров семьдесят от города; идиллическое место, ты обязана там побывать, его еще называют нашей местной Финляндией, — и потеряли счет времени. Гусман развел костер, мы пожарили мясо, зефир… Каэ удивленно приподнимает брови, возможно, намереваясь что-то сказать, спросить, но Лу продолжает сыпать подробностями, активно жестикулируя, и на щеках у нее проявляются милые ямочки (как и всегда, когда она улыбается без надрыва, счастливо). Естественно, Лу не упоминает об остальных курьезах, случившихся этим утром — это выставит ее в роли жертвы, а снисхождение — отвратительное чувство, но для того, чтобы удивить Каэтану и поощрить дальнейший расспрос, хватает даже крупицы правды. Каэ любопытна, и в этом ее слабость. Что же касается Гусмана, то он и сейчас ощущает на себе укоризненный взгляд Хосе и видит в черном экране смартфона его обманчиво добросердечную улыбку, которая встречала их в гостиной дома Лу в 07:45 утра и изначально не сулила ничего, кроме знатной взбучки за безрассудный побег куда-то в лес. Конечно, в сравнении с хмельным и обкуренным Валерио, они отделались легким испугом (их хотя бы не заперли под домашним арестом на две недели и не пообещали пустить трастовый фонд на благотворительность), но приятного все равно было мало. Да и день, если честно, с самого утра не задался. Сначала они проспали (по официальной версии будильник бессовестно не прозвенел, но вариант, что кто-то из них его банально вырубил спросонья, более вероятен), затем Лу, выбравшись из палатки на волю природы, с разбега угодила в глубокую лужу и набрала в кроссовки дождевой воды по самые щиколотки (никогда еще Гусман не видел, чтобы она так злобно ругалась на смеси из испанского, английского и арабского языков, шлепая в любимых Baldinini за 500€ по грязной поляне). Потом они попали в пробку на въезде в город и проторчали в ней — промокшие, пропитавшиеся запахом костра чуть ни до костей, перепачканные последствиями дождя и суматошных сборов, — почти полчаса. Ну, и вишенкой на торте оказалось то, что Хосе вернулся из Гонконга днем раньше, в четыре утра. Едва сделав десяток шагов вглубь дома, он споткнулся о сына, который сладко сопел на ковре в гостиной, обняв початую бутылку коньяка, словно любимого мишку, и к моменту возвращения блудной дочери уже был не в состоянии вести переговоры, как цивилизованный норвежец. Он искал жертву для воздаяния богам (и нашел, в их сонно-помятых лицах). Но это уже детали, и Лукреция их благоразумно опускает, сосредоточившись на удивленной улыбке новой best friend. От ее цепкого взгляда, конечно же, не ускользает, как чуть поодаль, за первой партой, напрягается Надя в своем грубом заводском пиджаке, и настроение Лу улучшается в геометрической прогрессии с каждым словом — пропорционально резкости, с которой мусульманка пролистывает учебник.       Я тебе его не отдам, слышишь? Не отдам. — Вау, это… неожиданно, — медленно проговаривает Каэ, выбрав самое нейтральное из определений будничного кемпинга cosmoluu и ее бойфренда, — в начале недели? Каэ старается рассуждать здраво, но толку от этого ноль. Логика — плохой советчик, когда дело касается чувств (или внеочередных пикников в финско-испанском лесу). — Ну, это вышло… — оборачиваясь к Гусману, Лу лукаво улыбается и бегло прикусывает губу, — спонтанно. Мы этого не планировали. Right, honey? Нуньер почти незаметно покачивает головой, журя Лукрецию за хитрость, но без раздражения. Кладет руку на ребро ее стула, та потом «случайно» соскальзывает и обнимает ее за талию. Валерио бросает краткий взгляд на них, затуманенный похмельем, и отворачивается. Лу чувствует, как уголки губ скользят вниз, и силой возвращает их на место. Со вчерашнего дня брат не перемолвился с ней и словом (не говоря уже о том, что, когда они вернулись утром из поездки, он вовсе сделал вид, что ее не существует; странное чувство). — Гусман, — Поло оборачивается к их парте, — в следующий раз и нас зови, придурок, я лет сто там не был. — Андер поддакивает с места впереди. Естественно, они знают, где расположена Раскафрия и почему ее зовут «местной