к чему приводят понедельники

      Всё, как, собственно, и положено самым отвратительным, ненавистным и просто-напросто ужасным вещам, случается в понедельник.       Акутагава приходит в огромный и совершенно непрактичный, по его мнению, особняк Дазая чуть после полудня, потому что именно в этот день Дазай, охмуривший каждую вторую медсестру в их городе своей улыбкой, притаскивает из больницы свежую кровь. Акутагава, предвкушая долгожданный вкус, не сдерживается и облизывается, переступая через порог.       Но, едва сделав шаг, останавливается.       Потому что к привычным запахам пыли, медицинских бинтов и денег («Рюноске, сколько тебе повторять, деньги не пахнут», «Чуя, твой пиджак стоит дороже всей моей квартиры, в вашем доме воняет деньгами») примешивается что-то незнакомое. Что-то незнакомое пахнет грязью и кровью.       Акутагава напрягается, тянет носом и, заранее нахмурившись, идёт в сторону гостиной, привычно огибая весь антикварный хлам, любовно собранный Чуей за последние несколько десятков лет. В гостиной ему открывается настолько невероятная картина, что он от неожиданности встаёт столбом прямо в дверном проёме. На диване — на том самом, на который Дазай запрещал ему садиться лет пятнадцать, объясняя это тем, что Акутагава испортит тонкую ручную работу, — валяется какой-то пацан, раскинув конечности во все стороны. Акутагава критически осматривает рваную и покрытую засохшей грязью одежду, останавливается взглядом на слюнях, которые пацан старательно пускает в подушку, и озадаченно моргает.       С соседнего кресла до него долетает смешок.       Акутагава, позабывший всё на свете, переводит взгляд на откровенно веселящегося Дазая, снова смотрит на неизвестного ему пацана, возвращается к Дазаю и выносит вердикт:       — Чуя убьёт тебя за испорченный диван.       Дазай вздыхает и убирает книгу, которую читал до этого, на журнальный столик.       — Чуя укатил во Францию или в Англию, или куда он там укатил, — он неопределённо машет рукой, и, кажется, этот жест выражает всё его мнение на этот счёт.       Акутагава закатывает глаза и страдальчески думает о том, как же ему не повезло: он надеялся застать Накахару дома, потому что тот хотя бы не действует ему на нервы.       — Вы же уже ссорились в этом десятилетии, — ворчит он, продолжая коситься на пацана, который никак не реагирует на внезапного гостя.       Дазай снова драматично вздыхает, но ничего не говорит, поэтому пару секунд они с Акутагавой молча пялятся друг на друга, а потом эту тишину вдруг прерывает громкое сопение, которое сопровождается попытками пацана перевернуться набок. В процессе он чуть не падает, но всё же ухитряется лечь лицом к спинке дивана и снова затихнуть. И всё это, не проснувшись.       Акутагава, привыкший просыпаться даже от приземлившейся ему на нос пылинки, такому таланту даже немного завидует.       — Это, кстати говоря, что?       Он морщит нос, замечая разводы грязи на драгоценном диване, и беспардонно тычет пальцем в сторону неизвестного ему субъекта. Дазай картинно ахает:       — Акутагава, кто учил тебя манерам! Нельзя показывать на людей пальцем! И это, — он, ухмыляясь, сам тут же показывает пальцем на развалившегося на диване парня, и это, вообще-то, прекрасный иллюстрированный ответ на вопрос о том, кто учил Акутагаву манерам, — не что, а кто.       А вот это на вопрос не отвечает совершенно, поэтому Акутагава глубоко вздыхает и продолжает невпечатлённо смотреть на бывшего наставника.       — Это Ацуши, — сдаётся Дазай, — я случайно поучаствовал в его смерти, пришлось обратить.       