Финляндией», знают, что, помимо потрясающего леса, там еще есть озеро и небольшой причал. Они знают все. Они же G.A.P.S (S — значит, навсегда). Гусман улыбается во все тридцать два зуба, мимолетом глядя на палестинку, но вместо прежнего трепета — внезапно — ощущает лишь замешательство и тихую-тихую грусть. Столько времени потрачено впустую, столько чувств. Отныне Надя ему чужая, и это словно потерять давнего друга. Все, что было с ними — было будто в другой жизни, по которой он тайно, но все же будет скучать. И это сейчас она собранная, серьёзная, скрупулёзная, а накануне… накануне держалась крепко за его плечи, отчаянно хватаясь за иллюзию, которую полюбила каждой клеточкой сердца. Иллюзию, расстаться с которой ей тяжелее, чем ему, ведь тело подводит, если присмотреться, тело выдает. Надя склоняет совсем чуть-чуть голову к голосу Лу, слишком быстро перелистывает страницы, не задерживаясь на них и пяти секунд, искрам огненного смеха позволяет поджигать щеки. — Ай, Полито, знаешь, как это было? — восклицает Лу, легко переплетая их руки, и пару раз откашливается, готовясь к продолжению. Гусман быстро отводит взгляд от мусульманки и возвращает внимание к разговору. — Примерно так: «Ну давай, Лу, ну же, давай сбежим, ну, Луууу», — голосом, очень похожим на мальчишеский, Лукреция пародирует Гусмана и тут же заливается смехом заодно и с Андером, и с Поло, и даже Каэтаной. — Я сдуру согласилась, и следующее, что сделал этот маньяк-очаровашка — завязал мне глаза моим же шарфом. Очнулась я уже в лесу, завернутая в пару пледов, а этот сумасшедший мальчишка маячил поблизости, собирая хворост для костра. — Да-да, конечно, слушайте ее больше. Она воровала у меня зефир и мандарины, как пятилетка, — в воспитательных целях Гусман щипает Лу за талию и одним движением притягивает ее стул к себе. Лу оборачивается, очаровательно сверкая винирами, и устраивает локоть на его плече. — А ты изображал шмеля, признаваясь мне в любви, — немного подправляя факты в угоду своим целям и развенчиванию иллюзий одной конкретной мусульманской девы, она ухмыляется точь-в-точь, как у озера,       и как ей возразить? — Ну, я-то обезумел от любви, а у тебя какое оправдание? — с усмешкой он рисует линии на ее спине. Лу, приподняв бровь, чуть склоняет голову вбок, изучая его лицо внимательным взором. Забавно, как мельчайшие подробности могут помочь произвести нужный эффект. — Разве ты не знал, что безумие передается по воздуху? — небрежно она пожимает плечами, как будто сумасшествие — когда оно поделено на двоих — сущий пустяк. В карих глазах мерцает вспышками непривычное Гусману чувство: что-то вроде признательности, благодарности и доверия. Три в одном, как кофе, но только лучше. — Как грипп? — он кладет ладонь ей на колено и, шагая пальцами по шелковым чулкам, уверенно движется вверх, забираясь под юбку (не из похоти — чтобы поддразнить). Кивая, Лу сглатывает и незаметно останавливает его руку. — Как грипп. Зрительный контакт затягивается морским узлом. Настолько, что минуты через полторы Полито, чванливо скривившись, уточняет: — Мы вам не мешаем, нет? Лукреция зависает на пару секунд, а затем с ее губ срывается истеричный смешок. Гусман понимает, что Лу права: безумие заразно (как и возбуждение, подкрепленное непривычной нежностью). Напряжение на пике, воздух между ними густой и тяжелый — хоть ножом разрезай, — ладони влажные, а в груди горячо, и дело не в палящем солнце, совсем нет. А еще они в классе, в школе, а еще вокруг два десятка людей, и… Господи. Лу лбом упирается в плечо Гусмана, нервно посмеиваясь. Зрительный контакт рвется. Гусман выдыхает, смеясь чуть тише. В последние минуты он мог смотреть лишь в двух направлениях: на губы Лу, которые без шуток нужно запретить в целях безопасности вселенной, и на ее глаза, которые… ну, их тоже было бы неплохо предать анафеме. Переведя дух, Лу оборачивается к Поло и беззастенчиво хлопает ресницами. — Ну что ты, дорогой, мы всегда рады зрителям, особенно, в душе, — у Бенавента краснеют даже уши, а Андер заходится хохотом от того, как сильно тот