Акутагава изумлённо поворачивается в сторону этого самого Ацуши, словно надеется увидеть в нём что-то новое, но видит всё ту же грязную одежду и проглядывающую сквозь неё тощую спину. Ничего примечательного. Абсолютно. Тогда что вдруг заставило Дазая, который за свою довольно длинную жизнь и случайно, и вполне сознательно участвовал в сотнях смертей, обратить парня?       Дазай, если и замечает неприкрытое изумление в его глазах, никак это не комментирует и лишь снова открывает книгу, безошибочно угадывая страницу, на которой остановился.       — Второй положительной, кстати, нет, — флегматично заявляет тот, перелистывает страницу, и, предвосхищая вопрос, продолжает. — Ацуши тоже оказался её любителем, а ты же знаешь, молодой растущий организм требует много крови.       Акутагава давится воздухом от возмущения: мало того, что этот оборвыш валяется здесь, как у себя дома, так он ещё и уничтожил запасы его самой любимой крови. Акутагава уже открывает рот, чтобы разразиться гневной тирадой по этому поводу, но тут взгляд совершенно случайно цепляется за чёрную прядку, запутавшуюся в нелепой неровной чёлке Ацуши, и вместо разозлённого «этот оборвыш» он выдаёт сдавленное:       — Этот тигрёныш!       Акутагава тут же захлопывает рот, клацнув зубами, а Дазай вдруг давится смехом — от неожиданности даже искренним.       — Тигрёныш? — довольно тянет он и снова смеётся, замечая, как мертвенно бледные щёки Акутагавы стремительно покрываются румянцем. — Серьёзно?       Акутагава фыркает, резко разворачивается на каблуках и сбегает — совершает тактическое отступление — на кухню, где в холодильнике хранятся пакеты с кровью. Он распахивает дверцу так, что та чуть не слетает с петель, и усилием воли заставляет себя успокоиться: сердце, которое уже который десяток лет качает украденную кровь, стучит непривычно часто, будто бы Акутагава и не мёртв вовсе. Он достаёт первый попавшийся пакет — если нет второй положительной, то и пытаться привередничать нет смысла, — и выпивает его залпом. Напряжение, которое вот уже пару дней сковывало тело, наконец, отступает: на прошлой неделе Дазай смог принести совсем мало крови, потому что все донорские пункты оказались пусты из-за огромной автомобильной аварии в центре города, и жажда давала о себе знать. Следующий пакет он растягивает и пьёт в своё удовольствие, методично складывая ещё несколько пакетов в контейнер, с которым пришёл.       Он малодушно надеется на то, что этого запаса ему хватит на пару недель, минимум, и за это время ему не придётся видеть ни Дазая, ни тем более Ацуши.       Он плотно закрывает контейнер, расправляет полы плаща, стряхивая с него несуществующие пылинки, и идёт к двери, даже не собираясь заглядывать в гостиную.       — Можешь не провожать, выход найду сам! — кричит он из непонятно откуда проснувшейся вредности и, не дожидаясь ответа, которого скорее всего и не последовало бы, вылетает на улицу.       Не успевает он пройти и половины пути до дома, как телефон — ох уж эти высокие технологии двадцать первого века — услужливо извещает о новом сообщении.       чуя (14:07)       тигрёныш?       Акутагава ругается сквозь зубы и проклинает чёртового Дазая. Ну почему эти двое не могут поругаться, как все нормальные люди? Почему им надо сплетничать обо всём вокруг даже тогда, когда они не разговаривают друг с другом?       Акутагава вздыхает и молча гадает, сколько пройдёт времени, прежде чем то же самое ему напишет Гин.       Новостному каналу «Накахара Чуя», который сообщает свежие новости всему миру двадцать четыре на семь, хватает двух минут. Хотя у Акутагавы есть подозрения о том, что тому хватило и двух секунд, а всё остальное время Гин просто смеялась из-за глупости собственного брата.       гинни (14:09)       тигро- ЧТО       Акутагава ненавидит свою жизнь и понедельники.