зажмуривается, пытаясь развидеть обнаженную Лу в объятиях своего лучшего друга и горяченной воды. Это вообще законно — запретить ее всю? — Ты хоть понимаешь, что только что нанесла ему психологическую травму? — сам едва сдерживая смех, шепчет Гусман на ей ухо и, глядя на весь беспорядок, который они устроили своими играми, понимает, что сейчас — в эту минуту, в окружении этих людей — он счастлив настолько, насколько это вообще возможно с сестрой в земле. — Он же благодаря мне понял, что ему нравятся парни. Вокруг безумие творится, Андер подначивает ненужные картинки в голове Полито, Каэтана пытается заставить беднягу дышать, а в мыслях бьется лишь одно: это и есть счастье. Это очень похоже на то, что в его видении представляет собой почти идеальная жизнь. Дразнящие разговоры, смех. Люди, с которыми и в огонь, и в воду, и винный погреб расхищать. А накануне казалось, что все потеряно, что напрасно. — Серьезно, он тоже? — отвечает Лу также шепотом, оглянувшись, и в ней столько огня, что перехватывает дыхание. Каждой улыбкой, каждой искрой она будто говорит: «хочешь немного? бери», а потом протягивает пламя в ладонях и спокойно отдает, не прося ничего взамен. Ни идеалов, ни поклонения, ни любви. Где-то он уже это видел. Точно. Марина была такой же. — В смысле, он тоже? — Гусман напряженно осматривает их класс, на мгновение сцепляясь взглядами с Надей и тут же двигаясь дальше: сейчас у него есть проблемы поважнее, чем забота о ее хрупких чувствах (знакомься, это Лу, моя девушка, мы вместе уже полгода). — Кто еще? Диего? Да нет, мы даже не знакомы. Дани… — Я рад видеть тебя таким, — Андер хлопает его по плечу, оставив впечатлительного друга на попечении Каэтаны. Гусман незамедлительно кивает: — Я тоже, Андер, — и возвращается к изучению мужской половины их окружения. — Даниэль? Да ну, бред, у него в прошлом году была девушка. Ладно, она, конечно, была не очень, но все-таки… — Что это с ним? — нахмурившись, Андер обращается к Лу, нервно посматривая на увлеченного друга, вполголоса обсуждающего чьих-то не очень симпатичных девушек, чьих-то странноватых подружек. Лу, указательным пальчиком поманив Муньоса к себе, негромко пересказывает завязку, а итог и так на лицо. — Блин, Лу, кого ты имела в виду? — прежде, чем Андер сумеет выровнять дыхание и выдавить из себя ключевой вопрос, Гусман психует и озвучивает все сам. — Ну вообще себя, — приподняв бровь, с ухмылкой выдает Лукреция. — Но все может быть, оглядывайся в душе, ладно? Ну так, на всякий случай, — наткнувшись на недовольство, она невинно округляет глаза. — Что? Я собиралась сразу уточнить, но ты был так увлечен… — переглянувшись с Андером, Лу легкомысленно ему подмигивает. — Смешно, да? — щурясь, Гусман сжимает челюсти и даже не подозревает, каких титанических усилий стоит Лукреции сохранять это серьезное выражение лица. Потому что один взгляд на него — насупленные домиком брови, искренне-уязвленное самолюбие, блеск детской обиды в глазах, — и Лу уже смеется в голос, почти хохочет. — Очень, honey. Ее смех звонкий, как стук шпилек по паркету в доме на Серрота, до неприличия громкий и совсем не бито-оскольчатый, как вчера среди ясеней и садовых фонарей. Этот смех заполняет собой все пространство легко и просто, а Гусман — совершенно сконфуженный вспышкой внезапного веселья, — даже разозлиться толком не может (и это — парадоксально — злит). Лукреция давно вписана в его жизнь перманентным маркером: начисто не стереть, а попытаешься — вечность лицезреть будешь следы и темные пятна, которые ни одним штрихом не скрыть, никакими красками не перебить. Проверено. Ближе луны ничего нет, а звезды… Звезды мертвы. — Доброе утро, ребята. Open your books at page sixty three…              

***

Март, 2017