*

      Следующий вторник начинается с того, что в его магазин, пока Акутагава аккуратно поливает растущие на подоконнике фиалки, влетает Гин. Именно влетает, потому что его младшая сестра всегда напоминала собой неугомонный ураган. Акутагава оставляет лейку на подоконнике, мысленно напоминая себе закончить с поливом чуть позже, и перехватывает Гин за талию ровно за мгновение до того, как она врезается в стойку с книгами.       Гин счастливо улыбается и, не тратя представившуюся возможность, крепко обвивает его руками и не выпускает из своих объятий ещё минуты две. Акутагава не жалуется, только прижимает её крепче и думает о том, что именно поэтому вторники лучше понедельников.       — Не знал, что ты собиралась приехать, — говорит он, начиная по одной отцеплять её конечности от себя.       — Приехала посмотреть на твоего тигрёныша, — отвечает Гин и заливисто смеётся, увидев выражение лица Акутагавы.       Забудьте всё, что он говорил. Вторники настолько же прокляты, как и понедельники, если не больше, а младшие сёстры и вовсе посланницы ада.       Гин продолжает смеяться и начинает приглаживать растрепавшиеся на ветру волосы, повернувшись к небольшому зеркалу у входа.       — Между прочим, он очень милый парень, — вдруг начинает говорить она. — Я сказала, что ты тоже очень любишь вторую положительную, и он весь засмущался, а потом пообещал поделиться с тобой в следующий раз.       Акутагава не знает, что ему делать. Точнее он знает, что хочет возмутиться, но пока не решил, из-за чего именно: из-за того, что его родная сестра сначала заехала к Дазаю ради какого-то пацана, а не к нему; из-за того, что вообще рассматривался вариант, при котором Ацуши бы не оставил ему второй положительной; или из-за того, что Гин назвала этого тигрёныша «его тигрёнышем».       Он решает поступить благоразумно и начинает возмущаться из-за всего по порядку.       — Почему ты вообще сначала поехала к Дазаю? — он даже не пытается скрыть того факта, что недовольно ворчит.       — Мы с Чуей летели вместе, из аэропорта ехали на его машине, так что я решила заодно заехать и посмотреть на пацана, — Гин пожимает плечами и снова поворачивается к нему. — Не хочешь сходить поужинать вместе?       — Давай, — вздыхает Акутагава, — сейчас только цветы полью. Подожди, Чуя тоже был в Германии? Не думал, что он сунется туда после прошлого раза.       — Он рассчитывал на то, что Дазай тоже так подумает, — хмыкает Гин, и Акутагава слышит, как она начинает не особо заинтересованно листать какую-то книгу. Он оборачивается и тут же недовольно шипит.       — Положи на место, она стоит, как твой дом в Испании, — он, наконец, поливает последний цветок и разворачивается к сестре. — И что, они помирились? Туда уже безопасно соваться?       — Я тебя умоляю, — Гин качает головой и снисходительно улыбается, словно говорит о проделках детей, — Чуя просто тоже хотел посмотреть на Ацуши. Не удивлюсь, если Дазай сегодня будет спать на диване.       С количеством комнат в их доме такое маловероятно, но Акутагава от мысли о Дазае, который скрутился на неудобном диване, довольно усмехается. Разговор о диване вдруг заставляет вспомнить следующий пункт в списке того, из-за чего он хотел возмутиться, и Акутагава тормозит по пути к своей стойке, на которой оставил телефон и ключи от магазина.       — Подожди, а с чего вдруг ты вообще назвала Ацуши моим?       Гин сначала удивлённо поднимает брови, а потом фыркает от смеха.       — Хотя бы ради того, чтобы увидеть твоё лицо при этом.       Акутагава хмурится, но злиться на сестру за сто с лишним лет он так и не научился, поэтому он лишь вздыхает, хватает телефон с ключами и, пропустив Гин вперёд, идёт к выходу.       — Но, если серьёзно, не понимаю, чего ты так взъелся, — продолжает Гин. — Ты же даже не общался с парнем ни разу, видел его только в бессознанке сразу после обращения. Дай ему шанс, он классный.       У Гин всё в мире просто, все люди делятся на классных и на тех, кто не достоин её внимания. Акутагава сдерживает тяжелый вздох и думает о том, что пора бы ему научиться жить так же.