За закрытыми дверями, вдали от расспросов Лауры и снисходительных взглядов Марины, Лу все еще кажется какой-то нереальной, призрачной, будто из сна. Почти два года она существовала в его жизни лишь эпизодами, врывалась видеозвонками да текстовыми сообщениями, а потом отбоем снова исчезала, не оставляя и следа. Почти два года все, что их связывало — мессенджеры и холодная луна, и теперь видеть ее не на экране, не в буквах, а в трех метрах от себя, рассматривающую новые металлические головоломки на полках да утроившуюся коллекцию видеоигр, почти дико. Видеть ее в полный рост… чертовски странно и одновременно нормально. Как будто та зияющая пустота, которую она оставила, поднявшись на рейс до Абу-Даби, специально не заполнялась и ждала ее возвращения. Как будто из детского рисунка вырезали аккуратно фрагмент, а потом также скрупулезно вклеили обратно. И картинка заиграла прежними красками, но с новой силой. Гусман остро ощутил ее отсутствие в своей жизни в ту апрельскую ночь, когда пешком добрался до виллы Монтесиносов, и нашел погасший дом, утонувший в темноте и пустоте. Лу уехала за три недели до драки с Пабло, но, чтобы осознать это окончательно, пришлось пройти несколько километров. Такая вся идеальная, вышколенная, в отменной форме, пошитой на заказ, и с девчачьим ободком на голове, она покорила его в первую же минуту на уроке природоведения, над Хулией захохотав вместе с ним. По безумству она напоминала Марину, но видела границы стопроцентным зрением. И пакостила изящнее и не так топорно, как сестрица — хороший бонус, ведь прилетать стало реже. — Много она пьет? — обводя пальцами контуры точных миниатюрных копий различных марок машин, забытых давно на дальних полках, Лу задумчиво хмурится. — Прилично, — кивнув, Гусман, наконец, оставляет в покое свою дверь, которую до этого все подпирал плечом. — Они угрохали на психотерапевтов состояние, но ты же знаешь Марину, она упрямая. Любого сведет с ума. — Еще бы, такое забудешь, — Лу фыркает, не до конца понимая, о чем именно говорит: о невыносимом характере сестры Гусмана или о случившемся с ней же. Хотя, если характер — и правда, все равно, что судьба, то, может, речь идет и о том, и о другом. Она оборачивается, чтобы еще что-то сказать, но этого Гусману уже не узнать. Ведь за своей спиной Лу натыкается на него, улегшегося на своей кровати и внимательно ее рассматривающего. — Что такое? — насмешливо вскидывая бровь, спрашивает она, подходя ближе и останавливаясь у изножья. — За год я настолько изменилась, что теперь ты смотришь на меня, как на африканскую зверушку? Лу прищуривается выжидающе, чуть улыбаясь (так шаловливо и так знакомо, что хочется добраться до фотоаппарата и сохранить эту улыбку навсегда). — В том-то и дело, что совсем не изменилась, — Гусман отвечает запоздало, мотая головой, а Лу подбородок опускает и несколько секунд глядит на него исподлобья. В следующее мгновение она сбрасывает лодочки и забирается к нему кровать, подбирая под себя ноги. Так они и молчат, изучая друг друга и привыкая заново к близости. К тому, что для касаний больше не нужны ни самолеты, ни поезда. Не сговариваясь, тянут друг к другу руки и сплетают пальцы, а молчание это — оно не давит, ведь проистекает не из отсутствия тем и слов, а из того, что их — как раз таки — слишком много. И кажется, что жизни не хватит все обсудить. Но они попробуют. — Можно вопрос? — Лу сверху вниз глядит на их сцепленные пальцы, и поверить не может в них, в эти пальцы, что, наконец, сплелись с кем-то, а не в кулаки сжались, наткнувшись на пустоту. — Конечно, — перевернувшись на спину, но связь не разорвав, отвечает Гусман. — Почему ты мне позвонил тогда? — хмурясь, она чувствует, как хватка его немного усиливается, и уточняет. — В смысле, почему именно мне? — На стене в изголовье еще больше стало фотографий за этот год: со всеми, и ни одной — с ней. Ее же не было. — Не Андеру, не Поло, не родителям, а мне? — продолжая, она не замечает, как эмоции на его лице меняются стремительно: на суровость накладывается сначала раздражение, потом усталость, а потом… странное сочетание нежности и смятения. — Я же была так далеко. А они все близко. — Потому что я знал, что ты поймешь, — выдыхая, отвечает он. — А километры не показатель. Будь ты здесь, я… — «наверное, так сильно не проебался бы», — вдруг проносится в голове, но Гусман этого вслух не произносит. — Будь ты здесь, я бы все равно