*

      Акутагава решает последовать совету сестры, которая на следующий же день возвращается обратно в Германию, и вечером четверга собирается к Дазаю и Чуе. О своём визите он никого не предупреждает, потому что, во-первых, у них так не принято (хорошим манерам его учил Дазай, так что чему тут удивляться), а во-вторых, Чуя и так завалил его сообщениями самого различного содержания: от размышлений о современном кинематографе до фотографий паука, которого он нашёл под ванной.       Иногда Акутагава не может поверить в то, сколько лет Дазаю и Чуе. С другой стороны, может, не разговаривать друг с другом в таком возрасте это их единственный способ не сойти с ума. Акутагава бы точно чокнулся, если бы его соулмейтом был Дазай.       От одной только мысли об этом он вздрагивает и зябко проводит по рукам, избавляясь от появившегося призрачного ощущения налипшей на них паутины.       Хотя он, конечно, не имеет ни малейшего представления о том, какие возникают ощущения, когда на твоей коже проявляется то, что твой соулмейт написал на своей. К счастью, на его теле за всю жизнь не появлялось никаких непрошенных надписей, пусть Чуя с Гин и утверждают в один голос, что у него всё ещё впереди.       Конечно, ведь сама Гин нашла своего соулмейта всего лет пятьдесят назад, если не меньше. Хотя правильнее сказать, что это Тачихара нашёл её, потому что, как выяснилось потом, после совершеннолетия он каждые два-три дня писал «Привет!» на своей коже, надеясь, что однажды связь заработает, и ему придёт ответ («Подождите-подождите, то есть, не будь она вампиром, моим соулмейтом бы сейчас оказалась семидесятилетняя бабушка?», «Тачи, это реально единственное, что тебя волнует?», «Ну да, а что ещё?»).       А вот Чуе вообще запрещено как-то комментировать ситуацию Акутагавы, потому что сам он нашёл Дазая ещё до того, как узнал, что тот его родственная душа. Акутагава на секунду задумывается о том, кем надо быть, чтобы по собственной воле остаться с Дазаем, даже не зная, что он твой соулмейт, снова вздрагивает и решает больше никогда об этом не думать.       Он заходит в дом (ему каждый раз приходится прикладывать вампирскую силу, чтобы сдвинуть с места огромную входную дверь, которая, кажется, старше него самого) и улыбается, услышав звонкий смех Чуи, доносящийся с кухни. Ему вторит незнакомый Акутагаве голос, который, очевидно, принадлежит Ацуши: с досадой приходится признать, что голос у парня вполне приятный. Акутагава морщится и обещает себе унести эту мысль с собой в могилу.       На кухне горит приглушённый свет над плитой, едва слышно тарахтит холодильник и что-то увлечённо рассказывает Чуя, сидящий за столом и переливающий кровь из пакета в бокал на длинной тонкой ножке. Словом, привычная картина мира для Акутагавы, если бы не белобрысый субъект, сидящий напротив Чуи и восхищённо ловящий каждое его слово.       Акутагава осматривает пацана, который его до сих пор не заметил, и к своему неудовольствию отмечает, что называть того оборвышем больше не получится: одежда на парне новая, чистая и целая. Чуя, наверняка узнавший о его приходе ещё в тот момент, когда Акутагава поднимался по ступенькам крыльца, улыбается уголком губ, словно догадывается о его мыслях.       — Привет, Рюноске, — хитро тянет Чуя, всем своим существованием напоминая лиса, и Акутагава обречённо закатывает глаза. Напомните ещё раз, почему Накахара его любимчик из их дуэта с Дазаем?       Ацуши дёргается, весь неловко подпрыгивает на месте и оборачивается, чуть не свернув себе шею в процессе (Акутагава едва сдерживается, чтобы не цокнуть сочувствующе языком: он не понаслышке знает, как неприятно сворачивать себе шею) и замирает. Акутагава, не зная, что делать, замирает в ответ.       У Ацуши и правда оказывается странная косая чёлка с чёрной прядью в ней, тощее телосложение, которое не спасло даже становление вампиром, и какие-то невероятные глаза. Пытаясь рассмотреть их цвет в полумраке кухни, Акутагава и сам не замечает, как откровенно залипает.       Так они и рассматривают друг друга в тишине, пока Чуя тихонько не прыскает от смеха.       Они оба дёргаются от неожиданности, от чего Чуя смеётся только сильнее, и Акутагава, нахмурившись, садится за стол, краем глаза замечая покрасневшие кончики ушей Ацуши.       — А Дазай где? — спрашивает Акутагава, надеясь сразу увести разговор в относительно безопасное русло и сгладить неловкость.       — Понятия не имею, — Чуя машет рукой, в точности зеркаля движение самого Дазая неделю назад, — может, вешается где-нибудь.       Акутагава давит в себе вздох: значит, до сих пор не разговаривают. Как малые дети, ей-богу. К счастью, это не его проблемы.       — Свежая кровь осталась? — спрашивает он, и сам чуть не подпрыгивает от неожиданности, когда Ацуши подлетает со своего места и в мгновение ока оказывается у холодильника.       — Гин сказала, что ты любишь вторую положительную, — начинает пояснять Ацуши, доставая из холодильника пару пакетов. — Вот, Дазай вчера принёс новую.       Парень протягивает ему его любимую кровь и застенчиво улыбается, и у Акутагавы что-то колется где-то в районе совести. Он кивает, берёт пакеты и что-то бубнит себе под нос.       Ацуши озадаченно моргает.       — Это он сказал «спасибо», — фыркает Чуя и качает головой. — Ничего, ты со временем научишься расшифровывать сигналы, которые Рюноске подаёт миру.       Акутагава показательно закатывает глаза, о чём жалеет в следующую же секунду, когда Чуя говорит:       — Эта склонность к излишнему драматизму в тебе от Дазая.       Пару секунд Акутагава раздумывает над тем, чтобы напомнить кое-кому о том, кто недавно укатил в Германию, чтобы оттуда было проще не разговаривать с Дазаем, но сдерживается и вместо этого выдаёт недовольное:       — Прекрати делать вид, что мы с Гин ваши дети.       Чуя в ответ на это флегматично пожимает плечами.       Ацуши снова краснеет кончиками ушей, и Акутагава аккуратно косится на это явление и делает вид, что не замечает, как Чуя ему подмигивает.       Может, с осторожностью думает Акутагава, этот тигрёныш не так уж и плох.       Через пять минут Ацуши по дороге в гостиную сносит огроменную вазу, и Акутагава забирает все свои невысказанные слова назад.