позвонил тебе. Вернее, я пришел бы. Я ведь приходил. — В смысле приходил? Куда? — Лу разворачивается к нему всем телом, начиная еще больше увлекаться их разговором. Отчасти из желания найти подтверждение взаимности своих чувств, которые за последний год не то что не утихли — разгорелись с новой силой, но еще больше — из любопытства. — К тебе, домой, — просто выдает Гусман, уставившись в свой потолок. — Я в таком ауте был, что вспомнил о вашем отъезде только у самых ворот, а потом… Гусман рассказывает, как его накрыло сильнее тогда наедине с пустым особняком и погасшими окнами, как тем же путем он добирался домой, а сам думал, что это знак, что не стоит ей знать. И надо справиться самому. Наворотил дел, мол — отвечай. Но уже в прихожей дома он наткнулся на совместную фотографию с Мариной в рамке, и понял, что не справится. Без Лу, которой и объяснять-то ничего не надо, которая не судит, не справится. Затем он как-то неожиданно замолкает буквально на полуслове, вдруг оглянувшись на нее, и примерно через минуту открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает. — В чем дело? — (но забывает о неистощимом любопытстве Лу). — Не важно. — Гусман мотает головой отрицательно и почти верит, что это сработает. Но Лу, по-детски прикусив губу, на коленках подползает к нему и берется играть бровями. Уже в тот момент затея обречена, но он еще об этом не знает. — Ну Гусмааан, come on, — тянет она, ладонями его раскачивая. И откуда в ней столько силы? — Что ты хотел сказать? — Она такая милая, если честно: со своей яркой улыбкой, огоньками в глазах и задором в каждом звуке. Еще она опасна: это он понимает, едва шаловливые ручки начинают его щекотать. Минута борьбы, приправленной ее смехом и его истерическим «черт, Лу, хватит», и вот уже ее запястья в его руках, а сама Лукреция над ним нависает. Запыхавшаяся, тяжело дышит. — Ну же, Гусман, что… — вдох, — ты хотел, — выдох, — сказать? — Что хочу тебя поцеловать. Лу замирает с приоткрытым ртом и жадно хватает губами воздух. Ее сердце колотится не реже тысячи в минуту (да, она в курсе, что это невозможно, но ведь и эти слова из уст Гусмана она считала невозможными еще секунду назад). — И что тебе мешает? — сглотнув, шепчет, затаив дыхание. Милый мальчик в ее плену (или она в его, ведь запястья все еще в крепких ладонях). Милый мальчик прикрывает глаза, проклиная эмоции и опрометчивые слова: нет, они правдивы, но… — Я не готов сейчас к отношениям, Лу, — тихо, будто выбившись из сил, отпускает он истину и, открывая веки, лишь на миг замечает в темно-карих глазах Лукреции боль, которую она тут же прячет под маской. — Не после всего, что случилось с Мариной, не с тем, через что проходит моя семья. Ты заслуживаешь лучшего, чем эта разруха, правда. — Значит, ты все решил, да? За нас обоих? — она обиженно поджимает губы и бровями больше не играет — напротив, одна вполне себе однозначно ползет вверх, отражая недовольство хозяйки. — Лу… — Если бы ты спросил сначала меня, то узнал бы, что я тоже не горю желанием составлять список гостей на нашу свадьбу и придумывать имена будущим детям, — Лу небрежно рассуждает о том, чего она делать, действительно, не будет (для списка еще рано, а с именами она года два назад определилась). — Я собираюсь сделать охренительную карьеру. — Гусман непроизвольно усмехается. — Для этого нужно заниматься, dear, а не по свиданиям бегать. Но ты мне нравишься, я тебе тоже. Нам необязательно сходить с ума, как Поло с Карлой, — на миг она замолкает, задумавшись о чем-то, а потом, фыркнув, продолжает, — хотя такое вообще нереально переплюнуть. — Ты… хочешь быть друзьями с… привилегиями? — Гусман недоверчиво прищуривается. Не сказать, что эта мысль ни разу не посетила его мысли за последний год, но он точно не ожидал подобного предложения от Лу. — Имеешь что-то против? — фривольно она опять вскидывает брови и, услышав в ответ молчание, наклоняется к его губам. — Ты уверена? — Гусман шепчет, когда еще есть шанс что-то исправить. Лу его целует, а отвечает, когда исправить уже ничего нельзя: — Да.              

***

            10:22 — Жду ваши проекты к следующей неделе, — еще раз напоминает Сильер ученикам, собирающим свои вещи. — И не забывайте о выборе пары! В небольшую сумку Лу вмещается невместимое: несколько тетрадок, пара учебников (формата а4!), какие-то тюбики, штук пять текстовыделителей и даже шарф. Без комментариев. Закинув сумку на плечо, она торопится к Сильеру, оставляя Гусмана позади вместе с его гиперактивными best friends (а как их еще назвать, если полтора часа — девяносто, блин, минут, — они перекидывались записками?!). Будто одновременно у трех парней врубили на полную подачу энергии, и все силы, предусмотренные на неделю общения, они решили потратить за день (или того хуже — до обеда). — Кстати, Лу, — Андер вдруг оживляется, ища ее глазами в классе под настороженным присмотром Гусмана, и замечает возле Сильера. На столе преподавателя на половину заполненная таблица с выбранными партнерами. Лу каллиграфическим почерком вписывает их с Гусманом, и настороженно прищуривается на имена ее новоиспеченной подруги и Поло, расположенные несколькими строками выше, но потом отвлекается. — Я вся во внимании, дорогой. — Лу заинтересованно глядит на Муньоса, кокетливо взмахивая ресницами. Она безмерно забавляется поведением Гусмана и его внезапной ревностью к любому объекту ее внимания (даже к лучшему другу-гею, come on). А еще наслаждается — поэтому довольная усмешка появляется на лице, стоит крепкой руке собственнически занять привычное положение на ее талии. — Спасибо за Омара, — Андер кивает признательно, — что развлекала его весь вечер, я был не в лучшей форме вчера. И позавчера, и позапозавчера, и неделю назад, но не суть. Он понятия не имеет, что эта проказница сделала с его парнем, но тот домой вернулся счастливым, полным сил, и, как заведенный, еще полчаса задвигал ему какую-то муть про скафандры и способы их замены. А еще про то, что они справятся, какую бы дичь Андер ни творил, потому что любовь того стоит. Лу игриво щелкает его по носу. — Кто еще кого развлекал, дорогой, — она подается немного вперед, вкрадчиво добавляя каплю наставлений, — держись за этого мальчика, а то уведут, — и, поправляя ручку сумки на плече, невинно роняет, — я, например. — Уфф, — Гусман тут же хмурится и непроизвольно ухмыляется. — Ай, dear, не волнуйся, я тебя не брошу, — упоенно хлопая ресницами, Лу отработанно разглаживает лацканы его пиджака, — моей любви хватит на двоих, составлю вам график. Ты какие дни предпочитаешь: четные или нечетные? — Омар настолько хорош? — Поло включается, наконец, в разговор. — Черт, даже я заинтересовался, чувак. — Придурки, — Андер имитирует кулаком удар по носу каждого и посмеивается. Впервые после смерти Марины все кажется на своих местах. Может, не норма, но очень близко к ней. Андер вдруг вспоминает ту красную кнопку из класса технологии, с которой все носился Самуэль в прошлом году, и отчаянно хочет ее нажать. Но не для того чтобы перемотать катушку времени в обратную сторону (в сказки и утопии он давно уже не верит), а лишь бы застыть в моменте. В том самом, где Гусман смеется искренне, прижимая Лу к себе и по непонятным причинам больше ее не отталкивая (неужели дошло?); где Поло подшучивает над ним и не озирается, словно на войне под пулями из М-16; где сам Андер почти не помнит, что один его друг убил сестру другого друга, а ему вывалил на голову эту правду и сказал: «живи». Он отчаянно хочет жить этим моментом, дышать им, ведь однажды все изменится, и прежним уже не будет. И начнется новый отсчет: до и после Поло. — Ладно, идем, — Поло похлопывает Гусмана по плечу. А потом из-за угла показывается брат Самуэля. Возможно, все уже изменилось.