*

      В следующие несколько недель Акутагава видит Ацуши всего пару раз, когда забегает к ним за очередной порцией крови. Он охотится за редким изданием одной книги и уже почти договорился о сделке, поэтому ему не до всяких там тигров-оборвышей, которые очаровательно краснеют каждый раз, когда его видят.       Так, стоп.       Акутагава мотает головой, мысленно приказывая себе отставить все эти «очаровательно» и иже с ними от греха подальше, и снова окунается в работу.       За это время он даже забывает, почему его вообще изначально раздражал Ацуши, а потом ему звонит Дазай.       — Здравствуй, Акутагава! — восклицает тот в трубку, и Акутагава морщится: никогда ещё такой показательно жизнерадостный Дазай не приводил ни к чему хорошему.       — Что?       — Ты как всегда многословен, — снова разливается соловьём Дазай, — но я звоню по делу. Понимаешь, Ацуши оказался куда способнее тебя…       Ах, вот оно что. Знакомое раздражение поднимает свою змеиную голову, и Акутагава даже позволяет себе с облегчением выдохнуть, обрадованный его возвращением. Он, конечно, осознаёт, что по всем законам злиться ему стоит лишь на Дазая, а несчастный Ацуши ни в чём не виноват, но Акутагава достаточно взрослый мальчик, чтобы признаться самому себе в том, что рациональностью в его действиях и не пахнет.       — …и уже готов выйти в люди и никого не сожрать, — несказанное «в отличие от некоторых» Акутагава с чистой совестью игнорирует, потому что только Дазай виноват в том, что его методы обучения когда-то оказались полным отстоем, — но и я, и Чуя сегодня заняты, поэтому я подумал, может, ты бы мог проследить за ним? А то мало ли что, а я бы не очень хотел разбираться со СпецОтделом.       В конце предложения его голос заметно холодеет, и такого Дазая слушать куда привычнее и комфортнее, чем радостного. Акутагава закономерно собирается возмутиться и заявить, что не записывался в няньки, но тут Дазай достаёт свой главный козырь:       — А я взамен уговорю Куникиду продать тебе ту книгу.       От обречённого вздоха у него со стола улетает бумажка с телефонным номером одного из заказчиков.       — Обещаешь?       — Когда я обманывал кого-то в сделках, — фыркает Дазай и отключается, не сообщив больше никакой полезной информации.       Акутагава бы так, так сильно хотел его ненавидеть.       дазай (19:13)       сходите в парк или в кафе

акутагава (19:14) предлагаешь закинуть пацана в самое пекло?..

      дазай (19:14)       во-первых, как я и сказал, он способный       во-вторых, если бы я хотел закинуть его в пекло, я бы предложил общественный транспорт       Акутагава кривится при мысли об общественном транспорте, поднимает упавший листок, хватает ключи, надевает пальто и выходит из магазина, не забывая поставить его на сигнализацию.       Вообще, Акутагава, бережно охраняющий своё раздражение, ничего не ждёт от этого похода, он лишь надеется на то, что ему не придётся стаскивать Ацуши с холодного трупа какого-нибудь несчастного туриста, от которого слишком притягательно пахло второй положительной.       Но всё его раздражение исчезает с первой космической скоростью, как только радостный Ацуши выбегает ему навстречу и, затормозив в метре, глубоко вдыхает вечерний воздух так, словно последнее столетие провёл в сырой темнице.       — Пойдём уже, — ворчит Акутагава и, подумав, неуверенно добавляет, — тигрёныш.       Ацуши открывает рот то ли от удивления, то ли собираясь спросить, когда его успели записать в ряды полосатых, но Акутагава пафосно разворачивается, хлестнув длинным чёрным плащом по ногам, и начинает шагать вперёд. Покрасневшие уши Ацуши он, к счастью для своей нервной системы, не видит.       В парке действительно полно народу, но запахи различных сладостей чудесным образом перебивают человеческие, так что Акутагава не сильно волнуется за Ацуши, тем более тот и правда, стоит признать, способный. Да и вампиризм ему неожиданно к лицу.       Или, может, он просто наконец-то перестал походить на тощий скелет. Акутагава не уверен.       Но Акутагава сейчас вообще не способен на то, чтобы быть уверенным в чём-то, потому что Ацуши, очевидно соскучившийся по цивилизации и хотя бы иллюзии свободы, радостно кружится вокруг себя, пытаясь одновременно рассмотреть всё вокруг: и колесо обозрения, и ларьки со сладостями, и детей, бегающих друг за другом, и бродячего пса, прибившегося к какой-то влюблённой парочке.       Акутагава рассматривает Ацуши.       Тот так открыто улыбается, словно готов полюбить весь мир, и Акутагава не видел такого уже, наверное, сто лет. Среди его знакомых кругом одни закоренелые прагматики, циники и эгоисты, поэтому Акутагава смотрит на Ацуши и видит что-то невероятное. Что-то, во что хочется верить.       Акутагава робко улыбается этой мысли и тоже вдыхает полной грудью.